Текст книги "Парижский антиквар. Сделаем это по-голландски"

Автор книги: Александр Другов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 37 страниц)

Довольно холодно Гутманис ответил:

– Вы знаете, я не люблю, когда вы вспоминаете об этом. Вера не стала делать вид, что не понимает его:

– Было бы невежливым не помнить. Йозас, у меня двадцать минут до эфира.

– Ну, хорошо, я хочу увидеть вас завтра. Заеду за вами в шесть. И не говорите ничего об эфире – я знаю расписание ваших передач.

* * *

Значит, воскресший Гутманис – не престо старый знакомый Бортновского, а его шеф. Хороший поворот. Если я правильно помню народные приметы, встретиться с похоронной процессией – к удаче. К слову сказать, эта странная, чтобы не сказать больше, примета всегда вызывала у меня массу сомнений. Но в данном случае вопрос совсем в другом: кто мне скажет, что по этой народной логике сулит встреча с ожившим покойником?

Оставим фольклор, надо трясти Бортновского, пока он не пришел в себя.

– Гутманис что, инсценировал свою гибель в Москве, чтобы скрыться в Европе?

– Да. Ты его мог видеть – он бывает у Завадской, ухаживает за ее внучкой. Верой. Антикварная фирма, в которой я директором, принадлежала отцу Веры. Гутманис ее выкупил.

– О моем появлении у Завадской и в магазине Лорана Гутманису сообщил ты?

– Не ему, а его заместителю. Его зовут Хелле.

– Он что, немец?

– Да. Занимается у Гутманиса вопросами безопасности. Страшный человек. Он, по-моему, дает деньги Андрею, моему референту, чтобы тот доносил на меня.

Бортновский постепенно выдыхается от быстрой череды вопросов и ответов, и я перевожу беседу в эндшпиль, делая, вероятно, ошибку.

– А ты донес на меня. Ты, конечно, не мог знать, что именно последует за этим. Но, в любом случае, ты косвенно виновен в смерти Габриэля, и я хочу, чтобы ты об этом помнил. Это Хелле меня искал, когда ты звонил Завадской?

Бортновский молча мотает головой, избегая смотреть мне в глаза. Но так я и сам делать умею, особенно когда приходится врать.

– Смотри на меня и отвечай!

– Ну хорошо. После встречи у Завадской он вызвал меня, спрашивал о новых людях. Я рассказал ему, что видел тебя. Где ты работаешь, он и сам выяснил по своим каналам, или просто догадался. Больше я ничего не говорил, потому что за картины и отмывку денег он мне самому голову оторвет. А тогда он пришел ко мне в офис и заставил тебя разыскивать. Я не знал, что было ему нужно. Честное слово!

– Ну если «честное слово», то я, конечно, тебе верю. Что случилось с Лораном?

– Не знаю.

Бортновский произносит эти слова уже на последнем издыхании. Глаза у него потускнели, лицо осунулось и побледнело. Этот день ему дался нелегко. И я оставляю Леонила в покое. Почти все его ответы похожи на правду. Особенно в части его доноса на меня Хелле.

Трапеза завершается в недружелюбном молчании. Мы выхолим на улику в сумерках и молча идем по рю Лафайет к машине Бортновского. У меня к моему спутнику еще масса вопросов, касающихся Лорана, но он и без того достаточно обозлен. Пусть остынет, продолжим в следующий раз.

Бортновский не просто остывает, он понемногу приходит в себя. Надо отдать должное, удар он держать умеет. После коротких и мрачных размышлений он встряхивается, вдыхает прохладный вечерний воздух, смотрит по сторонам со странной улыбкой, покопавшись в карманах, на ходу бросает нищему несколько монет, как будто этим подаянием хочет заручиться поддержкой свыше. Поддержкой в чем? Что-то очень уж быстро к Леониду вернулся его неискоренимый оптимизм.

У машины он напряженно спрашивает, как будто переступает последний рубеж:

– Подвезти?

– Отчего ист?

Тряхнув головой, Бортновский кусает губу и решительно бросает:

– Садись!

В машине он насупленно шарит по карманам, достает ключи и заводит двигатель. Затем, кряхтя, лезет под сиденье, достает небольшой блестящий пистолет и направляет на меня.

