Текст книги "Парижский антиквар. Сделаем это по-голландски"

Автор книги: Александр Другов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 37 страниц)

– Ну как, Йост, правда, интересно?

Музыкальный центр исправно работает, и то, что моему нетренированному уху кажется дисгармонией, должно бить Йоста по нервам, не давая сосредоточиться.

Йост молчит, разглядывая перышко лука на своей тарелке. За несколько минут он осунулся и посерел. Сейчас он решает, гнать меня в шею или все-таки продолжить разговор. Выбор сделан, и Йост поднимает глаза.

– Интересно, но абсолютно неправдоподобно. У нас такого не бывает.

– Да? А я думал, что мы одинаково смотрим на вещи и станем союзниками.

Обычно доброжелательный! сейчас Йост неожиданно натопорщивается.

– С чего вдруг союзниками?

– С того, что для этого нет никаких препятствий. Я знаю, что с вами произошло. Мне известно все – упреки жены за малые доходы преподавателя колледжа, ее уход и ее же предложение оказывать за хорошее вознаграждение мелкие услуги ее новому начальству. Ведь деньги нужны для того, чтобы помогать детям. А вы много ездите по свету с лекциями и просто находка для людей с широкими связями, вроде Ван Айхена. А при случае можете и петицию студентам подбросить для сбора подписей. Кстати, во всей этой затее с петицией Ханс тоже задействован? Ведь именно он является членом парламента. Не может быть, чтобы вы его не использовали.

Думая о чем-то своем, Йост автоматически отвечает:

– Нет, мы ему подбросили эту идею, и он согласился. Но он ни о чем не догадывается. Или, во всяком случае, делает вид, что в институте все в порядке.

– Почему вы на них работаете?

Йост смотрит перед собой, скупо отвечая:

– У меня сын – наркоман. У него возникли серьезные проблемы с законом. Этим они меня привязали.

– И вы не могли ничего сделать? Это ерунда!

Йост усмехается с непонятной жалостью:

– Вы очень молоды, Алекс, и многого не понимаете. Вы мне в своё время напомнили об Уленшпигеле. Черное и белое неотличимо меняются друге другом цветом, в конце концов смешиваясь в однообразную серую ткань жизни. Как там у Шарля де Костера? Семеро, что явились в наркотическом сне Уленшпигелю и Нелле, обратились в новые образы. Из Гордыни вышло Благородное достоинство, из Скупости – Бережливость, из Гнева – Живость, из Чревоугодия – Аппетит, из Зависти – Соревнование, из Лености – Мечта поэтов и мудрецов. Наконец, Сладострастие обратилось в Любовь. Никто только не объяснил им, что и эти образы непостоянны и могут в самый неожиданный момент обрести свой изначальный, уродливый облик. Не знаю, как вы, а я постоянно путаюсь в том, что хорошо и что плохо. Когда у вас будут дети…

Хозяин дома неожиданно вскакивает.

– В дверь звонили.

– Я ничего не слышал.

– Нужна привычка: звонок слабый, гости не обращают внимания. Да и музыка играет.

Йост говорит со мной на ходу, торопливо семеня в дом. Когда мы работали в саду, это был пожилой, но полный сил человек. Сейчас в его движениях появилась старческая неуверенная торопливость. Сероватая бледность сменилась нехорошей краснотой.

Вместо коридора, который ведет к входной двери, Йост быстро проходит в гостиную. У большого окна он осторожно отодвигает край занавески и, отпрянув, в отчаянии всплескивает руками. Его лицо становится багровым, он ловит ртом воздух.

Какого цвета лицо у меня, можно только догадываться. У крыльца топчутся двое мужчин. Один из них – тот самый парень, с которым Йост у меня на глазах разговаривал у входа в особняк на Мауритскаде. Оба они внимательно смотрят на дверь, как будто хотят сквозь нее увидеть происходящее в доме. Ай да Панченко! Час назад я сообщил ему о намерении посетить Йоста. Лучшей ловушки, чем этот дом, и придумать было нельзя. И вот эти двое здесь. Теперь ясно, кто играет против. Это Панченко. Неторопливый и рациональный. Панченко. Только вот неизвестно, удастся ли мне рассказать кому-либо о своем открытии. Он направил сюда людей и, конечно, ничего не говорил Сибилеву. Помощи ждать неоткуда.

