Текст книги "Хозяйка каланчи (СИ)"

Автор книги: Адель Хайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

Адель Хайд
Хозяйка каланчи

Глава 1

Что же так холодно-то? Отопление, что ли, отключили? – подумала я. – Или, может, у меня озноб? Наверное, не накрыли ничем… Вот же, гады! Я столько за операцию заплатила, а тёплым пледиком не удосужились накрыть. И я сжалась в комочек, пытаясь согреться.

И вдруг мне даже на мгновение жарко стало: что значит сжалась?

Я в последние две недели до операции, вообще руки поднять не могла. Меня что? Вылечили?

Открыла глаза. Через небольшое пыльное окно пробивался серый рассвет. Напротив меня стояла кровать. Там кто-то спал, укрывшись тонким серым одеялом без пододеяльника, судя по размерам ребёнок.

Я всё видела очень чётко, как будто кто-то взял и заменил мне глаза. Подняла глаза к потолку, посмотрела прямо над собой, удивилась, что потолки высоченные и просто побеленные, никаких проводов, ни ламп, ни систем пожаротушения. А уж на системы пожаротушения я всегда в первую очередь обращала внимание.

Подтянула повыше хлипкое одеяльце, судя по всему, такое же серое, как и на кровати напротив, посмотрела на руки, увидела кулачки, сжатые от холода. Кулачки были детские. Стало не по себе, я пощупала тонкую шею, плоскую грудь…

Я что, ребёнок? Или это последствия наркоза, в который меня ввели, чтобы сделать операцию? Ничего себе пообещали щадящий вариант, операция же должна была длиться не менее шести часов. Почему-то мысль про то, что я всё еще могу быть на операционном столе меня успокоила, или, например меня пока положили, отходить от после операции, а мне стало холодно и мой бедный прооперированный мозг придумал такую вот интересную «историю». Ну, значит, скоро должна проснуться.

Зажмурилась, но теплее от этого не стало. Зато я хотя бы не видела того, что совершенно не совпадало с моей реальностью.

На самом деле мне почти сорок пять. Я Дарья Пожарская, глава компании «Пожарская Каланча». Ни семьи, ни детей. Один бизнес. Ну вот кошка ещё есть, правда она дурная, но зато придёт, комочком свернётся рядом, и вроде я и не одна.

Так что на экспериментальную операцию согласилась сразу. В голове там что-то обнаружили, когда у меня вдруг начали руки отниматься, прогноз был неутешительный, врачи сказали, что и ноги скоро перестанут ходить. Но поскольку всё остальное у меня было здоровое, то врачи дали разрешение на экспериментальную операцию

Операция давала семьдесят пять процентов шансов на выздоровление. Я подумала, что это лучше, чем ничего. Во всяком случае, лучше, чем прозябать, постепенно чувствуя, как отключаются все функции.

Тем более зрение… Ещё до того, как начали отниматься руки, резко ухудшилось зрение. А последний месяц я вообще провела исключительно дома, никого не принимая, и никуда не выезжая, общаясь с одной только сиделкой.

– Подъём! – раздался голос, прерывая мои размышления.

Я решила не открывать глаза, потому что если это всё ещё сон, то я скоро должна проснуться.

Вдруг на ухе мне зашептали:

– Дашка, Дашка, вставай, а то Горгона заметит, что лежишь, ругаться будет!

Я открыла один глаз. Наклонившись ко мне рядом с моей кроватью, стояла девочка лет двенадцати, босиком.

– Подъём! – прозвучало ещё раз.

Пришлось встать, и, как были, в длинных серых рубашках, босиком, куча девчонок примерно одного возраста, все от десяти до двенадцати лет потянулись куда-то из комнаты.

Почти все тощие и полупрозрачные, ровно, как и я, потому что, оглядев себя, я поняла, что жира в этом организме нет.

Глава 2

Нас такой не очень стройной толпой повели по коридору. Мальчишек не было, только девочки, человек двенадцать. Все дружно толпой куда-то пошли, и я пошла за той девочкой, которая меня разбудила.

Я шла и чувствовала лёгкое пошатывание, немного кружилась голова.

«Да, – подумала я, похоже девочка постоянно недоедала». И моё предположение тотчас же подтвердилось, потому что стоило подумать о еде, как живот тут же подвело.

Пол был холодный, и шлёпать по нему босиком было крайне неприятно.

