Текст книги "Записки мерзавца (сборник)"

Автор книги: А. Ветлугин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 39 страниц)

   Демпси – убежденный противник применения методов Станиславского в матчах бокса: он знает мощь кулака и плюет на все остальное...

   "Когда я наносил ему удары, – рассказывал Карпантье уже после матча, – мне казалось, что я ударяю по железу, и у меня пропадала всякая охота повторять попытки свалить эту гору; когда он наносил удары, я чувствовал, что попал под катящийся глетчер..." Это откровенное признание побежденного французского чемпиона не помешало его партизанам доказать с миллиметрической точностью, что проиграл не Карпантье, а его недостаточно длинные перчатки, что победил не левый кулак Джека, а узость арены, на которой Жорж не мог проявить целиком своей изумительной "игры ногами"...

* * *

   Утро второго июля выдалось такое жаркое, что к полудню ни в одном бистро не оставалось ни крошки льда и осоловевшие обитатели маленького города глотали теплую вонючую бурду, именовавшуюся пивом. На Пассийской площади, в знакомом кафе, сидели знакомые спекулянты и рассказывали об их лондонском приятеле, изловчившемся получить у Красина пятьсот фунтов за одно слово "fest"... На ноябрь, франко Штеттин..

   А на больших бульварах, в нервных узлах раскаленного взволнованного города уже совершались великие приготовления. Через восемь часов в "Джерсей-Сити" начнется матч Карпантье–Демпси, через восемь часов в Париже начнется матч осведомленности. "Petit Journal", "Petit Parisien", "Matin" ставили на карту свои репутации "самой осведомленной в мире газеты"... Кто победит в жестоком споре? Могучее радио всем газетам одновременно сообщит результаты, но как уведомить Париж, из чьих уст соотечественники Карпантье впервые услышат гигантскую новость?.. В утренних изданиях парижане были уведомлены:

   1) На place Concorde, на крыш Hotêl Crillon стараниями издателей "Petit Parisien" установлен экран, который шаг за шагом матча, через одну минуту, потребную для полета волны радио, будет осведомлять толпу о всех фазах поединка. Над городом от имени "Petit Parisien" взовьется гигантский аэроплан "Голиаф", который через 65 секунд после окончания матча в Джерсей-Сити (когда до публики райка еще не долетят звуки рупора...) пустит стаю ракет соответственного цвета: белый – победа Демпси, красный – победа Карпантье...

   2) Издатели "Пти журнал" зафрахтовали многочисленную эскадрилью легких птиц – "Ньюпортов", которые распределят меж собой весь Париж, всюду сбросят летучки (они снабжены летучками на все три возможных случая: Карпантье, Демпси, ничья), и зажгут над пропеллером условный огонь: белый или красный...

   3) Издатели "Матэн" избирают совершенно своеобразный путь. На крыше своего отеля (на бульваре Poissonnière) они устанавливают гигантские сирены, ревом которых в 1914–18 осведомлялся Париж о налете немецких цепелинов и фокеров. Десяток сникеров в рупоры особой конструкции будут выкрикивать толпе донесения радио... А через шестьдесят пять секунд после окончания матча в Джерсей-Сити заревут сирены и взорвутся оглушительные бомбы. Один гудок сирены продолжительностью в десять секунд и одна бомба означают ничью, три гудка и три бомбы победу Демпси, двенадцать гудков и двенадцать бомб победу Карпантье...

   ...Пока водружаются экраны, сирены, рупоры, в типографиях вечерних газет происходят длительные совещания – какой придумать трюк, чтобы одновременно с аэропланами и сиренами выбросить на рынок сотни тысяч экстренных прибавлений... Метранпажам, механикам у ротационных, заведующим экспедициями обещаны особые премии, отпуски, подарки, увеличена содержания: только побейте рекорд, поддержите репутацию!..

