Текст книги "Снег на Рождество"

Автор книги: Александр Брежнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 27 страниц)

– Нет, это не «темнота» его украла, а биополе. Видно, в этом рояле было что-то полебиотическое.

От этих ее слов Иван так и опупел. Любого он мог ожидать от нее ответа, но чтобы такое отчебучить. «Или у меня не все дома, или же у нее… – подумал он и тут же заключил: – А может, от переживаний у нее плохо с головой стало. Вот, вот, стала она к стене и стоит озабоченно, и так глядит, словно меня здесь нет». И услыхав ее голос, он, вздрогнул:

– Я, кажется, видела тех людей, которых ты подозреваешь… Они недалеко отсюда роют колодец… – и замерев на минутку, она прислушалась, а потом сказала: – Слышишь, это их лопаты стучат. Они сильнее нас, они живую воду ищут, они не то, что мы, они хотят исцелиться… Ты понял, они хотят исцелиться, ведь это же здорово, взять вдруг и исцелиться от всего плохого. Нам бы надо вот так бы, как и они. Да мы, наверное, теперь и не сможем. Слишком погрязли мы в грехах, слишком запутались. И все потому, что им холодно, а нам тепло. А еще беда в том заключается, что мы не чувствуем, как им холодно и одиноко.

Иван, потирая рукою лицо, восторженно смотрел на нее. Он не мог уловить и понять смысл всех ее слов. Зато он начинал чувствовать, что попадает под влияние ее биополя. Мысли ее овладевали им. А ее чувственность раскаляла душу. И от этого ему становилось славно и хорошо.

– Я могу с тобой об заклад побиться, что это не они рояль украли, а виновато биополе.

Эти слова Лиля произнесла с такой убедительностью, что Иван поверил ей. Ему хотелось еще поговорить о пропаже рояля. Но не было прежних сил. Какая-то приятная нежная истома словно накатила на него. Она пьянила. Он засмеялся. Ощущение было таким, словно у него перестало биться сердце, а он все равно был жив. За окном кружились снежинки. А на яблоневой ветке сидел снегирь. Лаяла собака. И где-то жалобно мяукал котенок.

– Где это я?.. Где это я?.. – прошептал он, и ему стало немного совестно за себя – вот он богатырь-мужик и не может понять, что это с ним происходит средь белого дня.

Ее теплые руки нежно заскользили но его лицу. Она ему что-то говорила. А он знай долдонил:

– Лиля, а можно я тебе в ножки поклонюсь.

– Великолепно, великолепно… – зашептала она, и он чувствовал, как ее губы прикасались к мочке уха. – Ты тоже, оказывается, полебиотик, полебиотик до самого дна…

И от радостного волнения, все еще переполненный неразрешимым недоумением, он бил ножками по полу и целовал ее в щеку.

– Лиля, а ты мне сразу понравилась!

– Знаю, знаю, – шептала она, рассматривая его.

И его душу, и его тело таинственно и неслышно несло к ней.

– Ты самая изящная женщина.

– Сумасшедший, какая женщина, ведь я девочка.

– Хорошо, пусть будет девочка.

Ну а что дальше с ним было, он ничего не помнит…

– Странное приключение, – сказал он ей рано утром и потянулся. А затем замер. Она, видно, встав намного раньше его, стояла перед ним в длинном платье, в белых лайковых перчатках и в перламутровых туфельках. На широкополой, белоснежной шляпке, на вид очень хрупкой, алела настоящая роза.

И глядя на нее, он вновь будто опьянел. Легкая и стройная, она с улыбкой посмотрела на него и сказала:

– Я люблю каждый месяц за кого-нибудь выходить замуж. Ты не представляешь, как это здорово. Свадебное ощущение самое светлое. В нем много жизни, страсти и мечты, – и с трепетной нежностью приподняв фату, добавила: – И не улыбайся, пожалуйста. Сейчас ты, женившись на мне, не сразу забудешь меня. Пусть даже эта свадьба для нас будет условной. Итак, мой милый друг, да здравствует свадьба! Ты любишь меня, а я тебя.

Ее идея показалась ему очень красивой. Он живо встал. И она, смеясь, прижалась к нему головой. А затем включила свадебный марш. И быстренько надев на него фрак и цилиндр, подвела к стене, которая абсолютно вся от пола и до потолка была увешана фотографиями.

