Текст книги "В чём измеряется нежность? (СИ)"

Автор книги: Victoria M Vinya

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)

– Думаю, Роджер принял лишнего. И наговорил, очевидно, тоже. Мари неделю назад рассказала, что у него начались проблемы с выпивкой.

– М-да… а то ей мало проблем было. Теперь вот ещё папаша любезно добавил.

К трём часам ночи Хэнк отправился спать, и Мари долго благодарила его у дверей спальни, попутно осыпая рождественскими пожеланиями. Затем влетела в ванную, схватила широкую расчёску и принялась укладывать непослушные длинные волосы. Коннор успел заскучать в полумраке гостиной и пошёл искать маленькую гостью. Замерев в дверном проёме, он долго наблюдал, как она вытягивала пряди в мутном свете ванной комнаты, стоя перед зеркалом в одной тапке.

– Хочу отрезать их к чёрту. Путаются постоянно, и голове тяжело, но папа чуть не слёзно умоляет, чтоб оставила, потому что у мамули были длинные.

– Значит, когда-нибудь отрежешь. Это же ты: долго не протянешь, слушая отцовские уговоры. И, мне кажется, тебе пошло бы.

– Агась, наверное. – Она зевнула и положила расчёску на место. – Уже поздно так… Отведёшь меня домой? Я обещала папе, что вернусь сегодня.

– Разумеется. Пойдём тогда одеваться.

И кивнул в сторону выхода.

С тёмного неба безмятежно и густо падал снег, укрыв белым сиянием тихие улочки. Как только они вышли наружу, Мари тут же взяла Коннора за руку, и воспоминания отбросили её в морозный ноябрь 2040-го: он вёл её домой, и они точно так же держались за руки, а раскрошенное сердце обволакивало чувством защищённости и утешением. «Неважно, в какую сторону с ним идти, всё равно обязательно вернёшься домой», – думала Мари, глядя, как крупные белые хлопья облепляют пальто её друга. Ей нравилось, когда он надевал пальто. Из соседних домов доносился последний праздничный гомон, тут и там в окнах гас свет, стихала музыка. Они проходили под большим фонарём причудливой формы, и Мари показалось, что её сердце подпрыгнуло до горла. Она остановилась и приложила к груди руку, облачённую в зелёную варежку.

– Что такое, Мари?

– Иди сюда, – тихо произнесла она и протянула к нему обезьяньи лапки.

– Эй, что с тобой? – заволновался он и опустился перед ней коленом на скрипящий мокрый снег.

Ей хотелось снова обнять его ещё в ту секунду, как она открыла свой подарок, и Мари спросила себя, почему так и не сделала этого. Окутанные безмолвием и невыразимой хрупкой красотой они долго не отпускали друг друга, будто растворились в тусклом чудесном свете фонаря.

– Твои волосы все в серебре, – прошептала Мари в его заснеженную макушку. – И я люблю тебя.

Тишина. Искусственный свет. Мороз. Сбитое дыхание. Многократный перегруз системы, перегрев процессора выше допустимой нормы. Ещё немного, и замкнуло бы. Он представил свой брошенный в ящике диод, окрасившийся мерцающим красным. Обезьяньи лапки всё ещё обнимали его, и дома продолжали молчать, а пластиковое тело била невесть откуда взявшаяся дрожь – реакция на стресс, имитация шока. «Это не по-настоящему, – успокаивал себя Коннор, – не по-настоящему».

Он знал, что Хэнк его любит, он понимал это отчётливее с каждым днём. Он выучил наизусть его суховатую преданную любовь, сквозящую в ободряющем похлопывании по плечу, в словах поддержки, в заботливо произнесённом «сынок». Коннор знал, что и Мари его любит. Не могло быть иначе.

Но никто и никогда до этой секунды не говорил ему слов любви. Не позволял себе быть уязвимым, открытым. «Я люблю тебя», – так просто, так бесстрашно. Незащищённое сердце, подставленное под удар.

«Любишь? Меня?» – только и осталось в его потрясённом сознании.

Коннор не успел осознать, как они дошли до дома Эвансов, как Мари на прощание прижала к щеке его ладонь и пожелала добрых снов. Жёлтый огонёк её курточки скрылся за дверью, оставив его наедине с теплом услышанных слов. «Меня. Робота без души», – не утихал его растревоженный рассудок, пока он брёл назад, пиная белые комья и глотая холодный воздух.