Могу представить, как мы выглядим со стороны – два мужика, с сопением дерущиеся за пистолет в тесной полутьме автомобиля. Преимущество в силе и тренированности сказывается очень скоро. После короткой ожесточенной борьбы, стараясь не сломать Бортновскому толстый указательный палец, выворачиваю кисть и отбираю оружие. Теперь больше всего мне хочется этим пистолетом как следует дать моему соседу по его лысой голове. Но профессия сделала меня сдержанным. Отдышавшись, в насколько возможно корректной форме излагаю свои соображения.

– Ты что же, играть надумал, гангстер с Нижней Масловки? А если я тебя сейчас пристрелю, придурок? Или сдам в полицию? Где ты взял пистолет, и кто тебя надоумил меня убивать?

Такого количества вопросов хватило бы для двухчасовой неторопливой беседы, но Бортновский и не собирается отвечать. Шипя от злости, он растирает руку и смотрит на меня с тихой ненавистью. В принципе, такой или подобной реакции следовало ожидать. Я не думал только, что Бортновский возит под креслом машины пистолет. Но что ни делается, все к лучшему – после неудачной попытки лишить меня жизни он должен окончательно сломаться.

– Ну что ты на меня уставился так, как будто именно я создал тебе все проблемы на свете? Тебе психиатры не говорили, что причины бед надо искать прежде всего в себе самом? Обвинять в них окружающих – удел хронических неудачников.

Я, видимо, задел больное место, потому что Бортновский все-таки решает ответить на часть моих вопросов.

– Никго меня не надоумил! И в полицию ты меня не сдашь, побоишься. А проблемы мои действительно из-за тебя.

В своих ответах Бортновский благоразумно воздерживается от обсуждения моей идеи пристрелить его. Но насчет источника своих проблем он отчасти прав. И я примирительно говорю:

– А пистолет где взял?

Попыхтев, Бортновский недовольно отвечает:

– Купил у одного знакомого. Давно уже.

Пистолет – не очень новый никелированный «МАС-35-С» калибра семь шестьдесят пять. Оружие французского производства, бывшая армейская модель, которая ныне стоит на вооружении полиции. Скорее всего, Бортновский действительно купил его по случаю, просто из детского желания иметь настоящий пистолет. Спасибо, хоть в этом не врет.

– Леня, скажи мне, что с тобой теперь делать? Ты хоть понимаешь, что бывает за подобные штучки? Ведь, не к ночи будь сказано, последний человек, пытавшийся меня лишить жизни… Впрочем, эта история не для хрупких и впечатлительных созданий вроде тебя.

Я говорю эти пустые слова, пытаясь решить, что на самом деле двигало Бортновским и как быть дальше. Вывод прост: скорее всего моим приятелем действительно руководило крайнее отчаяние. Если бы его хозяин хотел меня убрать, он поручил бы это кому-нибудь менее бестолковому. Поэтому я поступаю нелогично. Вынув из рукояти пистолета обойму и выщелкивая патроны, говорю:

– Вот что, милый друг, я ухожу. Постарайся успокоиться. Поверь мне, я предложу тебе очень неплохой выход из положения. Плюнешь на Гутманиса и заживешь как человек. Держи.

Положив пистолет на колени Бортновскому и ссыпав патрону ему в карман, собираюсь вылезти из машины. Задерживаюсь и делаю то, ради чего затевал весь этот цирк. Достав из кармана фотографию из кабинета Лорана, показываю Бортновскому ту ее часть, где изображен Ковальски.

– Знаешь этого человека?

Бортновский уже пришел в себя после несостоявшегося убийства. Он вялым движением включает внутреннее освещение в машине и притягивает к себе мою руку с фото.

– Плохо видно. Да, знаю. Я его видел только один раз, случайно на антикварном салоне. Он собирает европейскую живопись. Я был с Иозасом, то есть с Гутманисом. Он увидел этого человека, подошел к нему и представил нас друг другу. Йозас стал говорить мне, что у них общий космический проект. Но тот мужик, мне показалось, был недоволен нашей встречей и скоро ушел. Как зовут его, не помню. Все. Уходи, ладно?