– Сто шестьдесят два раза я выходила замуж. И всех мужчин, с которыми эта торжественная процедура у меня происходила, я до сих пор люблю! Некоторые и сейчас приезжают ко мне, некоторые не приезжают. Но это не главное. Пусть иные уже и не помнят меня. Зато я их помню.

В комнате было сумрачно. Но Иван внимательно всматривался в фотографии. Кого здесь только не было. Короче, мужчины были всех статей и возрастов. Худые, толстые, бритые, лысые, длинноносые, остроносые, старцы и совсем юнцы.

– Ты у меня сто шестьдесят третий… – прошептала она и попросила Ивана зажечь свечи. Отбежав, Лилька взвела рычажок стоящего у окна фотоаппарата и, вернувшись к Ивану, так прижалась к нему, словно она замерзла, а он был батареей парового отопления.

– Смотри не в объектив, а на меня. Ну, а сейчас прикоснись кончиком моего пальца к кончику моего носа и улыбнись, одновременно щупая другой рукой мою спину. Кости старые у меня, и их надо поразмять, – засмеялась Лилька, и так ловко изогнулась перед Иваном, что того бросило в пот. «Не дай Бог, жена фотографию увидит…» И рука его со спины поползла вниз. Но не успел он ее убрать, фотоаппарат сработал, и молодожены запечатлелись на пленке так, как Лилька и хотела. Ну а после они танцевали вальс и клялись жить дружно, любить крепко и ни в коем случае не изменять друг другу. И если поначалу, особенно во время фотографирования, Иван слегка сдрейфил, то затем он постепенно втянулся в это чудное мероприятие. И вскоре процедура ему так понравилась, что он вместо одного дня задержался у Лильки на целую неделю. На седьмой день, провожая Ивана домой, Лилька сунула ему «липовую» справку, в которой было написано, что Халтуркин Иван с такого-то и по такое-то находился на стационарном лечении по поводу ушиба головы. Внешний вид Ивана соответствовал диагнозу. Синяя шишка на лбу не уменьшилась, а, наоборот, даже увеличилась.

– А ты ко мне через месяц придешь? – спросила его на прощанье Лиля.

– Зачем? – пробурчал он.

– Как зачем? А вдруг ты на мне вторично захочешь жениться.

Он раскрыл рот, с удовольствием хмыкнул. А она, вздохнув, опустила глаза. А когда подняла, то слезы долго держались на ее ресницах. Она грустно следила за ним до тех пор, покуда он не скрылся в лесу.

Митрохе с утра до вечера и эту неделю и следующую было велено пилить дрова для блатняков. Примерно кубов около тридцати следовало заготовить. Солнце светит ярко, но мороз свирепеет. Неспокойный и жадный до людского тела, он жалит Митроху. Но это только поначалу работы ощущает Митроха, как стыло в лесу. А стоит ему десять берез повалить, и он скидывает полушубок. Оставшись в одном ватном жилетике, кричит: «Ну, браток, теперь посмотрим, кто кого!»

Неизбалованные отдыхом ошершавленные его ладони так впились в рукоятку бензопилы, что, кажется, они вросли в нее, как врастают березовые корни в землю. Пила трясется, рвется, дрожит. И все это передается через Митрохины руки в тело. Другой, подержав такую пилу минут пять, тут же оставит ее, чтобы отдышаться. Но Митрохе не привыкать, и пиловая трясучка, почти столь же гибельная, как трясучка отбойного молотка, ему нипочем. За долгие годы работы в лесничестве тело Митрохи привыкло мучиться. Не одна рубаха сопрела на спине. И не одна пара сапог истерлась. А сколько ватных жилетов полопалось на его груди. Эх, да разве все перечислишь. Занятой делом голове не до счета. И кажется Митрохе, что никакая смерть не возьмет его. Он увлекается работой до отключки. Зачерпнув в руку слежавшегося снежку, он потрет им лоб, щеки, и глядишь, вновь посвежеет, и усталости, так упорно до этого напоминающей о себе, как и не бывало.

С облегчением вдруг зазвенит и завизжит бензопила, и Митроха в радости прокричит: «Ах ты, соловушка моя, пила…» – и отбегает в сторону. И огромная береза, на прощанье махнув небу макушкой, тут же с шумом падает.