Между гем Йост, преодолев первый испуг, восклицает:

– Ну вот, так я и знал!

– Что стряслось? Это ваши знакомые?

Но вместо ответа Йост снова вскидывает руки, сшибает с каминной полки китайскую вазу и начинает медленно валиться навзничь, выпрямившись и даже не пытаясь уберечь от удара затылок. Оцепенев, я наблюдаю, как он с грохотом бьется головой о тяжелую стеклянную столешницу журнального столика и вытягивается на ковре. Под головой у него появляется лужица темной крови.

Одного взгляда на быстро заливающееся бледностью лицо Йоста достаточно, чтобы понять, что помощь ему уже не нужна. Мне же она крайне необходима, только вот ждать ее неоткуда. Но как же меня нервирует эта музыка!

Переступи в через раскинутые руки Йоста, подхожу кокну и, стараясь не трогать занавеску, смотрю сквозь стекло. Оба гостя настороженно смотрят на окна, пытаясь определить причины шума в доме, и снова и снова нажимают кнопку звонка. Ну надо же, грохот падения пришелся именно на паузу в дорожных работах! После короткого совещания тот из двоих, которого я раньше не видел, начинает ковыряться в замке. Рабочие тем временем снова включают отбойник.

Когда мы еще только закапчивали университет и раздумывали о дальнейшей жизни, один из однокурсников легкомысленно мотивировал свое намерение идти работать в политическую разведку тем, что платят там неплохо и к тому же посылают в загранкомандировки, а шпионов по нынешним временам-де не убивают. Что касается зарплаты и командировок, то тут есть о чем поспорить. Но вот что до риска, то хотел бы я, чтобы мой идиот-приятель сейчас стоял рядом со мной и гадал, смогут ли эти двое вскрыть дверь.

Самое время выяснить, передал ли Панченко наш разговор Сибилеву и есть ли кто из наших около дома Йоста. Еще интересно, предусмотрен ли здесь черный ход? Судя по отсутствующему виду хозяина дома, от него ответа на этот вопрос мне не дождаться. Скорее всего, входная дверь является и единственным выходом, ибо дворик всеми своими стенами выходит на владения соседей. Ну голландцы! Кто же так строит, это ведь не дом, а мышеловка в чистом виде!

Пока эти мысли суетливо мечутся в голове, ноги сами резво несут меня в прихожую. Отсюда короткий коридор ведет в гостиную, справа вход в туалет для гостей, а слева лестница уходит на второй этаж. Конечно, можно неожиданно распахнуть входную дверь и выскочить на улицу, но у этих двоих вполне достанет сил затолкнуть меня обратно и уже затем действовать по своему разумению. Что именно им подскажет это самое разумение, можно представить довольно отчетливо.

А в гостевом туалете есть окно? Есть, но очень маленькое и к тому же туго открывается. А если его… Поздно! Пока я оглядывал это небольшое помещение, за спиной щелкает замок. Остается только встать за дверь санузла и, замерев, покорно ждать, чем кончится дело. Успеваю только сообразить оставить дверь полуоткрытой, ибо плотно притворенной она будет вызывать гораздо больший интерес.

После короткой паузы в коридоре едва слышно скрипит пол, и сквозь щель между дверью и косяком видны бесшумно проплывающие тени обоих визитеров. Настроение у меня продолжает портиться: у каждого из них в руке короткоствольные толи пистолеты, то ли револьверы. Из нескольких фраз, вполголоса брошенных гостями друг другу, я разбираю только голландское «verdieping», то есть «этаж». Надо полагать, они решили разделиться для осмотра дома. Ну что ж, должно же и мне сегодня хоть раз повезти. Входная дверь так близко, а за ней такой большой и такой безопасный мир с уймой свидетелей, при которых нельзя просто так безнаказанно убивать человека.