Ноги донесли безвольное тело Коннора прямо к дому. Разделся по инерции, скинул на пол вещи, ботинки бросил подле, не заботясь о том, что с них натекла лужа грязной талой воды. Дойдя до своего дивана, рухнул поверх одеяла и обнял отяжелевшими руками подушку. Ватный разум медленно погружался в электронные сны, не веря в своё электронное счастье. «Я люблю тебя», – лунный свет разрезал лучом вязкий мрак гостиной, расплескав волшебное сияние на ковре. «Я люблю тебя», – пушистые белые хлопья тихо кружили за окном. «Я люблю тебя», – хрустел снег под колёсами такси. «Я люблю тебя», – доносилось вместе с пьяным смехом прохожих, звенело в бокалах, стоящих на кухонном столе. Я люблю тебя. Я люблю тебя…

Комментарий к Часть VI

* Стилус¹ – небольшая пластиковая или железная палочка для управления сенсорными экранами с особым наконечником, силиконовым или ёмкостным.

* Милен Фармер – (12 сентября 1961 г. – 2 декабря 2039 г.²) – дата смерти в данном случае, естественно, авторская выдумка :).

* «Sans contrefaçon»³ – ссылка на клип для тех, кто не видел, но хочет понимать, о чём речь: https://youtu.be/d03wJOgoq1k

* «Плохой Санта»⁴ – рождественская чёрная комедия 2003 г. выпуска от режиссёра Терри Цвигоффа.

Пост к главе: https://vk.com/wall-24123540_3496

Группа автора: https://vk.com/public24123540

Трогательная иллюстрация к главе от беты: https://vk.com/wall-24123540_3538

========== Часть VII ==========

Жизнь теряла для Роберта вкус с каждым годом всё сильнее. Образ Бет Флетчер стирался из памяти, вопреки отчаянному желанию его удержать: нежный голос становился душераздирающей мелодией со старых пластинок, в её смешные истории вплетались его собственные выдумки, кровь с девчачьих разодранных коленок перемещалась к локтям, а тот глупый мальчик с задней парты, который кидал бумажки в её косы, превращался из Генри в Джейка. Лишь её влажные поцелуи у балюстрады второго этажа всё также имели сладковатый вкус мятной жвачки. Им было по двенадцать, а за окном благоухали июньские цветы, посаженные его матерью. «Т-с, это будет нашим секретом, Роб», – приложила указательный пальчик к пылающим от поцелуев губам… Бет Флетчер. Однажды она станет Эванс, как он и мечтал. Но миссис Роджер Эванс – чего он боялся сильнее смерти.

У кузена не было и крупицы красоты, остроумия, образованности и обаяния Роберта, за один танец с которым на школьной вечеринке одноклассницы были готовы выцарапать друг другу глаза: он всегда был любимцем девушек. Но с тех пор, как Роджер и Бет влюбились друг в друга, жизнь стала казаться Робу убогой подделкой. Он мог посвятить её искусству или активному участию в управлении мебельной компанией, чей контрольный пакет акций достался ему по наследству от родителей, но растратил эту жизнь на ожидание. Время неслось, как скоростной поезд, события стремительно меняли мир. А в его бесплодных мечтах им с Бет по-прежнему оставалось двенадцать, она всё ещё была озорной девчушкой с шелковистыми косами до поясницы. Роберт был не в силах вернуть прошлое, но прошлое само вернулось к нему…

Шестнадцатое ноября – дата, выжженная в подкорке: день рождения дорогой Бет. Роберта всегда бесило, что Роджер, этот подонок, укравший его счастье, зовёт её Бетти, словно уменьшает до размера насекомого её божественный образ. Они так редко виделись с рокового вечера празднования свадьбы, но Роб намеревался исправить десять лет отчуждённости и холодности. Он простил Бет её неправильный выбор, её глупость. Купил в подарок жемчужное ожерелье – самое неприлично дорогое из всех, что были выложены на витрине: плевать, если это ударит по самолюбию её муженька.

Ноги тряслись, когда он надавил на звонок, сердце намеревалось продырявить грудную клетку. Щёлк, щёлк – и дверь открылась. По телу разлились блаженное тепло и избавление.

Ласковая шкодливая улыбочка пухлых искусанных губ, маленькие цепкие ручки, разрумянившиеся щёки и распахнутый взгляд.

Она совсем не Бет. Но была ею больше, чем когда-либо сама Бет могла стать.

– Моя любимая девочка, – околдованно буркнул Роберт, не отводя взгляд.

– Мамуль, тут дядя Роб пришёл!