Бортновский откидывается на спинку кресла и снова замолкает, глядя перед собой. Мне действительно надо идти, но как его оставлять в таком состоянии?

– Ну, все так все. Отдыхай. Скоро я к тебе зайду, обсудим, как поправить твои дела. Да, и последнее – не передавай наш сегодняшний разговор Хелле, ладно? Не делай этой глупости. Лучше подумай, как тебе повезло, что у меня быстрая реакция. Не отбери я у тебя пистолет, что было бы? В салоне кровь, мозги, мертвое тело. Которое, кстати, надо еще где-то прятать. А убивать меня ты не собирался, это была импровизация, значит, и места укромного на примете нет.

Леонид неожиданно поворачивается ко мне и молча кивает, подтверждая справедливость догадки о том, что укромного места для моего тела у него не было.

– Ты со мной согласен? То есть возни с трупом в лучшем случае на половину ночи. Это если бы полиция не забрала. А то сидел бы ты в камере с какими-нибудь обкурившимися неграми. Теперь же вместо этого вернешься домой, вольешь в себя граммов триста виски. Лучше что-нибудь выдержанное, скажем, двенадцатилетний «Джонни Уокер» или «Чивас Ригал», а? Потом ляжешь спать. Или еще куда пойдешь, это. уже по желанию. Ведь лучше, правда?

Дождавшись от Бортновского еще одного медленного кивка, вылезаю из машины и иду к станции метро, на ходу доставая мобильный телефон. По-моему, когда я выбирался из машины, Леонид вполголоса пробормотал в ответ на мои соображения: «Тем не менее, так мне было бы спокойней». Или мне послышалось?

* * *

Поздний вечер окончательно завоевал Париж. Нигде не отличается так разительно жизнь дневная и вечерняя, как здесь. Рестораны и кафе, огни, темные переулки, гуляющие пары, яркие витрины закрытых магазинов. Может быть, это настроение у меня оттого, что я чужой в этом городе и вижу праздник там, где его нет.

По телефону Вера сказала, что задерживается на работе, и я жду ее у офиса телеканала. Мне показалось, или она действительно была рада меня слышать? Наверное, показалось. Смешно, мужику за тридцать, а я стою, как мальчишка, свидания жду. Еще не хватает гвоздик в руке, теплых от долгого ожидания. А ведь сейчас мог бы найти тихую брассерию, сесть за деревянный стол. В углу, где никому не мешаешь, и где тебя мало кто видит. Заказать телятины с жареным картофелем. Не всяких парижских изысков, а именно телятины с жареным картофелем. Но прежде велеть принести бокал хорошего портвейна. Это в России портвейн ошельмован как напиток плебса. А в остальном мире хороший портвейн числится по разряду аперитивов, в меню прописан вместе с почтенными виски, коньяком и водкой. Знаю это, знаю, и все равно, каждый раз, заказывая в командировках портвейн, против воли понижаю голос и принимаю независимый вид.

Да, значит, принесут мне портвейн, густой и ароматный…

– Вот и я!

Сердце оборвалось и упало. В голове стало пусто, выражение устало-снисходительного ожидания после короткого сопротивления сдалось и исчезло, и лицо безвольно сложилось в счастливую глупую улыбку. Мужчина на свидание должен приходить первым. Не потому, что этого требует кодекс романтических отношений, и не из вежливости. А для того, чтобы он отрешился, задумался о своем, очень важном, и тут кто-то неожиданно сказал за спиной: «Вот и я!» И он повернулся и увидел улыбающиеся губы и глаза.

Господи, ведь я же здесь по делу! Ну чему я радуюсь?

У женщины должны быть лучистые глаза, в них должны светиться звездочки. Глаза, которые смотрят на меня – две серые звездочки, светлые и теплые.

– Идем ужинать? Вера, ресторан выбираете вы – я в этом городе ничего кроме Эйфелевой башни не знаю.

– Хорошо, только погуляем немного. У меня от монтажа голова разболелась.

Меня взяли под руку и повели. Все, этот вечер для работы пропал окончательно.

* * *

– Отец решил оставить медицину и заняться бизнесом. Это была очень неудачная идея. Бабка дала ему денег на открытие торговли анткивариатом и помогла связями.