Вскоре мы дошли до двери, на которой было написано:

«Помывочъная».

Причём после буквы ч стоял твёрдый знак. Я усмехнулась: «Наверное это тоже последствия моей операции».

В помывочной пол теплее не стал, наоборот, он стал даже холоднее. В помывочной была приоткрыта форточка, отчего кафельный пол казался ледяным, похоже, что снаружи была зима.

Я подумала, что может быть руки получится погреть под горячей водой, но мои надежды не оправдались. Горячей воды из умывальников не шло, хотя водопровод был. Но из кранов, похожих чем-то на допотопные латунные краны из исторического музея шла исключительно холодная вода. … Боже, где я? – подумала я, – вдруг осознав, что сон не может быть настолько реалистичным.

Вдруг меня ощутимо толкнули в бок, я обернулась, мимо прошла крупная и, пожалуй, что единственная толстая девица, на полголовы выше остальных.

– Что, встала, Дашка? – грубовато сказала она.

Девочка, которая меня разбудила, тоже потянула меня за майку.

– Две минуты! – зашептала она, – у нас две минутки, давай умывайся.

Делать было нечего. Пришлось становиться в очередь к умывальнику. После бодрящего умывания холодной водой есть захотелось ещё больше. Хотя в голове немного прояснилось, что было странно для той, кто была уверена, что видит сон.

Из этого я сделала вывод, что либо это и есть моя загробная жизнь, как плата за все грехи, которые я совершила в предыдущей жизни, либо меня ввели в какой-то лечебный сон, и я где-нибудь валяюсь под аппаратом искусственного дыхания, а мой несчастный мозг спасается, придумывая себе другую реальность.

«Вот всё у вас Дарья Вадимовна, не как у людей, не могла ты себе реальность где-нибудь на островах Баунти выдумать, где тепло круглый год и океан?»

И меня вдруг охватило спокойствие, я подумала, что если я здесь задержусь, то надо как-то устраиваться, и постараться всё выяснить. Даже, если я сплю, пусть мозг мой продолжает работать.

Как там у поэта говорится: «Не позволяй душе лениться…»

После умывания все обратно побежали в комнату. Оказалось, у нас ещё есть три минуты, чтобы одеться.

Посмотрев, как делают девчонки, я открыла тумбочку рядом со своей кроватью. Внутри лежала аккуратно сложенная одежда: серые колготки, удлинённая, примерно до щиколоток из шерстяной ткани юбка, простая холщовая рубаха без застёжек, сверху надевался чёрный пиджачок из плотной ткани.

Одевалась с удовольствием, потому что стало гораздо теплее. Тяжёлые и неудобные башмаки, примерно на размер больше, нашлись под кроватью.

– Дашка, ты меня так напугала! – тихо прошептала девочка с соседней кровати, имя которой я так и не поняла, – я тебя ночью хотела разбудить, чтобы хлеб доесть, который мы из столовой прихватили, а ты лежишь, вся вытянулась, как мёртвая, и не просыпаешься.

Лицо у девочки стало виноватым:

– Ты меня прости, Даш, я хлебушек весь сама съела.

– Да ничего, – сказала я. – Съела и съела. Вечером ещё возьмём.

Я вспомнила своё босоногое советское детство и пионерский лагерь, тогда мы тоже таскали хлеб из столовки.

Но это место на пионерский лагерь не походило.

Глава 3

Все девочки были одеты одинаково, я подумала, что это скорее какой-то интернат, или детский дом.

Я решила потихоньку выспросить:

– Слушай, а мне ночью что-то плохо было, а утром проснулась и ничего не помню.

– Что, совсем ничего не помнишь? – удивилась девочка.

– Ну вот тебя помню… а имя твоё не помню, – призналась я.

– Я же Маша! Мы с тобой здесь уже четыре года вместе!

– Ой, Маш, прости… видно, какой-то у меня был глубокий обморок. В голове всё перепуталось.

Маша оказалась девочкой доброй и понятливой, больше не стала спрашивать и удивляться, а приняла на веру то, что я ей сказала.

– Ну ладно, если что спрашивай, – сказала она, и тут же добавила, – это, наверное, оттого, что тебя наказали и ты сутки в тёмной провела, а там же только воду дают.