Топор у Митрохи маленький, но до того острый, что он может сбрить на своем подбородке щетинку. Заглушив бензопилу, он достает его из-за пояса и, поплевав на руки, начинает освобождать ствол от веток. Бьет его мощно, сильно, только щепки успевают отлетать.

Настроение у него сегодня «морковное», это значит хорошее. Деревья валятся легко, бензопила не подводит, топор тоже… И лишь иногда Митроха натужно как-то вздыхает, задумчиво смотрит вдаль, нет, не туда, где начинается дорога, а на высокую горку, за которой дымится станция. Он вдруг возьмет и прижмется к еще не срубленному дереву, и вот так молча простоит минут пять. Более тридцати лет он работает в лесничестве. И никогда особо ни о чем не задумывался. А тут тебе на-ка, вдруг мыслишки разные колупать мозги стали. Да о чем задумался, о «темноте» какой-то. Вот и сегодня он тайком от всех повезет на санках дрова к станции, сложит их под станционную лестницу и, словно сделав какое-то славное дело, успокоится.

«Как трудно понять самого себя, но еще труднее понять других людей…»

Порой он все никак не уразумеет, ну почему он вдруг ни с того ни с сего начал возить на станцию дрова. Никто ведь не возит, а он возит. И почему эта «темнота» так зазанозилась в его сердце? Ох, и ноет же оно у него при виде ее. И тогда возникает такое ощущение, словно не они чем-то обделены, а он обделен. И не просто обделен, а на веки вечные. «Когда это только кончится», – вздыхал Митроха, морща лоб. Левый глаз его начинал дергаться – нервный тик…

Он подошел к бензопиле и, осмотрев ее внимательно, протер. Однако заводить передумал. Прислушался. Легкий ветерок прошумел над головой и утих. Где-то скрипнула ветка. Затем что-то пискнуло. На станции вдруг по-детски жалобно свистнула электричка. «Небось у переезда кто-то дорогу ей перебежал. А может, просто машинист предупреждает». Достав папироску, он закурил. А затем взгляд его вновь уперся в горку. Желваки взбухли и задвигались. Продолжая в каком-то удручении размышлять, он чистой тряпицей вытер пот со лба и с носа. Стыла грудь, стыли плечи. И солнце, осветив его всего, осветило и слюнку на его верхней губе.

«А может, мне просто кажется, что есть «темнота», а на самом деле ее нет. А есть одно ощущение, развившееся от страха из-за того, что я раньше обирал людей. Или, как говорят в народе, совесть заговорила! Хорошо, но если бы «темнота» не существовала, то дрова, которые я ложу под станционную лестницу, не исчезали бы. Отсюда выходит, что «темнота» не фантазия и не видение, а она существует в нашем поселке. И вся эта ее беготня по зимнему морозцу находится в прямой зависимости от дров», – и докурив папиросу, Митроха кинул ее в снег. На горке он никого не увидел.

«Небось попрятались…»

И он, лихо крякнув, завел бензопилу. Березы были одна толще другой. Но он валил их, как и прежде, легко и ловко, от удовольствия лукаво щуря глазки. Вдруг пила его заскрежетала. Кое-как допилив березу, он посмотрел на срез, случайно не гвоздь ли был вбит в дерево. Но каково же было его удивление, когда он увидел в березе пули И не одну, а пять. Чуть-чуть помятые и подкислившиеся, они давным-давно, еще, видно, с войны, ранив нежную березку, застряли в ее стволе. Видно, молоденькая она тогда была. Это сейчас оплыла и потолстела. Даже Митрохе не обхватить ее ствол. Заросли и пулевые пробоины.

Выковырнув пули, Митроха положил их в карман. А после, словно кого-то поминая, снял шапку. Глаза его, до этого боевые и суетные, вдруг наполнились скорбью. Шершавый потный затылок его отяжелел. Митроха сник и утих. Лишь пальцы рук его едва шевелились.