   ...К трем часам дня остаться спокойным и не заразиться общей сумасшедшей горячкой смог бы только тот неисправимый беженец, для которого Париж и Жмеринка значились в графе одинаковых этапов... В половине четвертого на лестнице громадного редакционного дома на Rue Montmartre я видел одного из вождей французского коммунизма и заправил III Интернационала. Стараясь придать лицу выражение снисходительного презрения к буржуазным затеям, он рассматривал экстренное приложение спортивной газеты – и его острые заплывшие глазки загорались гальским лихорадочным блеском: ни дружба с Зиновьевым, ни чеки Абрамовича– Залевского не смогли в нем истребить изюминки парижанина – сына бульваров, сенсации, освещенной рампы. Кремль не выдержал натиска Монмартра...

   В четыре часа дня в редакцию ворвался А. И. Куприн и сообщил шесть доводов спортивной логики, по которым Джек Демпси должен победить... Тепловатые русские умники, которые только что высмеивали дурацкое мордобитие, дрогнули, застенчиво переглянулись и украдкой заключили с А. И. Куприным пари, каждый на двадцать франков. На rue Monmartre нельзя было не верить в успех Карпантье...

   ...Со времени 11 ноября 1918 года Париж не видел такой толпы, такого ожидания. Сирена "Matin", возвестившая исход матча в Джерсей-Сити, и ноябрьская пушка, грянувшая в знак заключенного перемирия, – историю Парижа нельзя писать, в ней можно или участвовать, или остаться чуждым невежой...

   ...Тихое таинство науки. В зареве июльского солнца бледные огоньки на Эйфелевой башне... Башня принимает... Там, за пять тысяч миль, идет бой... На place Concorde экран сообщает результаты первого раунда: "Несмотря на чудеса ловкости и смелость Карпантье, Демпси распоряжается на арене и наносит Жоржу тяжкие удары..."

   Толпа, наводнившая площадь, сразу замирает. Парижская толпа безмолвствует!.. Наш автомобиль ползет в узеньком коридоре среди двух человеческих стен, выстроенных от Concorde до редакции "Матэн" во всю длину четырех бульваров... На Opera, из сообщений экрана "Daily Mail" мы узнаем результаты второго раунда: "королевский" номер Карпантье, его знаменитое "une, deux" не причинило никакого вреда Джеку, и Жорж заметно слабеет...

   Мы проезжаем boulevard des Italiens, boulevard du Montmartre {Итальянский бульвар, бульвар Монмартр (фр.).}... Толпа по-прежнему молчит... Уже в начале бульвара Poissonière в гробовую тишину врезаются звуки человеческого голоса, переданные гигантским рупором.

   "Третий раунд... Карпантье!.. Находится!.. В тяжелом состоянии!.. Повредил! Правую! Руку!.. Исход!.. Борьбы!.. Не оставляет!.. Никаких!.. Сомнений!.."

   "Georges n'existe plus" {С Жоржем покончено (фр.).}, – хриплым шепотом заключает наш шофер. Люди, сдавившие хвост автомобилей, тоже перешли на шепот...

   "Четвертый!.. Раунд!.. Начался!.. Тяжелый!.. Удар!.. Карпантье!.. Упал!.. На!.. Девятой!.. Секунде!.. Встал!.. Демпси!... Обоими!.. Кулаками!.." И в ту же секунду протяжный все заглушающий рев сирены... Один, другой, третий... Хочется верить в чудо, быть может, заревет сирена в четвертый раз, и тогда... Но нет, с неистовым оскорбительным треском разрывается первая бомба, вторая, третья... Карпантье побит. Сомнений нет!.. Снова что-то выкрикивает рупор, но толпа уже загудела, засвистела, задвигалась. "Долой, долой..." Мы ползем задним ходом, мелькают взволнованные дрожащие лица, какая-то девушка падает в истерике, и ее вносят в кафе... Со стороны Монмартра, опрокидывая людей, бросаясь под автомобили, мчатся очумелые газетчики. "Daily Mail... Результаты матча... Демпси победил..."