И тут на меня вдруг нахлынуло:

«Тёмная комната, страшно холодном, стены давят, передо мной стоит стакан воды, наполовину пустой. Хочется пить, есть ещё больше. Но больше стакана не принесут, а из тёмной раньше утра не выпустят».

Я вдруг почувствовала горькую, детскую, невозможную обиду – за что? И вдруг поняла, что это не мои чувства. Это были чувства той девочки, в теле которой я сейчас находилась.

А ведь её тоже Даша зовут. Интересно, фамилия тоже как у меня? Пожарская?

После того как все оделись, нас отправили на завтрак.

Я не удивилась, что на завтрак была безвкусная кашка на воде и кусочек ржаного хлебушка.

Из напитков, какой-то травяной горячий настой.

Ни сахара, ни мёда, ничего из того, что помогло бы детям согреться.

«Да… – подумала я, – здесь каждая могла помереть от голода».

И закрались у меня сомнения, что девочку Дашу, видимо, довели.

Связь души с организмом, у которого совсем не было сил… Я прямо ощущала усталость, навалившуюся на спину, как плитой. Так здоровый ребёнок не может себя чувствовать. Растущий организм, как можно морить голодом?

Я хотела уточнить у Маши, за что меня в тёмную заперли, но, глядя, как все едят, тихо, молча, глядя в тарелки, я промолчала.

Во главе стола уселась крупная, даже очень крупная женщина с неприятным лицом и странной причёской: волосы были в каком-то начёсе, с вертикальными кудрями и вправду напоминавшими завернувшихся в странном танце змей.

Я подумала, что, наверное, это и есть Горгона. И тоже уткнулась в кашу, в «тёмную» не хотелось.

– Пожарская! – вдруг раздался резкий голос, тот же самый, что кричал утром «Подъём!».

Я подняла взгляд от тарелки, но Маша, сидевшая рядом, ткнула меня в бок и прошептала:

– Встань! Встань же.

Я встала, потупив глаза.

– Ты что, язык потеряла? – резко спросила Горгона.

– Нет, – ответила я. Голосок у меня был тонкий, слегка прерывающийся. Страх родился где-то в груди, заставив голос дрожать, и я снова поняла, что это не мои чувства.

Шёпот моей спасительницы, Маши прорвался сквозь гул в моих ушах, и я смогла выговорить непростое имя «домомучительницы».

– Нет, госпожа Зиннат Ибрагимовна! – выпалила я.

– А что же молчишь? – холодно спросила она.

– Доедала, госпожа Зиннат Ибрагимовна, – ответила я.

Решила пока не нарываться. Девчонкам, похоже, и так достаётся.

Меня смерили злым взглядом, будто я этой тётке сто рублей должна уже два года и не отдаю.

– Садись. Доедай, – буркнула она.

Я с усилием доела совершенно безвкусную кашу, запихнула в рот остатки хлеба и запила горячим кипятком, немного отдающим мятой.

Странно и непонятно было то, что из всех двенадцати девочек, сидевших за столом, Горгона прикопалась только ко мне.

После завтрака мы начали выходить из столовой.

– Куда сейчас? – спросила я у Маши.

– Сейчас будут уроки, – ответила она.

– А за что меня в тёмную заперли? – решилась спросить я.

– Ты уснула на уроке богословия, – шепнула Маша, – я тебя толкала, звала, а ты не просыпалась.

И тут я поняла, что девочка просто-напросто потеряла сознание. А её за это ещё и наказали.

«Что-то странное творится в этом приюте,» – подумала я.

И решила, что пока уж я здесь, надо попробовать разобраться.

Глава 4

За весь день я ни разу не почувствовала, что могу как-то вернуться обратно в своё тело.

И всё больше в голове укоренялась мысль, что операция, скорее всего, прошла неуспешно. От этой мысли становилось грустно, но окружавшая меня действительность не давала впасть в уныние, потому что серые стены приюта и так были безрадостными, лица девочек бледными, но это всё же было лучше, чем валяться полуслепым овощем, без возможности самому даже ложку в руки взять.

Из разговоров с Машей я поняла, что это действительно приют, один из тех, что курируются самой императрицей. Конечно, императрицу здесь никто в глаза не видел, зато директриса была из аристократов, что придавало приюту особый статус. Правда директрису здесь тоже видели редко. Как рассказала Маша раз в год приезжали проверяющие и за неделю до их приезда появлялась директриса, а потом через несколько дней после того, как проверяющие уезжали, директриса тоже покидала это унылое место.