Но везением это назвать нельзя даже с натяжкой. Осторожно выглянув в коридор, я успеваю заметить ноги поднимающегося по самым верхним ступенькам визитера. Второй в двух шагах от меня намеревается переступить порог гостиной. Выход на улицу тоже в двух шагах. Но вот-вот этот парень должен увидеть тело Йоста и позвать напарника, так что открыть дверь с неизвестным замком я просто не успею. Поэтому остается только постараться быстро и по возможности бесшумно преодолеть расстояние до входа в гостиную и изо всех сил врезать зазевавшемуся противнику кулаком по шее. Следует признать, что нападение сзади не есть свидетельство особой доблести и благородства, но ведь и эти двое мне вызова на поединок не направляли.

Такие удары получаются только в критических ситуациях, подобных нынешней, когда неудача сулит не высылку из страны и не конец карьеры, а смерть. Кулак попадает в ложбинку у основания черепа, и парень, звонко лязгнув зубами, кулем падает на ковер лицом вниз. Револьвер глухо стукает об пол, я торопливо нагибаюсь поднять его.

Короткоствольный «смит-Вессон 357 комбат магнум» с ручкой из темного ореха, компактное и мощное оружие, удобно лежит в ладони. В гнездах барабана спереди видны тупоносые пули патронов «магнум», которые обладают, по выражению специалистов, «повышенным останавливающим эффектом». Это сухое определение означает, что одно уже попадание такой пули способно опрокинуть человека на землю, не говоря о причиненной ране.

Пока этот парень лежит посреди гостиной без сознания, а его напарник слоняется по второму этажу, у меня еще есть надежда выбраться отсюда без осложнений. Сжимая в руке трофейное оружие, выскакиваю в коридор. Но только я берусь за ручку входной двери, как за моей спиной второй противник с легким топотом и что-то мурлыча себе под нос сбегает по ступенькам.

Увидев меня, он от неожиданности останавливается на полпути, разведя руки в стороны. Мы молча таращимся друг на друга, не зная, что делать дальше.

* * *

Пока я прятался за дверью в отхожем месте, сердце предательски громыхало и пыталось вырваться из-за ребер.

Сейчас, в ожидании дальнейших событий, оно смерзлось в комок в середине груди и не дает вздохнуть. Несколько секунд мы смотрим друг на друга. Не знаю, о чем думает мой противник, наверное жалеет о преждевременно убранном в кобуру пистолете, а вот я продолжаю мечтать об открытой двери на улицу. И еще, хотелось бы верить, что мой оппонент не станет играть в ковбоев, хватаясь за оружие. Как бы осторожно дать ему понять, что я не любитель стрельбы по живым мишеням?

– Тихо-тихо, не надо нервничать. Я ухожу. Спустись, ляг лицом вниз, и я тебя не трону. Хочешь – просто встань лицом к стене. Или поднимись наверх.

Только очень добродушный и сговорчивый человек может предложить противнику такое количество вариантов на выбор. Но бестолковый парень не проявляет ни малейшего желания искать пути к соглашению. Он продолжает мрачно пялиться, постепенно осознавая, с кем именно имеет дело, или просто узнавая меня по фотографии. Не повернувшись к двери, я ее не отопру. Но уж лучше набраться терпения и еще немного постоять спиной к выходу, чем хотя бы на мгновение подставить ее этому сумеречному типу с крупнокалиберным пистолетом.

Протяжный стон из гостиной заставляет меня на мгновение отвести взгляд от своего противника. Он пользуется моей ошибкой с похвальной быстротой и заслуживающей осуждения опрометчивостью. Доли секунды оказывается достаточно, чтобы он ухватился за рукоять пистолета и начал тянуть его из кобуры. Сжав зубы, нажимаю спусковой крючок, и револьвер, дернувшись, отзывается оглушительным грохотом.

Удар тяжелой пули в плечо бросает парня навзничь. Он сползает на пару ступенек и вытягивается на лестнице, застряв рукой между белыми балясинами перил. Коротко захрипев и пару раз дернувшись, он замирает без движения. Это не значит, что он убит. Главное, что в ближайшее время опасности он представлять не будет. А то, что будет потом, неважно.