– Не слишком почтительно это звучит – «бабка»!

Вера насмешливо смотрит на меня:

– Это старый русский язык. Так всегда говорили – «тетка», «дядька». Так вот, кончилось тем, что отец практически разорился.

– Могу представить – взять у тещи деньги и пустить их на ветер. Тем более, прости, у такой тещи, как Наталия Алексеевна.

Вера, кивая, смеется:

– Бабка была в ярости. Но отцу повезло – нашелся человек, купил его дело, и купил за хорошие деньги.

– И кто этот благодетель?

Вера досадливо морщит нос:

– Хороший человек, предприниматель. Латыш, несколько лет назад перебрался во Францию.

– Есть какое-то «но»?

За эти полчаса прогулки по набережной Сены мы перешли на «ты», но от этого моя спутница совсем не стала податливей в разговоре.

– Неважно. Так вот, отец вернулся к медицине. Уехал по контракту от международной организации в Африку. Работает врачом в какой-то глухой деревне.

Вера определенно не хочет говорить о Гутманисе. Тем лучше – я не могу настаивать, чтобы не вызвать подозрений. Скорее всего, никаких отношений у них нет или они сводятся к тому, что Гутманис безуспешно ухаживает за Верой. Пока на этот счет нет ясности, развивать тему Гутманиса – чистое безумие. Не хватало, чтобы она поделилась с ним впечатлениями от нашего разговора. Поэтому сегодня можно с чистой совестью говорить о чем угодно, или даже вообще молчать и просто слушать голос Веры.

– Отец в полном восторге от Африки. Лечит людей. Пару раз его чуть не убили. Там в деревне, если пациент добрался к доктору еще живым, он должен живым и уйти от него. Иначе родственники тут же прикончат врача.

– Определенная логика в этой традиции есть. В Европе тоже стоило бы…

– Подожди. Один раз пришел к нему пациент, какой-то местный вождь, жаловался на боль в груди. Жаловался-жаловался, а потом замолчал, упал прямо в кабинете на пол и все, умер. А за окном куча родни топчется, половина с копьями, и до ближайшего полицейского участка триста километров. Отец за минуту распаковал новый дефибриллятор, которым он никогда до этого не пользовался – знаешь, такой аппарат, чтобы сердце запускать – включил его на полную мощность и как даст электрический разряд! В общем, остался жив.

– Пациент?

– Нет, отец. Ну и пациент, естественно, тоже.

* * *

Вместо ресторана Вера ведет меня в небольшую брассе-рию. Заказав по бокалу красного вина, мы смотрим друг на друга. Пауза возникла сама србой – вступительные темы, пригодные для знакомства, исчерпаны, а ничего общего у нас пока еще нет. Вера – не Надин, которая может простодушно потребовать, чтобы я рассказал о себе.

Конечно, дело здесь в другом. Я должен использовать человека, которого мне меньше всего хочется использовать, в интересах дела. Это будет похоже на предательство. Не совсем предательство, но все-таки похоже. Было бы гораздо легче действовать в открытую. Даже конфликт, даже если Вера поймет, что я тут занимаюсь своей работой, все было бы лучше.

– Тебе от меня что-то надо?

Ну вот, дождался. Хотя с самого начала следовало понимать – с этой женщиной в игры играть будет очень трудно.

Я чувствую, что любая фраза сейчас прозвучит фальшиво, и поэтому только вопросительно поднимаю на Веру глаза. Она смотрит на меня поверх бокала с вином. Кто из нас скажет первое слово?

– Бабка человек хороший, много повидавший, но ужасно наивный.

– Ты это к чему?

Вера задумчиво разглядывает меня. Все женщины меня задумчиво разглядывают, как будто оценку картины делают.

– Бабка поверила, что ты занимаешься бизнесом. Но ты не похож на бизнесмена. Они – как бы это поточней сказать – настроены на то, чтобы произвести впечатление, завоевать, убедить. А ты, наоборот, впитываешь собеседника.

– Бизнесмены разные бывают. Одни производят впечатление, другие впитывают. Но отчасти ты права – я лишь чиновник в крупной компании.