Митроха воевал. Он был морским пехотинцем. На войне погибли три его брата. Мать убили немцы. Отца сожгли в концлагере. И поэтому эти свинцовые пули, неизвестно как оказавшиеся в березе, всколыхнули его душевные раны. О войне он не любил говорить. И если кто спрашивал его о ней, он отрешенно произносил:

– А че о ней вспоминать. Время это перезрело, а раз перезрело, то и нечего о ней вспоминать. – А потом судорожно вскрикивал: – Идиоты, и кто только придумал эту войну… – И долго после этого не было ему покоя. И глаза днями не высыхали от влаги. И его волновало тогда то, что он, может, понапрасну живет. То есть, а вдруг он всем этим своим мелочным существованием не оправдал надежды тех, кто погиб.

От тоски и от своей какой-то беспомощности он уйдет в лес и, бредя в глубь его, начнет с жадностью раздвигать по сторонам ветви деревьев и кустарников. Словно родные его живы и их не убило. Просто они в лесу заблудились, и чтобы помочь им выбраться, Митроха идет им навстречу.

– Ну не нашел?.. – тихо спросит его жена Полина, когда он весь грязный и оборванный поздней ночью вернется домой.

– Не сегодня, так завтра найду…

О чем только не переговорит в эти минуты Митроха со своей женою. Все расскажет и все объяснит о прошлом своей семьи. И вроде легче от этого делается на его душе. Словно он побывал дома и увидел отца, мать и братьев. А утром встанет он, и опять не хватает чего-то.

«За что их убили, ведь они никого не обижали. Может, за то, что шибко ласковые были. Ох, мамочка родная, как же мне теперь без тебя. Один я. Бандит я, что ли, какой или изверг. Ну за что меня Бог наказал», – и в каком-то удручении Митроха, выйдя из дома и не смотря на плачущую Полину, вновь отправлялся в лес.

Ох, до чего же горька жизнь. Так горька и так строга. И некому пожаловаться. И никто не поможет.

Пять свинцовых пуль. Как они оказались в стволе березы? Может, за стволами укрывался партизан? И немец остервенело стрелял. Как жаль, что березу, которая, может быть, кого-то спасла, он спилил. Присев на упавшее дерево, Митроха нежно погладил его рукой. Морозная кора кое-где с налипшим снегом засветилась на солнце серебром.

Раненая береза. Столько лет прошло. И никто не знал, что она раненая. Митроха, встав, достал из кармана пули и бросил их в снег. И пять черных точек в снегу напомнили леснику Севастополь. Взвод Митрохи отступает. И лежат на снегу убитые матросы вниз лицом и руками на восток. Молоденькие ребята в новеньких тельняшках, и часу не провоевав, тут же полегли.

Тогда ему не было страшно. А здесь вот, через столько лет, вспомнил, и стало страшно.

Вдруг Митроха с напряжением осмотрелся по сторонам. Он сглотнул слюну раз, другой. И зачерпнув руками снег, стал жадно есть его. Он вновь оглядел лес и прокричал:

– С этого дня я не буду блатнякам и чинушам пилить лес. В государственный карман научились залезать, – и, схватив пилу, он в бешенстве продолжал орать: – Сволочи, гады. Добьем и вас.

И зашагал домой. Словно и не работал, словно и не устал. Мужественное лицо его было красиво. Грудь вздымалась. И взгляд был гордым и смелым.

– Полина, – придя домой, сказал он.

– Чего тебе? – спросила та тихо его.

– Как ты считаешь, мы сможем с тобой без блатняков прожить?

– Конечно, – прошептала она и принялась стаскивать с мужа сапоги.

– Вот умница, вот умница. Если бы не ты, я пропал бы…

Сообщение о появлении в Дятловском лесничестве какой-то «темноты» обозлило главного инженера центральной станции защиты лесов, вечно молодившуюся Фису. Ее прозвали Кисой за то, что она, уж очень как-то добренько и простенько растягивая губки, всем улыбалась. Однако хитрее ее, наверное, никого и не было на белом свете. Все свои действия и решения она скрупулезно просчитывала. И всегда любила действовать по плану, составленному заранее. Маленькая, худенькая, разнаряженная и накрашенная, вышедшая вторично замуж – на этот раз за майора, она всякую там деревенскую голытьбу ненавидела.