   Двойной удар: в Джерсей-Сити – Карпантье, в Париже – французские газеты... Английская газета в чужом городе, в случайной типографии сумела побить рекорд... Через две с половиной минуты после окончания матча в Джерсей-Сити – Карпантье еще отирали губками и смывали кровь с лица – "Daily Mail" вышла с портретом Демпси... "Auto" опоздало на пять минут, остальные на десять и пятнадцать...

   Громадный "Голиаф" жужжит своими мощными пропеллерами и пускает над бульварами красные огни; вдали над обелиском парят "Ньюпорты"... Горе, горе!! "Petit Parisien" и "Petit Journal" попали впросак... Сирены "Matin" уже всех известили... Более того: на завтра утром "Matin" готовит самый крупный сюрприз – Карпантье каблирует газете описание своего собственного поражения...

   "Мне нужно много подумать и поплакать в объятьях жены, прежде чем решить вопрос, смогу ли я поднять нить жизни, оборвавшуюся на арене Джерсей-Сити... Демпси победил меня, действуя корректно и безупречно, потому что побеждает лучший. Я не оказался лучшим..."

   Еще двенадцать дней суждено прожить Парижу до ночного праздника, но и в ночь 2 июля город не засыпает до утра. В кафе, на площадях, на тротуарах, в частных квартирах обсуждаются подробности... Общий тон – минорный, сдержанный, в голосах "ораторов" слезы...

   Только у экрана "Daily Mail" кучка буянов забросала камнями портрет Демпси – и англичанин-механик немедленно повернул ручку и показал Карпантье в кругу его семьи...

   ...Маленький город спит. Маленькому городу снится "реконструкция власти с вхождением умеренных элементов"...

XI

   В третий раз после победы Париж отпраздновал четырнадцатое июля – день Свободы; в третий раз на ярмарочном бульваре Клиши размалеванная карусель длинномордых свиней, самовращающихся корыт, бесхвостых лошадей носится под гордый припев "Маделон победы".

   Старая шарманка, привыкшая к иным беззаботным ариям наивных довоенных лет, задыхаясь, выплевывает на каждом шагу песнь торжествующей Франции. И смазливые любвеобильные мидинетки {От франц. midinette – молодая парижская швея.}, выше крыши подлетающие на электрических качелях, скороговоркой вторят шарманке...

   О, Madelon, remplie les verres,

   Et chante avec les poilus,

   Nous avons gagné la guerre.

   Hein! Crois-tu, qu'on les a eues?!.*

   {* О, Маделон, наполни стаканы

   И спой с солдатами вместе,

   Мы победили в войне.

   Каково! Ты веришь, что мы их побили?! (фр.).}

   Тут же на бульваре, позади балагана, наполненного сусальными пряниками, уличные шансоньеры, неунывающие острословы, знатоки и любимцы Парижа, собирают толпу писком дедовских скрипок и лансируют {От франц. lancer – выпускать (в свет), вводить (в моду).} новую песенку, которой суждено, по-видимому, занять место прошлогоднего «Mon homme»...

   Billets doux, billets doux, –

   Pauvres choses...*

   {Любовные записки – всего лишь клочки бумаги... (фр.).}

   Трогательная песенка, доходящая до чувствительного сердца мидинеток, бистро, кондукторов, маленьких чиновников... Песенка о любовных записочках, назначающих и отменяющих rendez-vous {свидание (фр.).}, начинающих и убивающих любовь...

   И рослый парень со следами неотмывающейся кожи на изрытом оспой лице, зажав в своих объятьях крошечную блондинку, голосом, осипшим от выпитых боков, мужественно подхватывает:

   Plus èa change, plus èa reste la même prose...*

   {Чем сильнее все меняется, тем яснее эта проза... (фр.).}

   Первый час ночи.

   В большие церковные праздники в прежней России к этому часу на заплеванных залузганных мостовых уже лежали живые трупы, развозимые по участкам; к утру редкие одиночки метались от фонаря к фонарю, мешая прославлению Христа с усложненной бранью.

   В России новой, революционной в дни красных обязательных праздников к полуночи тявкал пулемет, китайские разъезды топотали по окраинам, а власть имущие успокаивали кокаином расходившиеся коммунистические нервы...