Вера только вздыхает:

– Ой, болтун. Не хочешь говорить о себе, расскажи, что ты успел посмотреть в Париже. Это самый глупый вопрос, какой можно придумать. Так что мучайся, отвечай.

* * *

Из всего, что удалось узнать за это время, в том числе и от Бортновского, можно с большей или меньшей степенью уверенности установить наличие связи между Гутманисом, Ковальски и проектом «Гермес». Неизвестно только, какова связь между Ковальски и Гутманисом в этом деле.

Ответ можно найти, только проникнув во внутренний круг Гутманиса. Конечно, Ковальски в этом смысле для нас много интересней – он профессионал, занимается технической разведкой. Выйдя на него напрямую, мы могли бы решить все проблемы разом. Но он профессионал, его так просто не ухватишь. А у Гутманиса слабых мест пусть не так много, но все-таки есть. И одно из них… Вон он, пошел на обед.

Из подъезда дома, где расположен офис Бортновского, появляется Андрей. Слегка скособочившись, он быстрыми короткими шагами идет по улице. Включаю зажигание и трогаюсь следом.

Как много манера ходить по улицам говорит о человеке. Андрей всем уступает дорогу, на женщин смотрит только исподволь и никогда – в глаза. Вот он посторонился, пропуская выходившую из магазина старушку и тут же получает толчок плечом от размашисто шагающего долговязого подростка, который даже не извинился.

Вербовка Бортновского была, так сказать, силовой. Его можно было заставить работать на себя, только создав очень ясную и очень реальную угрозу его карману и жизни. Причем в дальнейшем необходимо будет постоянно напоминать о серьезных неприятностях, которые его неотвратимо ждут в случае нарушения наших договоренностей.

С Андреем будет сложней – надо точно просчитать его психологическое состояние и выстроить разговор в тон с его переживаниям. А переживаний при таком работодателе, как Бортновский, у него должно быть – хоть отбавляй.

Медленно двигаясь за Андреем, жду, когда он свернет в какое-нибудь кафе. По вместо этого он неожиданно заходит в подъезд незнакомого дома. Что он, домой ходит обедать? Нет, этот дом слишком дорогой для референта Бортновского. Скорее всего он зашел сюда по поручению Леонида и, значит, должен скоро появиться. Припарковавшись, принимаюсь ждать.

* * *

В приемной Гутманиса Андрей поздоровался с секретаршей – крашеной блондинкой с зелеными глазами, которая, не отвечая ему, сняла трубку телефона. Глядя под ноги Андрей дожидался, пока она свяжется с шефом и разрешит ему войти в кабинет. Он предпочитал не садиться: во-первых, потому что не предлагали, а во-вторых, потому что не хотел торопливо выбираться из глубокого кресла, когда пригласят зайти в кабинет. Это смешно – поспешно вылезать из кресла, а неторопливо вставать, особенно под взглядом секретарши, он никак не мог научиться.

Многие, очень многие крупные бизнесмены России в прошлом были учеными или получили техническое образование. Гутманис – бывший инженер. Он, Андрей, тоже мог бы выбиться, просто ему не повезло. Можно было пойти на фирму, там двигаться со ступеньки на ступеньку. Специалисты-компьютерщики везде нужны. Он стал бы влиятельным человеком, и такие как Гутманис и Бортновский толпились бы у него в приемной. Он ведь так и собирался сделать, и работал на фирме. Но специалист должен заставить себя уважать, а он не нравился людям и знал это. Им не нравились его ищущий взгляд, вытянутая шея, робкое потирание рук. Когда Бортновский познакомился с ним и предложил ехать референтом в Париж, он…

– Войдите.

Секретарша сказала это, не глядя на Андрея. А если бы он сел, она бы сейчас обязательно повернулась и смотрела, как он станет из него неловко выкарабкиваться.

В кабинете Андрей замер у порога. Гутманис сидел в своем кресле, Хелле стоял у окна, разглядывая прохожих. Не предлагая Андрею сесть и не глядя на него, Гутманис спросил:

– Новости есть? Крупные продажи были?