– Вечно спят, ничего не делают… А жить с шиком хотят. Вместо того, чтобы учиться, познавать мир с его неисчерпаемыми сокровищами культуры, Яшкины лесники режутся в карты или поют такую похабщину, от которой любого интеллигентного человека коробит… А теперь вот жалобу накатали, да не одну. Один безграмотнее другого… «…Действия пенсионеров можно расценить как противоречащие морали. И если вы не приедете и не успокоите их, то беготне их не будет конца. А еще они кого угодно сведут с ума, потому что решили, что они правы, а мы, то есть лесничий с лесниками, нет. Родом они из околодятловских деревень. Не работают. Получают пенсии. При встрече не здороваются и «спасибо» не говорят. Словно в их душе обида погорчее нашей. Приезжайте, товарищ главный инженер, поскорее приезжайте. А то запутались мы, ох как запутались. Темнота надвигается.

По поручению лесников – лесник Митроха. Простите за плохой почерк. За окном ночь. Глаза слипаются. И ужас как спать хочется».

Уже в электричке Фиса вдруг подумала: «А случайно не спутано ли лесничество?» И перепроверила адрес. «Нет, все правильно, Дятловское, Яшки Малярова лесничество, по заготовке древесины оно в районе на первом месте. И вот тебе на, ни с того ни с сего «темнота». Не анонимка там какая-нибудь, а самое что ни на есть настоящее письмо, с подписью и числом, и с предупреждением, что если не разберутся, то копия будет отправлена в министерство».

Фиса вздохнула, затем зевнула и, положив письмецо в сумочку, ноготком ковырнула ледок на оконном стекле. Душа бунтовала. Она собиралась недельку отдохнуть со своим майором на лыжной базе. В последнее время она хоть и ничего не делала, но почему-то уставала. Зима, возраст, видимо, сказывались.

Электричка на подъемах дрожала, и Фиса одиноко сидела в полупустом вагоне и поеживалась от холода.

«Ох и распустился же народ… – продолжала думать она и, доставая зеркальце, то и дело вытирала влажные губы. – Что же там у них случилось?.. А может, и нет в лесничестве никакой «темноты», и все это Митроха и его товарищи придумали. Описаны ведь в литературе случаи, когда работяги после тяжелого физического труда галлюцинируют, и они во сне видят, что рубят, пилят, корежат лес.

А может, все это мне кажется? Жалобы никакой нет, и этой электрички, и морозной погоды. Чехарда какая-то за несколько месяцев до весны…» – и вздрогнув, Фиса достала из сумочки письмо и в который раз перечитала его.

– Станция Картузы… – услышала она звонкий голос, и сердце ее сжалось.

Быстренько застегнув пальто, она вышла в тамбур. И здесь увидела трех почти одинаковых мужчин с какими-то потерянными, грустными глазами. У каждого в руках было по вязанке дров.

Наконец, двери с шипеньем раздвинулись, и Фиса вышла на платформу. Трое мужчин перемахнули через железнодорожное полотно и, не оглядываясь, что есть мочи побежали в открытое чистое поле.

– Кто это? – спросила она лепившего снежную бабу мальчика.

– Как кто? – удивился тот. – «Темнота»…

И, не поправив спавший с головы платок, она замерла. Однако мальчишка, глядя на нее, засмеялся:

– Ну, тетя… ты, видно, первый раз у нас… – и пульнул снежок под колеса отходящей электрички.

Фиса, прикрыв сумочкой от ветра лицо, пошагала по замерзшим колеям в сторону Дятловского лесничества. А там ее уже ждали все лесники во главе с Яковом Маляровым. Митроха, все это время карауливший у станции электричку, в которой она должна была приехать, примчался в лесничество ободренный. С трудом отдышавшись, он выпалил:

– Все, братцы. Киса приехала…

– А ты точно ее видел?.. – переспросил его Яшка.

– Слава Богу, я не слепой… – с обидой выпалил тот.

– Ладно, хватит ныть… – одернул его Яшка и, позвав бухгалтершу Зину, велел выставить на стол огромный торт, который он специально заказал рано утром в местном буфете. – Знаем мы эту твою Фису… – добавил Яшка и опасливо глянул в окно, не показалась ли та на горизонте. – С ней по-хорошему, и она по-хорошему. А стоит чуть-чуть не по ее… так она тут же начинает злиться… – и подойдя к молчаливо сидевшим в углу лесникам, произнес: – Я приказываю вам всем без исключения исполнять любое ее желание…

– Поняли… – хором ответили лесники.