   В городе помещиков, банкиров и капиталистов, в столице "буржуазной прогнившей республики", праздник четырнадцатого июля трое суток подряд продолжается до восхода солнца... И в третьем часу ночи гигантская площадь пред "Hotêl-de-Ville" окружена кольцом бесконечных деревянных столов... На столах пиво, вино, коньяк... Посредине кольца несколько оркестров музыки и пляшущие пары... Отходящая от площади Avenue Victoria покрыта сплошным навесом цветных, изнутри освещенных гирлянд. В листве деревьев разбросаны небольшие фонарики, мостовая перевита серпантином. Avenue Victoria представляется улицей–декорацией из оперы Бизе... Кстати, и оркестры не переставая играют какие-то испанские странные танцы: маленькие чиновники муниципалитета, уносясь вглубь гирлянд, чувствуют себя отважными идальго, похитившими Прекрасных Дульциней – муниципальных дактило...

   ...На углу бульвара Распайль и бульвара Монпарнас, у излюбленной поколениями богемы "Ротонды", широчайшая мостовая заставлена столиками, стульями, пюпитрами. Движение приостановлено. Такси и трамваи в этот вечер принуждены следовать по обходной дороге...

   Одновременно две разные вещи исполняются двумя соседними оркестрами: важный старичок, подпертый высоченным воротником, исполняет со своими однолетками бравурный торжественный вальс... Кучерявый юркий южанин, томный от жары, страсти и трехдневного бала, извиваясь, дирижирует "Танго смерти"... Вальс и танго вместе образуют небывалый мотив, развязывающий ноги, подымающий с места, принуждающий плясать и кричать...

   Танец трех поколений... Седеющие матроны, владелицы табачных лавочек, вспомнили годы, когда он были проворными мидинетками, пришли в "Ротонду" и грузно, сбиваясь, путая па, пытаются танцевать танго.

   Рослые натурщицы в компании со своими бородатыми художниками проявляют полную неутомимость и изобретательность: вальс, танго, шимми, ту-степ...

   Скульптор, пользующийся любовью фрондирующих коллекционеров, играющих в левизну, перехитрил жару, не спадающую и ночью, и явился в одном нижнем белье. Танцевать с дамой – жарко... И белый призрак в одиночку кружится над входом в метро...

   Тут же совсем юные шведы, только что прибывшие в Париж, отплясывают со всей старательностью священного благоговения...

   Столько выпито вина, цитронада, рафаэля, гренадина, пива, столько заказано новых боков, что, кажется, иссякнут сорокаведерные бочки позади стойки, свалится от изнеможения сомелье, а потные багровые гарсоны впадут в транс или ночью же получат солнечный удар...

   Старичок-дирижер умолк и сосет пиво, его юный коллега подает знак оркестру и начинает сумбурный негритянский танец. Восьмипудовая натурщица, в полосатой кофте, с распущенными волосами, уносит в вихре этого танца поочередно щуплого китайца в роговых спадающих очках и голубоглазого застенчивого шведа... Под конец оба партнера сваливаются, мощная дама овладевает скульптором в нижнем белье, но и сильный бородатый мужчина скоро выдыхается. Одному Геркулесу под силу плясать с такой женщиной...

   Расплачиваемся с гарсоном, очумевшим до потери представления о разнице меж франками и сантимами, и двигаемся дальше в гущу Латинского квартала. Долго еще преследует нас неслыханный мотив двух оркестров и полосатая кофта мелькает в фантастическом свете фонариков...

   Четырнадцатое июля – самая крупная дата в жизни Латинского квартала. Лица без определенных занятий забывают о своей принадлежности к категории "indésirables" {нежелательных (фр.).} – на три дня даровано отпущение всех грехов; бдительное око подозрительных людей в отлично сшитых костюмах снисходительно смотрит на своих постоянных клиентов. В треске шутих, в зарницах фейерверка разрешается все: Бастилия третьей республики вспоминает о судьбе своей далекой предшественницы...