– Птенчик, помоги ему повесить пальто, я сейчас приду!

– Ты Мария? – под канонаду сердечного ритма спросил он, отдавая ребёнку верхнюю одежду.

– Агась.

– Ты… так выросла. Я запомнил тебя шестилетней крохой.

– Я за это лето о-о-очень вымахала! – деловым тоном пояснила Мари, по-хозяйски расставляя на полке уличную обувь гостя. – Бабуля Флетчер купила мне жутко красивые туфельки, а у меня, представляешь, лапы такие здоровые стали, что пятка в туфлю не помещалась! – Она зашлась звонким, переливчатым хохотом, какой, конечно, изящной малышке Бет никогда не был свойственен. Но это ничего, это поправимо. Быть может, к двенадцати годам она не будет так громко и неуклюже смеяться.

– Какие чудесные щёчки!

Опустился перед ней на колени и принялся крепко целовать хвалёные щёки под застенчивые хихиканья.

– Фу! Заслюнявил! – не унималась она, вертя по сторонам шустрой головой. – Ой, а что эта у тебя за брошка такая интересная? – прикоснулась накрашенными разноцветным лаком ногтями к серебряной броши на дизайнерском галстуке. – Прикольно – паучок.

– Верно, моя любимая девочка.

В этот вечер он наконец-то обнимал свою Бет, как в давно минувшие дни, но не мог почувствовать ничего, что растаскивало его на части десятки лет. «Я теперь свободен. Я теперь снова люблю!» – воспалялся его захмелевший рассудок, когда он снова и снова сажал расшалившуюся Марию к себе на колени и прижимал к груди. Его тело горело, и фантазии рождали постыдные картинки, исцеляющие душу от тоски и одиночества. Искусанные губы напротив его лица зардели ещё сильнее. «Маленькая сладкая куколка! Моя любимая, самая-самая любимая девочка на свете», – едва не выл он вслух и всё думал о своём дипломате, оставленном в коридоре, где на всякий случай лежало снотворное, что прописал ему несколько лет назад приятель-психотерапевт.

Озарение. Предвкушение.

Вспотевшие руки дрожали над стаканом сока: боялся рассчитать неверную дозировку. Вот так, наверное, сойдёт. Марии всего девять, это должно вырубить её на целую ночь. «Буду обладать», «будем одни», «буду ласкать», «никто не узнает» – собственнические будоражащие воображения фразочки отравляли его словно яд. Достал из портсигара недавно привезённые из Италии сигары с вишнёвым табаком и с блаженством затянулся, чтобы успокоить растравленные нервы. Роберт скурил их штук пять, пока все домашние не разошлись по комнатам и праздник не стих. Лишь стиральная машинка в подвале продолжала петь колыбельную опустившейся темноте.

Он даже не раздевался. Притаился в гостевой спальне, как паук, и выжидал момента, чтобы начать свою охоту. Его залихорадило от возбуждения и нетерпения, проливающегося за границы сознания. Но Роберт умел собой владеть. Годы пустых надежд научили его красться в тишине, и дверь в комнату Мари не издала ни единого тревожного скрипа, когда он вошёл. Она лежала распластавшись на постели под светом неона и луны: «Ничего не узнает. Не вспомнит, – облизнувшись, подумал Роберт, садясь подле неё. – Моя! Моя собственность! Моя любимая девочка! Тряпичная куколка! Ах, эти искусанные губки!»

Он не сразу заметил, как во тьме раскрылись детские глазёнки и безжизненно уставились на происходящее. Граница сна и реальности, пелена. Прямо на неё полз серебряный паук, расставив похотливые мохнатые лапищи. Красивые усы, пропахшие табаком и вишней, влажно щекотали её шею и грудь. Мари не могла пошевелиться, не могла согнать с себя паука, не могла закричать. Она раздета? Она позволила это? Она просила об этом?.. Тогда почему? Неужели она сама призвала чудовище из кошмаров, чтобы отдать ему свою душу?

«Я не насильник, не живодёр. Я знаю это. Я же просто ласкаю и глажу мою девочку, я не совершаю над ней ничего непристойного, – мысленно хвалил себя Роберт, свято уверовав в чистоту своих чувств и безобидность действий. – Только отвратительное развратное животное посмело бы взять её силой, но я не такой. Я ведь люблю её».

Пусть всё окажется дурным сном, беззвучно молилась Мари, не понимая, почему это происходит и почему так омерзительно и стыдно. Пружина умоляюще всхлипнула под её спиной, когда паучьи лапы вдавили безвольные тонкие руки в матрас. Пусть это будет сон, пусть это будет сон… Наконец тяжесть в конечностях ушла, паук поднялся, и всё его существо расползлось по комнате чернотой.