Тем временем новые проблемы назревают в гостиной: получивший по голове визитер очнулся и, стоя на четвереньках, с негромким мычанием осторожно мотает головой. От нового удара в затылок он тыкается лицом в ковер, а я спешу во дворик. Собрав посуду, быстро несу ее на кухню. Преподаватели голландских институтов живут небогато, и – посудомоечную машину обнаружить там не удается. Сваливаю посуду в раковину и заливаю ее водой с моющим средством. Туда же сую несколько чистых бокалов, тарелок и вилок. Теперь отпечатков пальцев на посуде не найти и точное число гостей не определить. Остается наскоро протереть ручки дверей и револьвер и вложить его в руку лежащего на ковре гостя.

После этого я наконец отпираю входную дверь. Грохот отбойного молотка врывается в дом. Оставив дверь распахнутой, выхожу на улицу и быстро сворачиваю за угол. Надеюсь, первый же прохожий, бросив взгляд вглубь коридора, обратит внимание на лежащее на лестнице тело с огромным кровяным пятном на груди. И тогда тому парню, в гостиной, придется долго объяснять полиции, что же именно произошло в доме скромного и чудаковатого профессора экономики. И ему трудно будет это сделать. Если они и хотят меня подставить, то так, чтобы самим быть чистыми. А после такой стрельбы – какая там чистота…

Мне удается уйти не более чем на сто метров, когда ноги неожиданно подкашиваются, и я сгибаюсь пополам. Меня долго и мучительно рвет под осуждающими взглядами редких прохожих. Не стоит скрывать: ситуация стыдная, но не очень. Такое бывает после экстремальных нервных нагрузок у людей и покрепче. В короткий промежуток между спазмами слышу шум затормозившей машины, и за плечом раздается доброжелательный голос Панченко:

– Могу тебе помочь?

* * *

Вот это номер. Подставил, навел людей, а теперь помощь предлагает. Нет-нет, это ерунда, это мне уже голова отказывает. Если бы Панченко играл на другой стороне, он бы давно уже смотался или вообще тут не появлялся. Если он здесь, значит, он доложил о моем звонке Сибилеву, значит, все в порядке.

– Нет, Игорь, это я так, шнурки завязать нагнулся.

– Какие еще шнурки! Садись в машину.

Игорь резко рвет с места, но минут через пять я рукой показываю Панченко, чтобы он притормозил.

– Погоди, дай передохнуть.

Остановив машину, Панченко достает сигареты, закуривает и внимательно посмотрев мне в лицо, спрашивает:

– Что там случилось? В дом вошли два человека.

– Они приходили помою душу. Этот преподаватель работал на «организацию». Они остались там.

– А ты?

– Я тут.

– Понятно.

Не знаю, что именно понял Панченко, но больше вопросов он не задает. У меня же в голове как раз куча вопросов. Судя по сегодняшним событиям, Панченко чист. Точно так же чист и Воропаев. Остается Сибилев? Ведь кто-то навел этих двоих? Или это была случайность?

– Слушай, Игорь, Сибилев рассказывал о нашем с ним разговоре? Тогда, в машине?

Подумав, Панченко качает головой:

– Нет. Он вообще не шибко разговорчивый.

Больше мне ничего знать не надо. Панченкотоже не особенно болтлив. Но если бы Сибилев передал группе мои подозрения о том, что один из них – чужой, Панченко сейчас скорее всего об этом бы сказал. Язвительно, враждебно, но сказал бы. Скорее всего, так и было бы. В этом деле все происходит в каком-то сослагательном наклонении. Ясны две вещи: чужого в группе установить не удалось и мне сейчас появляться в гостинице не следует. Да, и еще одно – кто-то предупредил противника о моем визите. Кто?

– Все, старик, я пошел.

– Куда?

– Понятия не имею. Пересижу где-нибудь. Выйду на связь через пару дней.

Хлопнув дверью машины, шагаю к железнодорожному вокзалу. Ближайшие дни или хотя бы часы мне лучше последить за развитием событий издали, а ещё лучше – с другого континента и под чужой фамилией.