   "Маделон" и пиво, скрипки и расстроенные пианино, кое-где граммофон – и повсюду, куда только может проникнуть глаз, – откровенные поцелуи: предусмотрительный парижский муниципалитет расставил достаточно скамеек, именинникам четырнадцатого июля не приходится тратить время на поиски удобного места...

   О, Madelon, verse à boire.

   Et surtout n'y mets pas de l'eau,

   C'est pour fêter la victoire Joffre,

   Foche et Clemenceau...*

   {* О, Маделон, дай-ка напиться,

   Но не наливай сюда воды.

   Это – чтобы отпраздновать победу

   Жоффра, Фоша и Клемансо... (фр.).}

   Ночью четырнадцатого июля французское сердце готово понять и простить даже железного диктатора, даже ненавистного тигра – Жоржа Клемансо.

   По набережным, причудливо вырастающим в цветении фейерверков, вдоль памятников, убранных национальными лентами, по бульварам, обращенным в укромные парки любви, пробираемся на вторую родину. Буржуазные обитатели Пасси частью предпочитают на эти шумные дни выехать в окрестности, частью, чтоб не смешиваться с собственными горничными и лакеями, уходят на праздники других arrondissements {округов, районов (фр. – единица территориального деления в Париже).}. Аристократы с Анри Мартэн, обладатели двух «де», уже две недели как покинули Париж. Оставаться в городе после Grand Prix, после окончания июльской grande semaine {большой недели (фр.).}... это не шикарно, это компрометирует, это может просто подорвать кредитоспособность. Жалюзи опущены, ставни закрыты, балконы заколочены – на весь пятиэтажный дом одно живое существо, консьержка, но и та заперла парадное и ушла потанцевать.

   В небольшом кафе на rue de Passy на узеньком тротуаре горничные отплясывают с шоферами, хозяин завистливо подсчитывает доходы Латинского квартала, а за столиком в глубине над стаканами гренадина дремлет кучка русских. Неутешные, бессрочные путешественники. Ноет душа в день чужого праздника, вспоминается наше первое мая... Без аннексий и контрибуций закрыты все рестораны, по случаю красного праздника холостяки должны на голодный желудок воспринимать революционный экстаз. Или, как писал незабвенный московский Муралов: "Подлецы, дерзнувшие омрачить пролетарское веселье, подлежат немедленному уничтожению..."

   Посидим с полчаса, еще раз выслушаем песнь не нашей победы, потолкуем о близких знакомых, кто с кем живет, кто наворовал на Юге, а кто на Северо-Западе и поплетемся спать...

   П-а-с-с-и...

XII

   Разврат на фоне нищеты... Время летнее, от жары и безденежья ослабевает воля, таинственные содержатели эмиграции уехали на воды и на океан, увезя с собой знаменитую тысячу франков, сокращение штатов входит в стадию бешенства, ликвидационных не платят, надо же хоть как-нибудь, хоть чем-нибудь унять тоску. На Монмартр дорого, в общедоступные учреждения противно... Понатужимся собственными силами. Два-три доцента, два-три артиста, несколько бывших миллионеров, один бывший генерал, журналист не у дел, полдюжины дактило хорошего воспитания... Для придания вечеру русского характера бывший генерал сварит великодержавный борщ, для придания двухфранковому вину возбудимости и благородства бывший миллионер принесет пузырек капель, закупленных по рецепту бывшего профессора: шпанская мушка – не шпанская мушка, однако действует, и многие хвалят...

   Стульев не хватает? Ничего, генерал все равно возится в кухне, оба доцента уместятся на подоконнике, а профессор и за пианино посидит... Всех присутствующих просят не говорить о политике, не предрешать будущей российской конституции, не спорить о Врангеле и держаться не так, как дома: т. е. не злословить насчет соседей по площадке и не разоблачать ничьих источников доходов...