Яшке пришлось для подстраховочки Фису вызвать. Баба она дельная, мигом порядок наведет. Ведь лесники каждый год берут денежки с пенсионеров, а дрова им не везут.

Зинка принесла флакон одеколона и поочередно подушила всех лесников.

– Да что мы – бабы?..

– Да нет, это ради Фисы… чтобы покультурнее ее встретить…

И Яшка, глядя на них, улыбался. Рядом с ним у стола сидел Митроха с заверенной в поссовете у местного нотариуса копией письма, которое он неделю назад отослал Фисе.

Митроха для крайнего случая прихватил все свои грамоты, да и жена, она работала в лесничестве уборщицей, на случай беды заступится за него. Уж чего, чего, а она у него бойкая.

– Идет… – первой прокричала Зинка, и все тут же вскочили точно по команде.

– Где она?.. – бросился к окну Яшка.

– Да вон, вишь, у горизонта точка… – торопливо прошептала Зинка.

– А вдруг это не она?..

– Она самая… – спокойно произнесла бухгалтерша и добавила: – Кроме нее, другим у нас делать нечего… Неприемный день есть неприемный.

– Учтите, приветствовать будем хором… – выдохнул Яшка. – Да здравствует Фиса Фирсовна!.. Ура! Ура-а! И как полагается, реверансик, да не забудьте при этом головные уборы снять…

– Если надо, все снимем… – успокоили его лесники.

– Полушубки снимать не полагается… – одернул их Яшка. – А головные уборы снимать полагается, хорошо еще при этом ручки приложить к груди, чтобы приветствие посолиднее вышло и поинтеллигентнее. Поняли меня, орлы…

– Поняли, товарищ начальник… – успокоили его лесники и задрожали, когда увидели Фису. Она поднималась по тропке, ведущей к крылечку дома, в котором они сидели.

– Торт порезан?.. – торопливо спросил Яшка Зинку.

– Да…

И в это время в дверь постучали.

– Да, да, пожалуйста, входите… – ласково протянул Яков, сжимая перед собой томно руки.

Дверь открылась, и в комнату вошла Фиса, свежая, румянощекая, пахнущая снегом и морозом.

– Да здравствует Фиса Фирсовна! Ура! Ура-а! – гаркнули хором лесники и вместо того, чтобы снять с голов шапки, они упали перед ней на колени и уперлись лбами в половые доски.

– Что это значит?! – вспыхнула Фиса. – Я приказываю вам всем встать. Слава Богу, сейчас не каменный век и не времена рабства…

Лесники в смущении поднялись и, сняв с себя шапки, стали ими вытирать лбы.

– Фиса Фирсовна, понимаете, мы все это искренне… – торопливо начал Яшка и приподнял газетку со стола. И тут Фиса увидела торт с огромной розой в середине.

– Угощайтесь… – пролепетал Яшка, поправляя волосы на затылке и приподнимая голову кверху, он боялся измять подбородком свой галстук. И от этого вид у него был не мечтательный, а крайне серьезный.

– Приглашаем к столу!.. – дружно гаркнули лесники, и Митроха, отделившись от всех, на белом блюдечке с розовой каемочкой преподнес Фисе серебряную вилочку и серебряный ножичек. Руки у него дрожали. Пот оросил его лоб. Но зато он походил на официанта из первоклассного ресторана.

– Хорошо, пусть будет по-вашему… – улыбнулась Фиса, она любила, когда за ней ухаживали, и, усевшись в кресло, которое ей торопливо подставил Яшка, сказала:

– Я так рада, что мне вновь посчастливилось увидеть вас… – и очень внимательно осмотрев прижавшихся друг к другу лесников, улыбнулась.

А те смотрели на нее так, словно ее впервые видели. Когда она отвернулась, то лесник Кошкин прошептал:

– А вы знаете, ребята, что это не какая-то там Фиса, а… Короче, я ее в позапрошлом году видел в нашем психдиспансере, когда брал для работы справку-допуск… Те же ручки незагорелые, тот же носик и веснушки, ну, а на ушах возле мочек выщерблинки…

Кто-то выпучил от страха глаза.