В полупустом вагоне едет группа студентов, путешествующих по стране. Хохот, выкрики, парни перебегают от одной группки сидящих девушек к другой и повисают над ними на поручнях. Хотелось бы верить, что никто из них не пойдет по пути, в копне которого – смерть в чужом доме от пули заезжего шпиона. Тому парню, которого я оставил полуживым на лестнице, всего лет на пять больше, чем этим студентам.

Конечно, я сделал все на удивление правильно, особенно если учитывать неожиданность и скоротечность произошедшего. Но настроение поганое. Помимо прочего, я не знаю, куда деваться в ближайшие часы.

На вокзале я почти сразу натыкаюсь на полицейский патруль. Обычно их и не видно на улицах, а тут… Я знаю, что ни при каких обстоятельствах, даже самых неудачных, меня не могли успеть заявить в розыск и разослать ориентировки. Но я теперь человек, оказавшийся за чертой, обозначенной законом, и никакие рациональные доводы этого не изменят. Еще день назад я бы равнодушно скользнул взглядом по патрулю и пошел бы дальше. А сейчас по спине медленно пробивает себе извилистую дорожку струйка холодного пота, и мне кажется, что все взгляды направлены на меня. В сторону патруля мне страшно даже смотреть. Оказывается, преступником быть еще хуже, чем шпионом.

Извечный вопрос: что делать? Можно считать, что все в порядке, если только Йост действительно умер и никому теперь не расскажет о моем визите. А также если убит тот тип на лестнице и если оглушенный бандитнеуспел меня разглядеть. А кроме того, если меня не видели выходящим из дома Поста и если я не оставил там отпечатков пальцев… Можно назвать еще с полдюжины «если», при которых я могу чувствовать себя в безопасности. Пока же лучше не показываться в гостиницах и не возвращаться в Гаагу. И звонить в резидентуру тоже рано. Это как раз понятно, не ясно только, где провести предстоящую ночь.

Блуждания по Амстердаму среди шумных толп туристов мне довольно быстро надоедают. Пару часов удается убить в небольшом ресторанчике, где я едва не засыпаю от усталости. Дальше – снова хождение по городу. Жаль, что мне заказан путь в аэропорт или на вокзал, где можно было бы поспать в кресле, но и где повышена концентрация полицейских. В конце концов поток праздношатающихся гостей столицы Голландии выносит меня в квартал красных фонарей.

Несмотря на название, этот квартал выглядит довольно обыденно, если не считать большого количества женщин в дорогом нижнем белье, выставленных на всеобщее обозрение. Каждая из них сидит в некоем подобии витрины, рядом с которой стеклянная же дверь. Желающие подходят к витрине, и после короткого разговора дверь открывается. Через некоторое время дама опять появляется в витрине, а клиент к этому времени уже покинул домик, выйдя на параллельную улицу через черный ход.

Конечно, эта система не подарок с точки зрения защиты женского достоинства. С другой стороны, она обеспечивает минимальную безопасность: женщины имеют возможность выбирать клиента.

Перед туристами, большинство из которых пришли сюда только поглазеть, за стеклами витрин мелькают белые, коричневые, желтые женские лица и тела в пене дорогих кружев. Некоторые красивы. Но у всех пустые глаза смотрят сквозь толпу, которая праздно течет мимо. Вообще, весь этот квартал производит впечатление скорее обыденности, чем средоточия греха. Подтверждение тому – полная негритянка в снежнобелых кружевах, которая мирно вяжет, сидя в витрине на высоком табурете.

Я невольно ухмыляюсь и в этот момент ловлю на себе взгляд из соседней витрины. Там, слегка улыбаясь, сидит высокая крашеная в блондинку девица с большими карими глазами. У меня появляется неожиданная мысль. Так, правда, поступают герои далеких от реальности фильмов, но, в конце концов, почему бы и нет?

На глазах девушки за стеклом толкаю локтем стоящего рядом немецкого туриста и спрашиваю:

– Ну и как они вам?