В остальное время заправляла Горгона – недобрая, некрасивая, и властная восточная женщина. Конечно, по внешности людей не судят, но на мой взгляд прозвище, которое Горгона получила за свою причёску, полностью соответствовало её характеру. Я уже, и сама на себе прочувствовала парализующий взгляд этой страшной «домомучительницы».

Она была громадная, не знаю, может, мне так казалось, потому что сама я стала мелкой, но впечатление она производила неприятное, очень хотелось стать ещё меньше, чтобы она не заметила.

В приюте жили только девочки, разных возрастов, разделены были на четыре группы. Первая, малышковая группа, от шести до восьми лет, следующая от восьми до двеннадцати, потом шла наша группа от двенадцати до четырнадцати, и в старшей группе девочки были от четырнадцати до шестнадцати лет.

В шестнадцать лет девочки выпускались из приюта, но их не отправляли на улицу, а они переходили в пансион. Эти пансионы были разными, но тоже находились под покровительством короны. В пансионе группы делились в зависимости от происхождения, дети дворянского происхождения продолжали дальше учиться, а остальные обучались специалитету, получали какую-нибудь специальность.

Что любопытно, в приютах все жили и учились вместе, и крестьянские дети, и дворянские, разницы особой никто не делал. Сложность была с бастардами. Например Маша, по отцу была Мария Балахнина, но фамилии своей отец ей не дал, а мать у девочки была крестьянского происхождения, поэтому, если у девочки не проявится родовая магия, то скорее всего пойдёт она получать специалитет.

Я же, попала в дворянку, но проживая здесь, под страшным оком Горгоны меня это не спасало, как не спасло и Дашу, в теле которой я оказалась.

Магия в этой реальности была, но принадлежала в основном древним родам, ведущим своё происхождение от варяжских князей, которые когда-то получили эту магию от Пресветлого князя Владимира, и поэтому магия здесь считалась товаром штучным.

В остальных аристократических семьях сила встречалась, но слабая, едва хватало поддерживать здоровье, Аристократы жили дольше, почти не болели, и старели медленно.

А у незаконнорожденных детишек у тех вообще крайне редко просыпалась магия. Разве что, если кровь смешивалась с кем-то из древнего рода, тогда магия могла пробудиться, но это было крайне редко.

Я, то есть та девочка, в теле которой я оказалась, была из древнего рода Пожарских, которые были какими-то огнедержцами. Всё это мне прошептала Маша. Рассказала, что даже приезжали какие-то люди и проверяли меня на магию, хотя обычно, если магия до десяти лет не проснулась, то это почти приговор.

Что-то было связано с тем, что вроде бы магия огнедержцев ушла или ослабла.

И вроде как от всего древнего рода Пожарских осталась одна я. Но в этом году меня уже проверять не стали.

Родители Даши погибли при странных обстоятельствах, а ребёнок выжил, конечно, девочку сразу же проверили на магию, но ничего не обнаружили, пару лет, пока ей не исполнилось десять, Даша жила в какой-то семье, но потом, я так понимаю, что, не дождавшись от ребёнка магии, её отвезли в Императорский приют.

Родственников у Даши не осталось.

Я подумала: «Интересно, вот, если бы у девочки обнаружили магию, кто-нибудь, наверное, сразу бы объявился». Но ребёнок оказался «пустой», как здесь говорили, и так девочка оказалась в приюте.

Про сам приют я тоже думала, что, видимо, никто толком не обращает внимания, как здесь всё устроено. Есть приют и ладно. Дети обуты, одеты и даже накормлены, большинство выживает, и хорошо, а что внутри творится никого не волнует, хотя на мой первый взгляд здесь царит произвол, это стало ясно особенно во время обеда, потому что жидкий супчик, с перловкой никак нельзя назвать пищей, способствующей нормальному развитию детских организмов.

Я, конечно, не эксперт, но о какой магии может идти речь, если дети не доедают.

До обеда были уроки, в том числе злосчастный урок богословия. Кстати, он мне понравился. Благообразный мужчина, преклонных лет, что-то бубнил, ни на кого не обращая внимания, многие досыпали, а я вот размышляла.

Я сидела и переваривала ту информацию, которую мне удалось узнать.