– Не хватало нам еще психиатров… А что, она вылитый врач, я один раз по телевизору ее видел… – и вздохнул. – И зачем мы только на колени перед ней становились. – И Митроха вздохнул: – Как же так, вызывали специалиста… – И от рассеянности, а может, и от волнения он взял да сел вместо стула прямо на пол.

Но ни Фиса, ни Яшка поначалу не заметили этого. Они уплетали торт. И когда Фиса попыталась протянуть под столом ноги, то на что-то наткнулась. Нет, это не Яшкина была нога, Яшка сидел за столом боком, он всегда так усаживался перед начальством, ибо подобная поза свидетельствовала о том, что он человек крайне стеснительный и неловкий.

– Собака… – взвизгнула Фиса.

– Да никакая это не собака… – спокойно пояснил Яшка и, чтобы успокоить Фису, подал ей стакан воды. А потом вдруг гаркнул: – Митроха!..

– А-а…

– Ах, растуды твою туды… Это еще что за баловство… Тебе на полу захотелось рассесться, а мне, может, наголо раздеться.

Митроха, скрадывая взгляд, поджал под себя ноги и, указав на Фису, произнес начальнику:

– Я просил приехать специалиста, а приехала – психиатр.

Фиса, не сдерживая себя, рассмеялась.

– Как приятно слышать, если тебя в первый день приезда называют инженером человеческих душ, душеведом. Короче, специалистом, раскладывающим все по полочкам…

Носик ее раскраснелся, и она потирала его указательным пальцем стеаринового цвета. Это Митрохино заявление Фиса приняла как шутку.

Митроха, стыдливо поднявшись с пола, отряхнулся.

Яшка, точно пришибленный, изредка пожимая плечами, смотрел на всех, не осознавая, что же происходит на самом деле. Из оцепенения вывела его Фиса:

– Ну и лесники у вас… – и как ни в чем не бывало копнула вилкой торт.

И Яшка по-лисьи замигал глазами и захихикал.

Когда принесли самовар, Маляров велел всем лесникам достать из карманов свои стаканы и пить чай. Чай был ароматный, крепко заваренный. Лесники пили его без сахара, так вкуснее он им казался. Чай взбадривал их, освежал. Единственная баночка с медом стояла перед Фисой, и она с жадностью его ела.

– Кошкин, твой это мед?.. – спросил Яшка.

– Мне просто показалось… – буркнул было тот.

– Тогда, может, и «темнота» тебе показалась?.. – хмыкнул Яшка.

Митроха вздрогнул. Фиса перестала пить чай и внимательно посмотрела на Кошкина. Тот крякнул и вдруг вскочил. Искривленные губы его задрожали.

– Фиса Фирсовна… – воскликнул Кошкин. – Помогите. Мы в долгу не останемся. Если надо, и баньку вам сварганим, а заодно и домик, одно загляденье будет. Мне лично сейчас всего и пересказать нельзя, очень трудно. Короче, замучила нас вконец эта «темнота». Из-за нее у нас и работа не клеится. Христа ради, Фиса Фирсовна, помогите. Женщина вы хорошая… Я не один раз, да и другие ребята тоже, обращались к «темноте». А она с нами даже знаться не хочет. Словно мы не люди, а так себе, второсортица.

– Правильно он говорит… – хором поддакнули лесники. – Дело говорит, – и загалдели: – А теперь пусть выступит Митроха. Он от нашего имени письмо написал…

Яшка молчал. Он жадно курил. Остатки торта с малиновыми ягодками, банка меда, все, ну абсолютно все, было ему теперь до лампочки.

– Вам покажется, что все это выдумано… – начал Митроха, нервно сжимая и разжимая пальцы. – А оказывается, нет… «Темнота» существует на самом деле… Я лгать не привык. У меня даже список есть, основных, так сказать, десять человек… Братцы, ведь для чего-то они себя так ведут… И не в их самолюбии, и не в их упрямстве дело, а в чем-то другом. Поверьте мне, – он запнулся. – Нет прохода… – подкупающе торопливо произнес он и, словно застыдившись, прикрыл ладонью глаза. – Ох, и доконали же они нас своей этой честностью, ох и доконали.

Лесники плотной стеной стояли за его спиной. И почти у каждого выражение лица соответствовало этой фразе.

– Чудаки, да разве это беда… – рассмеялась вдруг Фиса.