Такое количество доступных женщин, собранных в одном месте, странным образом сближает мужчин. К тому же немец знает английский. Прервав разговор со своим пьяненьким пожилым приятелем, который не может оторваться глазами от миниатюрной китаянки, немец охотно откликается:

– Не очень. Вот у нас на Риппербан…

– А по-моему, они очень даже ничего. Как тебя зовут?

Пожав друг другу руки, мы знакомимся. После этого, почти не делая паузы, под любопытными взглядами немногочисленных зрителей я скорым шагом направляюсь к витрине, за которой сидит кареглазая блондинка.

* * *

Машина Ван Айхена с едва слышным гулом двигателя остановилась у обочины. Почти сразу же со скамейки между деревьями поднялась темная фигура. Быстрым шагом мужчина пересек сквер и сел в машину, которая тут же тронулась с места.

Едва опустившись на заднее сиденье, Янус коротко бросил приветствие и собрался что-то сказать, но Ван Айхен опередил его:

– У нас с вами сегодня настоящая шпионская встреча. Под покровом темноты.

– Это романтика для ненормальных. Игры в шпионов плохо кончаются. Мне только сейчас удалось вырваться, и то ненадолго. Мои коллеги отправились в Амстердам, но они могут звонить, предполагается, что я в гостинице.

Ван Айхен вежливо наклонил голову, изобразив внимание. Не скрывая раздражения, Янус продолжал:

– Что ваши люди делали у дома этого преподавателя? Ведь мы же с вами договорились! Соловьев не случайно докладывает нам о своих шагах. Он делает это выборочно, выясняет реакцию. Совершенно очевидно, он проверяет нас. А вы устраиваете такое!

Терпеливо выслушав, Ван Айхен извиняюще поднял ладони рук:

– Мы сделали все, как вы хотели. Эти двое совершенно случайно попали туда. У них была договоренность о встрече с Постом. Мы просто не успел и их остановить. Но ничего страшного не произошло.

Поморщившись, Янус перебил его:

– Поймите, для вас это «просто» ошибка, накладка, случайность. Для меня все может кончиться тюрьмой. У нас с вами разные ставки – вы рискуете очередной сделкой, а я – половиной оставшейся жизни. Если не всей.

– Мои люди успели убрать практически все следы. Тот, которого оглушил Соловьев, очнулся как раз вовремя, чтобы вызвать помощь.

Тронув за плечо водителя, чтобы тот притормозил, Янус повернулся к Ван Айхену:

– Да не в том дело, что они убрали следы. Йост мертв, и мы не сможем узнать, о чем они говорили, что выяснил Соловьев. Учтите, если Соловьев выйдет еще на кого-нибудь из ваших людей, мы окажемся на грани провала.

Уже открывая дверь машины, Янус добавил:

– Вы сидите на бочке с порохом, вы это понимаете?

* * *

– Таких клиентов у меня еще не было. Симпатичный светлоглазый шатен, и такого роста, ну просто прелесть. К нам ведь обычно попадает уже второй сорт.

Ну наконец-то я получил признание. Самое время поговорить по душам. Оглядевшись и познакомившись, пытаюсь по возможности точно изложить цель визита.

– Слушай, душа моя, пойми меня правильно, я на самом деле зашел по другому поводу.

Девушка сначала озадаченно таращится, йогом прыскает, зажав ладонью рот.

– А что ты здесь ищешь, мороженое?

– Да нет, я поспорил с приятелями, что проведу здесь ночь. Сколько это будет стоить?

Девушка – ее зовут Эмма, – деловито отвечает вопросом на вопрос:

– Это зависит от того, чего ты захочешь.

– Нет-нет, говорят тебе, я ничего не захочу. Мне главное выиграть пари. Утром я уйду. Сто долларов тебя устроят?

После короткого и напряженного торга и выяснения средних доходов барышни мы останавливаемся на ста пятидесяти долларах. По случаю достигнутого соглашения выпиваем по бокалу дешевого красного вина.

Повисает пауза. В книгах русских классиков клиенты обычно не знают, о чем разговаривать с проститутками. Но им хорошо, у них в копне концов хоть какое-то занятие находится, а что мне делать? И потом, какие еще могут быть темы, кроме как откуда она родом и как дошла до жизни такой?