Мелькнула полоска света, когда дверь за Робертом захлопнулась. Едва удерживая равновесие, он добрёл по коридору второго этажа до ванной комнаты и кончил там с жалобным приглушённым стоном, покончившим с неопределённостью и лишениями долгих лет.

В холодную пропитанную страхом ночь на семнадцатое ноября паук привёл испуганную Мари прямиком в спасительные объятия её ангела.

***

Коннор ненавидел второе лето подряд. Казалось, что расставание длиной в три месяца выдержать куда проще, но на деле это оказалось сложнее. Когда Мари уехала в Канаду первый раз, он на целое лето отказался от выходных, работая с утра и практически до ночи. Хэнк почти перестал видеть его дома: «Не впадай ты в крайности, мать твою, – ворчал он на Коннора, когда понял, что тоска его друга граничит с подобием безумия. – Я понимаю, она тебе дороже всех, но нельзя так с собой поступать. Займи себя чем-нибудь, отвлекись от мыслей о ней, не должно всё крутиться вокруг единственного человека. Хоть будет о чём поговорить при встрече, в конце концов!» Перспектива снова проводить вечера в одиночестве была непривлекательной, но куда сильнее лейтенанта расстраивало то, что по ночам Коннор редко уходил в спящий режим, и просто лежал на диване не меняя позы, часами таращась в потолок. Оживал он исключительно в те моменты, когда созванивался с Мари. Его держала на плаву установка не донимать её звонками, он старался как можно реже проявлять в этом деле инициативу, опасаясь, что Хэнк прав насчёт его одержимости. Зато разговаривал он с ней по часу, а то и по два, чтобы заполнить доверху успевшую образоваться в душе пустоту.

Во второй раз было легче, и Коннор не изводил себя тоской ожидания. Напротив, наполнял свои дни разнообразными занятиями. Он позволил себе полдня провести у телефона лишь на четырнадцатилетие Мари. В это лето он загорелся идеей глубже проникнуться её вкусами, поэтому переслушал практически всю музыку из доступных плейлистов с её профилей в социальных сетях, посмотрел около сотни старых фильмов и вместо того, чтобы подключаться к сети, ходил пешком в книжный магазин старины Эда и брал почитать книги, которые тот советовал. Все эти познавательные мелкие радости дарили ощущение того, что Мари рядом, и что немаловажно – давали пищу к размышлениям и собственному разделению на то, что нравится и не нравится.

Однако вскоре Коннор поймал себя на мысли, что всего этого ничтожно мало: «Мои вкусы состоят из предпочтений Хэнка и Мари, но нет ничего, что делало бы меня мною. Мне просто нравятся вещи, которые нравятся моим близким». Эта мысль заставила его лишний раз сконцентрироваться на собственной природе, на прежних страхах разоблачения. Искусственный желудок не сможет долго держать в одиночку оборону его лжи, как и наличие отпечатков пальцев, которые в обязательном порядке сделали всем зарегистрированным в качестве граждан андроидам ещё в 2039-м году. Коннор отслеживал интересующие его новинки по модификациям каждый год, и этим летом «Киберлайф» запустила имитацию потоотделения. Интереса у покупателей к ней не было, несмотря на хорошую рекламу, и эту линейку вот-вот должны были свернуть, не выпустив в широкое производство, но Коннор всё-таки успел стать одним из немногих, кто захотел воспользоваться этим «бессмысленным» апгрейдом.

Это не принесло ему удовлетворения. Недостаточно, слишком медленный прогресс, будто всё замерло и не двигается с мёртвой точки. Мир был с ним не согласен, и по новостям вовсю трубили о революционных прорывах в области модифицирования искусственной природы андроидов. «Искусственная, – с отчаянием понимал он, – ненастоящая. Ещё одна имитация в череде прочих имитаций. Чему мы радуемся? Новой пустышке? Мне этого мало! Неужели пройдёт вечность, а могила Мари порастёт травой, прежде чем я вживлю себе что-нибудь, что наконец-то позволит ощутить запах после дождя, о котором люди так много говорят…»

Эвансы немного задерживались у родителей Клариссы в Нью-Джерси, поэтому Роджер попросил кузена забрать Мари из аэропорта и приглядеть за ней до следующего дня, пока они с женой не вернутся.