– Шагала купили, цены я не знаю. Клиент Бортновского, они переговоры проводили где-то в ресторане. Больше никакие клиенты в офис не приходили. Это точно. А с кем он еще встречался – не знаю.

Хуже пытки, чем эти регулярные посещения офиса Гутманиса, Андрей придумать бы не мог. Во Францию он поехал по доброй воле, в своих бедах никого не винил, а к Бортновскому у него были другие претензии. Но заниматься доносительством на шефа его заставили, пригрозив в противном случае вышвырнуть на улицу. Хелле пообещал это так равнодушно, что Андрей без колебаний поверил – в случае отказа ему не останется ничего другого, только именно «сдохнуть с голоду», как и сулил помощник Гутманиса.

– Так больше никто в офис не приходил?

– Нет.

– Что-то ты крутишь. За что я тебе деньги плачу?

Андрей неуверенно пожал плечами. Он не стал говорить о визите Соловьева по двум причинам. Во-первых, Хелле, который втайне от шефа доплачивал ему пятьсот франков в не делю, запретил ему обсуждать эту тему с Гутманисом, а Хелле Андрей боялся гораздо больше. Во-вторых, ему вообще не хотелось доносить на Соловьева кому бы то ни было независимо от того, кем Соловьев был и зачем приехал в Париж.

– С этого дня мне нужна вся информация, которую Бортновский отправляет и получает по Интернету. Понял?

– У него в к-кабинете свой к-компьютер. К-как же…

Хелле впервые за все время разговора повернулся от окна:

– Ты ведь компьютерный гений – найди возможность. Если не получится, скажешь – я помогу тебе сделать ключи от кабинета. Понял?

Не дожидаясь ответа Андрея, Гутманис полез во внутренний карман пиджака, достал бумажник и вынул из него четыре пятисотфранковых купюры. Подумав, отделил две бумажки, бросил их на стол. Андрей, прикусив губу и покрывшись пятнами, подошел, взял деньги. Постояв немного, вышел из кабинета и прикрыл за собой дверь.

Поймав осуждающий взгляд Хелле, Гутманис поинтересовался:

– Что опять не так?

Поколебавшись, Хелле вернулся от окна в кресло и соединил перед собой ладони.

– Йозас, извини, я не учу тебя. Но с агентами так не разговаривают. Даже с такими ублюдками, как этот. Он должен чувствовать себя твоим союзником, соратником, понимать, что ты ему доверяешь. А ты его будто специально злишь и унижаешь. И с деньгами этими… Лучше бы ты ему дал только пятьсот франков, но в конверте.

– Перестань – я знаю твою манеру решать проблемы. Бортновский иногда выходит от тебя едва живой от страха.

Хелле усмехнулся:

– Именно, что иногда. При первой беседе с этим Андреем я тоже по-другому разговаривал. Потому что мне надо было его ломать. А сейчас нужно, чтобы он работал на тебя, и работал преданно.

– Ну все, хватит меня учить, умник!

Хелле пожал плечами, прекращая спор:

– Тебе видней, ты босс.

Сколько можно ждать? Не меньше чем через полчаса Андрей появляется в дверях. Оглядевшись, он идет по улинс. Теперь он двигается медленней и как-то потерянно.

Оставив машину, догоняю Андрея и трогаю за плечо. Вздрогнув, он оборачивается.

– Ой, здравствуйте. А вы что…

– Ищу, где пообедать. Пойдем вместе?

Андрей, поколебавшись, кивает, и мы направляемся в ближайший китайский ресторан. Судя по всему, Андрей предпочел бы обед в заведении еще дешевле, возможно, и багет с уличного лотка, но мне нужна обстановка, удобная для разговора.

В ресторане Андрей, покраснев, погружается в меню и долго принимает решение, шевеля губами, вздыхая и туда-сюда ворочая страницами. Чтобы помочь ему, предлагаю то, что часто делается в таких случаях – мы берем два блюда, каждое из которых делится пополам. Порции в китайских ресторанах обычно немалые, да и обед получается разнообразней. Сегодня мне эта братская дележка, так сказать, преломленный хлеб, помогает еще и перекинуть дополнительный мостик к собеседнику.