К счастью, девушка сама начинает развлекать меня разговорами и сообщает, что она болгарка. Отсюда и славянский акцент в ее английском, на который я обратил внимание с самого начала. У Эммы свежее лицо и ясные карие глаза. Она приехала в Голландию чуть больше месяца назад и еще не решила, правильно поступила или нет.

Под конец Эмма грустно заключает:

– Но ничего, что сделано то сделано. «Не стоит плакать над пролитым молоком». Так англичане говорят.

У меня на языке вертится гораздо более уместная и более вульгарная русская пословица: «Дала – так не кайся, легла – так не вертись». Но, учитывая характер занятий моей собеседницы, она бы звучала слишком глумливо'. Кроме того, я ей представился норвежцем, так что этой ночью русские пословицы не будут в ходу.

Все неплохо в этой маленькой комнатке с задернутым и окнами и большой кроватью, доминирующей над другими предметами мебели. Другую мебель, правда, составляют всего пара небольших кресел и низкий столик.

Неудобство вызывают и все более задумчивые взгляды, которые бросает на меня хозяйка этого помещения. Разговор давно оборвался, мы лежим на постели, и я начинаю медленно проваливаться в сон. Но очень скоро пробуждаюсь от довольно грубого толчка.

– Ты стонал во сне!

– Ну и что? Никогда не слышала, как мужики стонут? Это у меня от усталости. Не толкайся, дай поспать. Я могу поспать за свои деньги?

Но мысли никак не идут из головы, путаясь в тумане надвигающегося сна. Итак, Панченко оказался чист. Все чисты. Все, кроме меня. Кстати, кто бы знал, что я ночую у проститутки. Все чисты. И что это значит? Что те двое пришельцев в доме Йоста появились случайно? Что это дает? Один из них меня не видел, другой неизвестно когда придет в себя. Грех так думать, но лучше бы ему вообще никогда не заговорить. Тогда никто не узнает о моем визите к Йосту. Может такое быть? Может. Теоретически, правда, но может. Теория хороша, когда она не расходится с жизнью. Почему так скрипит кровать? Что эта девица вертится?

Барышня явно встревожена. Так и не успев заснуть, слышу, как, скрипнув кроватью, она направляется в крошечную прихожую. Это еще не повод для тревоги, мало ли для чего человек встает посреди ночи. А вот это уже повод – едва слышный щелчок снятой трубки заставляет меня пулей вылететь из постели. Через мгновение, вырвав трубку из рук перепутанной болгарки и зажав ей рот, я злобно шепчу:

– Ты что, дура, делаешь?

Ясно, что на этот вопрос отвечать не обязательно, поэтому девушка только таращится на меня поверх пальцев.

– Ты куда звонила? Решила, что я маньяк, преступник?

Девушка испуганно кивает. На мои пальцы скатываются несколько теплых слезинок. Если снять руку, она заорет на весь квартал этих, будь они неладны, красных фонарей. От злости пальцы мои сжимаются, и я с ужасом понимаю, что именно так жгучее стремление заставить молчать приводит к случайным убийствам. Случайное убийство это как раз то, чего мне сейчас не хватает.

– Идиотка, маньяки не спят ночами в теплых постелях, а другим занимаются. Ладно, черт с тобой. Вот тебе сто долларов, и я ухожу.

От моих пальцев у нее на щеках остаются белые полосы. Подумав, на всякий случай одним рывком выдираю телефонный провод из розетки и выскакиваю из крохотной прихожей на улицу под мелкий холодный дождь.

* * *

Хорошо хоть, что удалось вздремнуть пару часов. Это, правда, единственное и весьма проблематичное утешение. К утру я оказываюсь в центре Амстердама небритый, неумытый и всклокоченный даже внутренне. Купив пакетик безопасных бритв, крем для бритья и другие туалетные принадлежности, в первом попавшемся кафе заказываю завтрак и запираюсь в туалете.

Восстановив цивилизованный облик, завтракаю и за кофе с сигаретой пытаюсь решить, как быть дальше. Все варианты ведут к одному: надо звонить своим.