И эта ее легкая улыбка вдруг умиротворила всех. Мужики радостно зашушукались: «Вот баба, так баба! Настоящий, видно, спец!» И лишь кто-то за спиной Кошкина ехидно прошептал:

– Хе-хе… Еще дело не сделано, а вы уже цену объявляете. Не по-русски, не по-русски. «Темнота» – не осина, а явление, так что, прежде чем бабу прославлять, надо бы полюбопытствовать, на что она способна. Хе-хе…

Митроха даже вздрогнул. Остальные, в том числе и Яшка, завороженно смотрели на обворожительную Фису.

Огромный лесник, похожий на медведя, томясь своим естественным мужским чувством, сладко спросил ее:

– Простите, а вы замужем?..

Эта фраза поначалу обожгла ее. Ну а потом, когда она как следует рассмотрела мужика-богатыря, в смущении ответила:

– Нет…

– Вы, я вижу, любите природу… – заржал вдруг тот и очертенело, что есть мочи, захлопал в ладоши, такие огромные, что они ей показались похожими на две спинки стула.

– Браво… браво…

И всем вдруг стало весело и хорошо. И все долго смеялись. И она тоже смеялась вместе со всеми.

– А вы на период расследования у нас остановитесь? – спросил ее Яшка.

Внезапно она достала из сумочки пудреницу. И его, и всех лесников тут же обдало приятным ароматом. И по этой причине, и по многим другим причинам все так и раскрыли рты. Поглядев на Яшку, она хитро хмыкнула. А затем, поправив пальчиками перед зеркальцем прическу, ответила:

– В такие холода разве к вам наездишься… Да и сугробы на ваших дорогах выше и не придумаешь. Короче, мои милые, дорогие, – разбитно улыбнулась она, – я остаюсь с вами. Мне давно хотелось пожить зимой в лесной избушке, мечтала, так сказать, с детства. Правда, мужички…

– Ура!.. – прокричали в ответ лесники.

Фиса раскраснелась. Не ожидала такого внимания к себе, конечно, не как к специалисту, а как к женщине.

– А вы иностранный язык знаете?.. – вдруг спросил ее сухонький, но крайне жилистый на вид мужик.

– А как же… – улыбнулась Фиса ему и произнесла: – Их либе дих!..

– Удивительная женщина! – воскликнул тот и, подойдя к ней, торопливо поцеловал ее белоснежную ручку.

И этот великолепный поступок с его стороны еще более взбудоражил ее душу, и она в ту же секунду торжествующе посмотрела на Митроху, ткнула в его сторону пальцем и с нетерпением прошептала:

– Скорей гармошку мне, я плясать хочу…

Митроха сбегал в соседнюю избушку и приволок баян. И тут же лесник-медведь, покорно приняв его из Митрохиных рук, проворно натянул лямки на плечи и, притоптывая в такт музыке, заиграл «барыню», И длиннолицая красавица пустилась в пляс с лесниками. Ох, и зла же она была, оказывается, до пляски. А лесники еще злее были. Пол трещал, ходил ходуном. Быстрее юлы кружилась она на одном месте.

– А вальс вы можете?.. – вдруг спросила она Яшку. – Я вальс ужас как люблю…

– Могу… – гаркнул он ей, и в ту же минуту оказавшись в его объятиях, она закружилась. И тихо стало в доме. Вальс «Амурские волны» завораживал душу. В эти минуты все забыли о «темноте».

Леснику-медведю ловко подыгрывал на ложках худой лесник. Усатый, полный лесник, похожий на Тараса Бульбу, подбежал к Фисе и, прослезившись, крикнул:

– Не уезжайте, пожалуйста, не уезжайте… Ведь у вас такая душа!.. – и взяв обе ее руки, прошелся с нею в танце два круга.

Казалось, что баянист вот-вот разорвет меха. Яшка, подойдя к нему и жалостливо посмотрев на него, попросил его успокоиться. Но тот, не обращая внимания, заиграл пуще прежнего. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы Зинка не завопила:

– Братцы, полундра… – обхватила голову руками: – «Темнота»… – и, продолжая смотреть в окно, трусливо отступила назад.

Все так и замерли.

Вечерело. И от сиреневого заката был сиреневым снег.