Решив непростую проблему меню и определив предстоящие расходы, Андрей заметно веселеет и в ответ на мои вопросы рассказывает, как Бортновский, с которым он познакомился еще в Петербурге, привез его во Францию. О работе в офисе моего приятеля он говорит, пренебрежительно кривясь.

Уже приступив к еде, завожу разговор:

– Память у тебя фантастическая. Я на свою не жалуюсь, но тебе просто завидую. А почему ты по специальности не работаешь? Сейчас компьютерщики на вес золота.

Помолчав, Андрей отвечает:

– Не получилось. Дед болел, некому было с ним сидеть. Потом он умер. Одно цеплялось за другое, так и…

Андрей, помрачнев, замолкает. Но выхода нет – надо его долавливать.

– Да, Андрюш, к сожалению, сейчас успех не всегда зависит от способностей. Нужно еще и везение – оказаться в нужном месте в нужный момент. Такое быдло наверх выбирается, и ведь все у них – деньги, власть.

Андрей молчит, глядя в тарелку.

– Наверное, трудно работать с Бортновским? Еще когда и кричат на тебя. И ручки кидают.

Реакция оказывает даже более бурной, чем я ожидал. Губы у Андрея начинают дергаться, и он внезапно разражается рыданиями. Пытаясь достать носовой платок, он сбрасывает со стола бокал с водой, и на нас начинают оглядываться окружающие.

Схватив Андрея за локоть, тащу его вниз по лестнице в мужской туалет. Там, убедившись, что мы одни, умываю его холодной вод'.й, а вернее – сую головой под кран. Постепенно он успокаивается. Прерывисто вздыхая, как ребенок после слез, и вытирая нос бумажным полотенцем, Андрей говорит:

– Я их всех ненавижу.

Он вкладывает в эти слова столько силы и чувства, что жуть берет и мурашки бегут по коже. Просто Зорро и Хоакин Мурьета в одном лице.

Помолчав, Андрей продолжает с опушенными глазами:

– Они издеваются, п-презирают меня. И Бортновский, и этот… Ведь они быдло, тупые, необразованные люди. Это правда, что у меня проблемы с нервной системой, мне т-трудно общаться с людьми. У меня и друзей-то толком нет. Но я закончил физтех, г-говорю на трех языках. А они… Гутманис говорит, что я убогий. Мне н-нравилась одна его сотрудница, а он знаете, что ей про меня сказал?

Андрей мучительно вытянул шею, от напряжения у него появляются капли пота на висках. Мне начинает мерещиться острый запах щенячьей шерсти. Запах беспомощности и унижения. Я чувствую, что у меня самого что-то сжимается внутри. Все-таки лучше вербовать негодяеев. Их не так жалко.

– Все-все Андрей, успокойся. Послушай меня. Я тебе верю, можешь даже не сомневаться на этот счет. Но поверь и ты мне, в подобных делах надо быть очень осторожным. Если ты…

Сжав побелевшие губы, Андрей снова принимается мотать мокрой головой:

– Я не собираюсь делать ничего особенного. Я только хочу помочь вам. Пусть им тоже будет плохо. Пусть они…

Я создал эту ситуацию, но теперь у меня начинает кружиться голова. Если все и дальше пойдет тем же манером, я и сам довольно быстро созрею для сумасшедшего дома.

В туалет неторопливо спускается пожилой мужчина. На последних ступеньках он замедляет шаг, подозрительно глядя на нас с Андреем. Взяв своего спутника за руку, веду его наверх, благо он начал постепенно успокаиваться.

За столиком быстро задаю серию вопросов, не дожидаясь, пока Андрей совсем придет в себя и сможет полностью осмысливать свои ответы.

– Слушай, как я понял, ты сообщаешь Гутманису о делах Бортновского?

Залившись краской, Андрей молчит, потом с трудом, не глядя в глаза, произносит:

– Не Гутманису, а Хелле. В п-приннипе Хелле хотел прослушивать наш офис, но потом з-заставил меня следить за шефом.

– Что Бортновский говорил Хелле обо мне?

Андрею очень хочется соврать, чтобы придать вес своим словам и заслужить доверие. Но у него хватает ума на то, чтобы преодолев себя, неохотно признаться:

– Толком я ничего не слышал. Но он точно рассказывал о ваших встречах.