Голос Панченко звучит не то чтобы странно, ню как-то напряженно. Такое впечатление, что он немного удивлен и вслушивается в каждое мое слово.

– Привет-привет, Алексей, как у тебя дела? Ты где?

– Дела примерно так, как должны быть в моем положении. Я в другом городе. Надо встретиться. Только не привози с собой никого, я устал от коллективных встреч.

После чуть заметной паузы Панченко отвечает:

– Вот это уж как получится. Давай-ка так: в четыре в кафе на углу того друга, который с Саскией на коленях. По карте поймешь. Раньше я не смогу – до тебя еще надо добраться.

Теперь уже мне требуется короткая пауза, прежде чем я говорю, сообразив, о чем идет речь:

– Понял тебя, встречаемся в четыре.

Идя по улице, кручу головой в восхищении от интеллектуального уровня сотрудников нашей службы. Чтобы проверить, правильно ли я понял Панченко, сажусь на ближайшую скамейку и разворачиваю купленную в газетном ларьке карту Амстердама. После недолгих поисков остается только удовлетворенно хмыкнуть – вот она, площадь Рембрандта. Опасаясь прослушивания, Панченко ограничился намеком, который, по его мнению, я должен был понять. Он прав, кто из нас, «интеллектуалов и энциклопедистов», не знает автопортрета Рембрандта с женой Саскией на коленях?

Вдоль обочин, позвякивая на булыжнике, едут велосипедисты. У всех на раме висит более или менее хитрый замок, которым на стоянках велосипед приковывается к фонарным столбам, чугунным решеткам и другим монументальным предметам. Обычно цепь или стальной тросик продеваются в переднее колесо, что, однако, не является препятствием для злоумышленников. Не далее как в прошлый приезд в Амстердам я видел велосипедное колесо на цепи, одиноко ржавевшее у решетки какого-то парка. Остальную часть велосипеда находчивые воры умыкнули по меньшей мере за пол года до этого.

Неторопливо дойдя до Рембрандт Плейн, останавливаюсь, чтобы найти указанное Игорем кафе, и в этот момент за моей спиной слышится шум тормозящей машины. Панченко открывает изнутри дверь небольшого серебристого «рено», жестом показывая, чтобы я побыстрее забирался в машину.

– Привет, любитель живописи.

Панченкомрачнохмыкает, трогаяавтомобильсместа. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, он сворачивает на улицу, название которой грохочет на табличках, как порожний товарный состав: «Регулиерсдварстраат». Наконецон раскрывает рот:

– Для человека втвоем положенииты удивительножизнерадостен.

– Что ж мне теперь, топиться?

– Не спеши. Этооттебя не уйдет, благо есть масса желающих помочь.

После двадцати минут петляний по городу машина останавливается на берегу канала в районе Вестер Маркт. Панченко грузно поворачивается ко мне и серьезно говорит:

– Не хочу, чтобы ты строил иллюзии: я доложил Сибилеву о твоем звонке и нашей встрече.

– Мог бы этого не говорить. Тебя никто и не просил секретничать. Я прекрасно понимаю свое положение: не свой и не чужой.

– Не валяй дурака, какой ты чужой.

Панченко возражет вяло, по необходимости. Актер из него совсем никакой. Впрочем, кто-то из группы Сибилева играет намного лучше, чем можно было ожидать, так что делать выводы еще рано.

– Обычный чужой, самый обычный. Другое дело, что на моем месте может оказаться каждый. Ладно, об этом потом. Мне нужна помощь.

– В чем именно?

Какжеони мне надоели, эти коллеги. В этом настороженном «В чем именно?» прозвучало все – недоверие, попытка выглядеть лояльным, испуг, что потребуется что-то из ряда вон. Все прозвучало, кроме желания помочь.

– Ну что ты трясешься, Панченко?! Что ты трясешься?! Ты же доложил начальству о встрече! Ты же можешь теперь вообще ничего не делать! Выслушаешь, вернешься, расскажешь все Си-билеву, он и будет думать. Тебе даже решать ничего не надо! И задницей своей рисковать тоже не надо!