   Четырнадцать лет назад группа веселых представителей петербургского периода повесила на люстре одну единственную тощую кошку. По этому поводу было написано книг и фельетонов значительно больше, чем впоследствии о зверствах чека. Почтенный моралист объехал шестьдесят три города, от Варшавы до Баку, от Томска до Клева, прочел около ста лекций на тему о падении литературных нравов. На трупе повешенной кошки многие люди сделали себе небольшой капитал и благородную репутацию преемников Белинского.

   В 1921 году не проедешь ни в Варшаву – визы не дают, ни в Баку – по пути вохра в расход выведет. Безопасность в смысле сохранения тайны полнейшая, но в Париже вешать кошек уже не хочется. От веселья, от хорошей жизни, от сытой тоски зарождаются общества кошкодавов, от голодной эмиграции, от беспокойства за завтрашний день ползут иные планы: хочется ласки... Без слов о любви, без клятв верности... Тот самый литератор из петербургской "Гигиены", который в прошлом году искал на Монмартре "легенду, сказку", в этом году переписывает в книжку рецепт возбудительных капель и соглашается, что для усталой души ровные парижские методы имеют свою прелесть...

   В маленьком городе, в неоплаченной квартире после русского борща, русских котлет и французского сыра разыгрываются сцены, показывающие гигантскую перевоплощаемость русского человека. За полтора года, не изучая языка, не прочтя ни одной книги, не войдя во французское общество, сумели усвоить изюминку галльского разврата: быстрота, ясность, точность, гражданская сделка и полное отсутствие телефонных звонков назавтра. Из всего парижского арго заучена и превращена в канон одна лишь фраза: "Ne faites pas de chichi!.." Не ломайтесь, не "держите фасон", переходите сразу к делу или сразу скажите, что ничего не будет и не надо надеяться...

   У Бодлера есть изумительный цикл стихотворений, посвященных вину: вино богачей, вино нищих, вино убийц, вино стариков, вино покинутых женщин и т. д.

   Творимая двумя миллионами беженцев, книга русского исхода страдала бы непоправимым психологическим изъяном, если бы представители петербургского периода не вписали в нее цикла стихотворений в прозе: разврат эвакуации (кокаин, стрельба из наганов, любовь за место на отходящем пароходе и т. д.); разврат дней надежды (весенний Париж, радостные телеграммы из Крыма, кутежи с тостами, беззаботность трат); разврат нищеты, несложный, дешевый, терпкий, засасывающий... В Москве, в нетопленных зданиях бывшей биржи танцульки чекистов, буденовцев, ответственных спецов...

   В Париже, в укромных углах Пасси русские обеды бывших людей, уроки французского разврата, реминесценции дней избытка... революции.

   В истории русской революции пузырек французских капель займет почтенное место наряду с трупом повешенной кошки. От самодержавия с думой третьеиюньской к комиссародержавию с октябрьскими советами.

XIII

   Тихое безумие овладевает маленьким городом. С течением дней Пасси обращается в клуб параноиков. Во всех партиях, во всех учреждениях, во всех группах, подгруппах и частных квартирах поселяются навязчивые идеи. Или мания преследования, или мания величия, или гениальные ясновидения отощавших маньяков.

   Бритый человек с запорожскими усами. Пишет, пишет, пишет. Помешался на почве восторженного отношения к веревке и веры в сионских мудрецов. Рассказывает, что во Волочисске собственноручно повесил двадцать шесть человек, а в Кременчуге ездил с бочкой (!) выколотых комиссарских глаз. Задыхается от... евреев. Мильеран – еврей, Ллойд-Джордж – еврей, Врангелевскую яхту "Лукулл" потопил итальянский пароход об-ва "Адриа", потому что все члены правления этого об-ва – евреи. Ходит по редакциям, хватает за рукав знакомых сотрудников и требует объяснить в чем сущность реакции и каковы отличительные признаки демократии.

   Сотрудники, зная его точку помешательства, примирительно отвечают: "Ну, дорогой, ведь это совсем просто. Реакция, когда русские зовут евреев в полицию, демократия, когда евреи ведут русских в милицию..."