А следующим был урок истории, на котором я узнала, что попала в Российскую империю в одна тысяча восемьсот... год от благословения князя Владимира, но не ту, что знала из учебников, эта Империя развивалась по другому пути. К сожалению, один урок не включал в себя много информации, а учебников не было, чтобы полистать, но одно я поняла, что реальность другая, похоже-непохожая на мою.

И всё бы ничего, даже интересно, и даже голод можно вытерпеть, но на ужине произошло то, что указало на то, что смерть Даши Пожарской случайной не была.

Глава 5

За весь день я уже почти привыкла к окружающим меня серым стенам приюта, ощущению холода, и, постоянному присутствию других девочек.

Но несмотря на все эти печальные обстоятельства, у меня не было ощущения безысходности, возможно потому, что я была ребёнком. Не то, чтобы я хотела заново пережить своё детство, тем более в приюте, но само то, что я была жива, пусть даже не знала, насколько происходящее реально, вот это мне нравилось.

В нашей группе были девочки от десяти до четырнадцати лет.

Заводилой и грозой группы была высокая, крупная, толстая девица, и, похоже, не потому что больше всех ела, возможно, просто генетика. Хотя я заметила, что за обедом ей она девочка отдала свою порцию супа, и потом с ней поделилась другая.

Звали её Милана. Но Горгона звала её Милкой, от чего та злилась ещё больше, и когда кто-то из более старших девочек называл её так же, она начинала драться, и всё время повторяла, что это коров так кличут. Речь у неё была простая, слова она немного коверкала, отчего у меня сложилось впечатление, что выросла Милка где-то в деревне.

Милка была грубая, злая, и то, что она явно была сильнее остальных, и никто не мог дать ей настоящий отпор. Милка постоянно конфликтовала со всеми. Например, она могла просто так, проходя мимо толкнуть или наступить на ногу, отнять что-то, просто потому что ей стало скучно.

Есть ли у неё родители или нет, я не знала, да и не только про неё, большинство девочек больше «дружили» парами, как мы с Машей, или кучками, и особо никто ни с кем не делился. Даже по зданию приюта между уроками и на переменках девочки перемещались парами или по трое.

До ужина оставалось ещё немного времени. Мы находились у себя в комнате, когда я услышала слабый голос:

– Не отдам!

– Дай, я сказала! – Это уже был громкий, грубый голос Милки.

Я обернулась и увидела, что Милка возвышается над девочкой небольшого роста. Кажется, её звали Катя.

– Дай, я только посмотрю, – сказала Милка.

– Не дам! – ответила Катя. – Мне мама снимать не велела, – повторила она и прижала руку к груди, будто прикрывая что-то.

Я привстала, но Маша тут же остановила меня рукой.

– Не влезай, – прошептала она. – Всё равно отнимет.

– А что у неё? – спросила я тихо.

– Кулончик серебряный, от мамки остался. С камушком. Милка давно на него поглядывает, – ответила Маша.

– А что, она уже не первый раз так делает? – уточнила я.

Маша вздохнула.

– Совсем ничего не помнишь? Она у всех что-то отобрала, если было. У тебя, кстати, брошку забрала. Янтарную, в форме паучка, – сказала она.

Я встала и подошла к возвышающейся над Катей Милке.

– Отойди, – сказала я тихо, но твёрдо.

Лицо Милки стало удивлённым.

– Ты что, Дашка, лезешь?

– Оставь её в покое, – повторила я. – Она же говорит, что это от маменьки. Единственная память.

– Тебе-то что, больше всех надо? – Милка фыркнула. Я оглядела комнату, все делали вид, что ничего не замечают.

«Ну я же взрослая женщина, – подумала я. – Неужели не справлюсь с разбушевавшимся подростком?»

– Милана, – сказала я мягко, – ты ведь старше и сильнее. Если бы у тебя от мамки осталось что-то на память, единственная вещь, ты бы отдала?

В глазах Миланы мелькнуло что-то похожее на понимание, но я чувствовала, что этого мало, не уступит. Теперь для неё отступить, это показать свою слабость.

– Хочу посмотреть! – бросила она и протянула руку к девочке.

– Руку убери, – сказала я.

Милка злобно сузила глаза. Видно было, что сейчас она решит проблему по-своему. Замахнулась, чтобы дать мне пощёчину, но я поймала её за руку.

Милка тоненько взвизгнула и отскочила, держась за руку.

– Ты чего… как ты?.. – растерянно пробормотала она.