– Ты часто бываешь в офисе Гутманиса? Знаешь их распорядок работы?

Подумав, Андрей пожимает плечами:

– Бываю раз в неделю. Но кроме того Гутманис мне поручал создать им компьютерную сеть, кое-какие вещи наладить. Так что…

И тут Андрей перехватывает инициативу:

– Что мы будем дальше делать? Я хочу вам помогать.

Этого парня надо держать в руках, иначе он со своей жаждой мести подведет меня под монастырь.

– Вот что, старик. Я чрезвычайно признателен тебе за предложение помощи, вместе мы действительно можем сделать многое. Но ты должен принять мои категорические требования. Во-первых, никаких действий без моей просьбы. Только ходи и слушай, что творится у Бортновского и Гутманиса. Во-вторых, ни в коем случае, не нанеси вреда Бортнов-скому. Нам с тобой Леонид Борисович еще может очень и очень пригодиться. В-третьих, что бы ни случилось, сам меня не ищи. Надо будет, я сам тебе позвоню или приеду. Нарушишь хоть одно из этих правил – мы с тобой из друзей превращаемся во врагов.

Новоявленный друг и соратник с готовностью кивает, и в его еще непросохших прищуренных глазах появляется стальной блеск. Это преображение жертвенного ягненка в волка заставляет меня вздрогнуть.

– Андрюша, если ты с этаким вот лицом завтра предстанешь перед Гутманисом, он без размышлений велит тебя утопить. В Париже что протекает, Сена? Вот в Сене и утопит. Уловил? Поэтому будь таким, каким ты вошел в этот ресторан, иначе все твои знакомые заподозрят неладное. Не надо этого зловещего каменного лика. Ты всего-навсего референт мелкого жуликоватого бизнесмена, а не международный террорист.

После нескольких минут подобных наставлений Андрей уходит, а я перевожу дыхание. Все-таки я умею работать с людьми и понимать их. Доброе отношение к референту Бортновского и понимание его душевных мук дало результат. Вообще, все добрые дела рано или поздно приносят плоды, я в этом уверен. Правда, иногда в небесной канцелярии происходят сбои. Я вот так одному своему приятелю и соседу по кабинету занимал очередь в столовой почти каждый! день в течение полугода. А он на зачетных стрельбах попытался снести мне голову выстрелом из пистолета. И сколько этот оболтус меня впоследствии ни уверял, что растерялся из-за осечки и всего лишь повернулся показать инструктору, что пистолет только щелкает, но не стреляет, я ему не поверил. Просто бывают неблагодарные натуры.

* * *

Возвращаясь в гостиницу, подвожу итоги дня. Кажется, я правильно выбрал тональность в разговоре с этим горемыкой Андреем. Что только с ним делать, когда вся эта история закончится? А если все пойдет, как идет сейчас, он в конце концов останется без своего шефа. Найти ему здесь работу на какой-нибудь фирме? Тоже вариант. Хотя нет, за границей он в конце концов пропадет – не тот тип, чтобы самостоятельно устроиться.

О чем я думаю? Мне бы самому кто помог. Сейчас наиболее актуальная задача – проникнуть в офис Гутманиса. Привлекать для этого местных коллег – дело гиблое. Одно согласование займет несколько дней, после чего мне запретят нарушать закон. А сами потом станут спрашивать…

У этой женщины, идущей передо мной, очень красивые ноги. Тонкие в щиколотках, удивительно правильной формы. Красивые длинные ноги – это хорошо, даже прекрасно, но как она может ходить по плиткам и брусчатке тротуара на таких шпильках? У меня даже ранты ботинок в них застревают. А уж каблуки – это в условиях Парижа просто что-то невозможное. Сумочка раскачивается на плече в такт шагов. Я отвлекся. Так вот, потом руководство меня станет спрашивать, отчего дело совсем не движется.

Навстречу нам стремительно раскатывается на роликах темнокожий парень лет восемнадцати. С таким отсутствующим видом сдут только по важному делу. Вопрос лишь в том, какое именно пело ждет этого молодого человека. В Париже с темнокожими юношами ухо надо держать востро. Скоре всего… Так и есть!