   Безумец вдохновенно слушает, горячо жмет руку и записывает в свой дневник: "Сегодня один знакомый еврей прекрасно объяснил истинную подоплеку всех революций..."

   Безумцы крайнего левого фланга: Бобрищев-Пушкин и Владимир Львов. У Бобрищева на бороде, косматой, нечесаной, рваной, или половина съеденной яичницы, или образцы всех блюд вчерашнего обеда. Выходит из дома, первые пять шагов держится спокойно и смотрит в землю, потом начинает размахивать руками и во весь голос кому-то возражает. Солнечным утром стоит в переулке Auteuil, читает какое-то воззвание и хохочет волчьим лаем... Когда Бобрищеву возражают в печати, он присылает по почте соответствующему журналисту длиннейшее письмо, наполненное бранью, цитатами из св. писания, неоконченными фразами. Завсегдатаи французского ресторанчика, куда он однажды зашел пообедать, поняли с кем имеют дело и сочувственно переглядывались: русский, такой еще молодой, помешался от большевиков... Завсегдатаи русской политики устраивают с ним дебаты, ловят его на противоречиях, цитируют, угрожают бедному больному, виновному только в том, что близкие отпускают его без призора и не помещают его в соответствующее учреждение.

   Владимир Львов. Тронулся, левея. В 1919 – старая тактика, в 1920 – новая, в 1921 – признал советскую власть, но поставил некоторые условия (жар, постоянная лихорадка, не принимает пищи, общее расстройство нервной системы)... Осенью 1921 вошел сотрудником в "Смену Вех"... Но уже в конце 1921 письмом в редакцию "Смены Bex" заявил, что он левее своего товарища по палате No 6 Бобрищева-Пушкина и убедительно просить не смешивать его с Лукьяновым, разошедшимся в известных пунктах с Лениным. Громадного роста, цвет лица апоплексический, опасаются за удар, неизлечим.

   ...У каждого безумца своя мания, у каждой мании свои особые формы проявления. В маленьком городе множество беженцев, сохранивших внешнее равновесие, но страдающих навязчивыми идеями.

   Одни – рекламисты. Не пьют, не спят, ничего не хотят, никуда не стремятся, но мечтают увидеть свою фамилию хотя бы в сиротской эмигрантской печати. Этот разряд больных обслуживается специальной хроникерской рубрикой: идет ли речь о заседании, лекции, выставке, публичном диспуте, премьере, тяжелом происшествии, последний абзац отчета начинается сакраментальной фразой: "Среди присутствующих мы заметили", или "присутствовали в числе других", или просто "присутствовали" – следуют фамилии дюжины маньяков, состоящих членами правлений во всех решительно организациях, выступающих оппонентами на любом докладе, посещающих все те места, о которых назавтра может быть дан отчет...

   Болезнь этих людей происходит от жажды деятельности; в них праздно гниют зародыши политических деятелей; им бы трибуну, бурные апплодисменты, порядки дня, а судьба швырнула их в Пасси и в утешение порадовала буффонадой кукольных организаций... Вот они и бесятся, и отыгрываются на "присутствовали"... И среди них есть градации болезни: остро-заразные и хронические. Маньяки, недавно прибывшие из советской России, обычно попадают в разряд остро-заразных. Горе редакциям, если человек, обладающий какой-нибудь ученой степенью или чином, бежал по льду, переплыл реку, ушел пешком и т. п. Прибыв в маленький город, он за неделю добивается гигантских успехов: в одном лишь номере газеты он способен "присутствовать" до пяти-шести раз: 1) нас просят сообщить, что имярек, только что прибывший из Совдепии, ознакомившись с протестом против смертной казни, присоединяет свою подпись; 2) имярек, только что прибывший из советской России, на митинге там-то и там-то произнес интересную речь; 3) в числе присутствующих на последнем субботнике мы заметили имярека, только что прибывшего из советской России и т. д. и т. д.