А я с удивлением почувствовала, что ладонь у меня горячая, а на руке у Милки красная полоса.

– Я тебе сказала, чтобы ты руку убрала? – спросила я, сама не понимая, что произошло, ощущение было такое, словно лёгкий разряд тока проскочил. Но мне-то больно не было. Я так и не поняла, что это было.

Милка отвернулась, злобно посмотрела на меня, пробормотала что-то, то ли проклятие, то ли угрозу, но отошла.

А вечером, на ужине, она решила мне отомстить.

Она села напротив меня за столом, я не придала этому значения. Все были увлечены поедание каши, каша была горячая, поэтому я взяла кусок хлеба и аккуратно по кусочку откусывала хлеб, ждала, пока каша остынет.

Милка же быстро съела свою и, когда Горгона отвернулась, ловко подменила наши тарелки.

Всё произошло так быстро, что, если бы я не смотрела прямо на тарелку, даже не заметила бы. Всего мгновение, и передо мной уже стоит не моятарелка с кашей, а пустая миска, в которой нет ни крошки.

Маша, сидевшая рядом, охнула:

– Ох, Даша!

Я растерялась. Что делать? Кричать Горгоне? Но вдруг мне стало понятно, что никто из девочек не поддержит, все сидели с опущенными глазами, как будто ничего не видели.

А закричу, меня же и обвинят и снова в тёмную.

Милка самодовольно улыбалась и демонстративно засовывала в рот ложку за ложкой моей каши.

И когда она уже съела половину, вдруг закашлялась, как будто бы поперхнулась, потом резко выдохнула, ложка выпала у неё из руки, а она схватилась за горло и начала царапать его пальцами, будто пыталась что-то вытащить.

Из горла Милки вырывался хрип. Я с ужасом увидела, что глаза у ней закатились, а из рта пошла пена.

Милка вскочила, сдвинутый стул проскрежетал, опрокидываясь на пол, Милка шатаясь, сделала несколько шагов к Горгоне, но не дошла и рухнула на пол.

Тело её сотрясали судороги, дыхание было хриплым, изо рта шла пена.

Все замерли. Горгона, встала и секунду стояла ошарашенная, потом подбежала к девочке.

Даже с моего места было видно, что девочка больше не дышит, что всё кончено.

Я с ужасом посмотрела на тарелку, ту самую, что она у меня отобрала. Хотела крикнуть, что это была моя каша, но вдруг поняла, что, во-первых, у Милки были все признаки отравления, а во-вторых, каша съедена почти у всех, но Милка умерла только когда она доела половину моей каши.

«Она спасла меня,» – подумала я, и мне стало не по себе.

Горгона выбежала. Вернулась с пожилым сторожем и мужчиной с кухни.

Они накрыли тело Милки серым покрывалом.

Горгона позвала воспитательницу из младшей группы присмотреть за нами, и сама куда-то ушла.

Девочки начали шептаться, мол, она вызовет жандармов и директрису.

Маша наклонилась ко мне и шепнула:

– Она ведь умерла после того, как твою кашу съела.

– Молчи, – прошептала я. – Разберёмся.

К вечеру нас всех отправили по комнатам.

Пока не было команды ложиться, кто-то повторял уроки, кто-то шептался.

Я сидела и думала.

Мне стало ясно, что не просто так Даша Пожарская не проснулась тогда ночью, и не просто так я оказалась в её теле.

Это отравление и то, что случилось с Дашей, всё это звенья одной цепи.

Кто-то не хочет, чтобы Дарья Пожарская выжила.

– Маша, как думаешь, а где могут находится личные дела воспитанников? – спросила я у подруги.

– В кабинете у директрисы, – незамедлительно прозвучал ответ.

– Маша, – спросила я, – а как можно пробраться в кабинет директрисы?

Я подумала, что, возможно, там хранятся личные дела, и мне очень хотелось взглянуть на своё.

– Не знаю, – ответила Маша. – Ключ-то у Горгоны.

– Помоги мне добыть его, – сказала я

Маша посмотрела на меня с ужасом.

– Ты что! Если поймают – накажут!

– Маша, от тебя надо будет только последить за коридором, – сказала я тихо, и добавила, – и, если кто-то пойдёт, то покашлять.

Маша вздохнула:

– Ну… после сегодняшнего, произошедшего с Милкой, конечно, надо что-то делать. Я помогу.