   Как правило, рекламисты вежливы, терпеливы и ласковы. Но сопротивление их планам способно повлечь буйство, намеки, угрозы, обещания посчитаться и пр. Опыт полуторагодовой практики показал, что лучше всего разрешить пришедшему к вам маньяку, чтобы он сам написал отчет о своей лекции или заметку о своем присутствии: упоминая себя в третьем лице, маньяк становится необычайно скромен.

   Таковы рекламисты. Тесно к ним примыкают и являются по-видимому родственной им подгруппой другие маньяки. Присвоение непринадлежащих ученых степеней, рассказы о сейфах, об особняках, о прежнем образе жизни и т. д. Приват-доцентов в эмиграции почти нет; кажется, на весь маленький город имеется один только стыдливый человек, который пребывание в Петлюровской Украине и у Махно не считает стажем, достаточным для занятия кафедры, лицо со средним образованием имеет право именовать себя профессором провинциального университета (Киевского, Харьковского, Новороссийского), лицо с высшим образованием считается профессором московского университета, если среди окружающих петербуржцы, и петербургского университета, если среди окружающих москвичи. Небольшой остаток "профессоров до 1918" предпочитает в целях самозащиты от маньяков довольствоваться именем отчеством.

   Амплитуда вранья о никогда не существовавших богатствах совершенно безгранична. Эти больные – тихие и неизлечимые. Доктора разрешают им высказываться вдоволь. Лицо, жившее в Петербурге на Сенной, снимая комнату от жильцов, восторженно передает, как у него было восемь комнат, пятьдесят четыре рубахи, неустановленное число Рембрандтов и т. п. Горничная, входя утром в его спальню, в продолжении двадцати лет заявляла: "Барин, кофе со сливками (!) подан!.." При слове "барин" маньяк плачет искренними крупными слезами.

   Юноша, получавший семьдесят рублей в месяц (включая наградные и невостребованную сдачу от мелких закупок), рыдая, кричит о своей петербургской лошадке, при виде которой один из великих князей остановился, как вкопанный, слез с автомобиля и попросил разрешения испробовать рысь. "А как князя звали?" Юноша-маньяк проглатывает слюну и называет имя, каждый раз новое, но каждый раз из числа убитых. В римском праве это называлось "ссылкой на незаписанные показания мертвых"...

   Трогательная черта рекламистов и врунов – их полное бескорыстие. Болезнь Бобрищева-Пушкина оплачивается советской властью, сумасшествие его товарищей обеспечивает им карьеру в Москве или в заграничных отделениях коминтерна. Рекламистам же не дают никаких платных мест: их постоянное "присутствие" не обеспечивает им участия ни в одной из имеющихся общественных касс, носящих громкие названия всевозможных учреждений. Врунов кроме того боятся даже в гости звать: придет и начнет в миллионный раз сообщать подробную опись своего сейфа в Юнкер банке...

XIV

   Русская жизнь в Париже окончательно не удалась. Вихлястый журналист, прославившийся гениальным проектом постройки особого метро для русских с сильно повышенным тарифом, еще в позапрошлом году требовал на митинге "научиться пускать корни"" Сочувственно похлопали, но не научились. Пророк пускания корней то же не далеко ушел: последней его идеей была организация акционерного общества для открытия еврейского кладбища в Париже... Видите ли, в Париже нет специального кладбища для евреев, но объясняется это не расовой терпимостью покойников, а отсутствием предпринимательской жилки... Необходимо собрать митинг и тогда... Что тогда? Вихлястый журналист величественно одергивает борты своего пиджака: "И тогда я уже дома..." Где дома? У кого дома?.. На днях я слышал, что его еще раз никто не захотел понять и он уже оставил мертвых евреев и организует русский дом. Принцип изумительный: "Столовая, но тут же поют, тут же играют, тут же читальня, вы приходите, берете газету, покупаете книгу, и это уже не смешно..."

   Действительно не смешно. Одно за другим лопнули торговые предприятия, политика при последнем издыхании... Маленький город скоро умрет... Обитатели маленького города в спешном порядке бегут. Из прошлогодних 30 000 к 1922 году не остается и 10 000...