Напряжение в теле сводило с ума, на кончиках пальцев пульсировало, когда Роберт стискивал руль автомобиля, подъезжая к собственному дому. На заднем сидении, задрав ноги и упёршись пятками в потолок, лежала Мари, мыча какую-то мелодию и закидывая в рот жареный миндаль. Конец августа насытил воздух первой лёгкой прохладой, на стёклах авто застыл конденсат, редкие одиночные капли которого срывались петляющими дорожками вниз. Роберт воображал свои нервы этими каплями. В зеркале заднего вида отражались голые девичьи ноги, бередившие воображение: «Сегодня ночью буду целовать их».

– Завтра можешь дома сидеть, я уже написала Коннору, чтоб забрал меня домой.

– Да я бы и сам мог, мне не трудно.

– Не, не надо, спасибо.

– Всегда этот Коннор…

– Вот ты зануда, а! Коннор, Коннор, Коннор, Коннор, Коннор!.. – смеясь, забубнила себе под нос и начала размахивать руками.

– Мария, перестань уже! Кошмар просто. Неужели так нравится издеваться надо мной?

– Соскучилась очень по нему. Завтра, наверное, взбешу его бесконечной болтовнёй.

Хихикнула, шлёпнув стопой по потолку.

«Он что, трахает мою девочку? Этот скользкий гадёныш… Неужто вперёд меня отважился лишить её невинности? Я вижу таких издалека – моё поганое отражение. Отравленные тем же недугом. Вот только я не извращенец, нет, я знаю грань. Но знает ли её он? Как далеко он позволял себе зайти? Ублюдок. Хотя я могу его понять…»

Впереди, за высокими воротами, показались родные стены.

– Приехали, можешь выходить.

Потягиваясь, вышла наружу, перекинула на плечо растрёпанную косу и уставилась на двор и дом. Время здесь словно остановилось ещё сорок лет назад, единственным техническим новшеством была охранная система. В воздухе шныряли толстые мохнатые шмели, гудели пёстрые стрекозы, ныряя в красные океаны гладиолусов и розовые реки пионов, в водопаде белых цветов сирени плескались бабочки и горластые птицы – земное воплощение Рая. Удивительно, как он вообще мог существовать в черте Детройта, где либо наплодились, как плесневые грибы, небоскрёбы корпораций, либо гнили заброшенные рухляди доандроидной эпохи. Мари любила этот сад так же сильно, как не выносила унылый громоздкий дом, больше напоминающий старый склеп: «Могила искренности, – подумалось ей, – на которую дядя Роб приносит засохшие цветы своих избитых цветистых фразочек и убогий антикварный хлам». С блаженством вдохнула последождевую свежесть, в которой дремал призрак дневной духоты, и сунула руки в карманы белых шорт. Клацнул багажник, и она нагнулась за своими вещами.

– Нет, нет! Я сам возьму! – услужливо залебезил Роберт, доставая чемодан на колёсиках салатового цвета.

– Как хочешь. – Она равнодушно пожала плечами и направилась ко входу.

Роберт тащился позади, обливаясь нервным потом при взгляде на её едва оформившиеся худые бёдра и украшенные браслетами щиколотки. Под энергичными ножками шуршал гравий, а птицы в кронах каштанов заливались всё пуще. «Мы сегодня будем одни, – не мог поверить своему счастью Роб и был готов тащить на своём горбу чуть ли не десять её чемоданов, – в этот вечер и всю ночь она только моя». Мари достала телефон из заднего кармана и ответила на звонок: «Да уже приехали, всё нормально. Чего? Нет, не ела ещё. Да, устала. Мне столько всего тебе надо рассказать! – сорвался её голос. – Как там, кстати, то дело с тёткой, которая запекла в микроволновке ноги своего мужа? – она не видела, как лицо изумлённого Роберта скривилось от отвращения. – Ну, скажи! Вот ты сволочуга, я же не прошу мне тайну следствия выдавать! Просто расскажи какую-нибудь дичь… Ну, Коннор!»

– Да сколько уже можно с этим клятым телефоном лобзаться? – зашипел Роберт и выхватил из рук захохотавшей Мари трубку. – Ты приехала к дяде, который соскучился по тебе, а сама опять с этим Коннором своим…

– Бла, бла, бла… Коннор, Коннор, Коннор, Коннор! – во всё горло передразнивала Роберта Мари, смеясь и строя ему рожи. – Ты хоть звонок сбрось, пень старый!

И прежде чем раздосадованный, обозлённый Роб успел сбросить вызов, Мари расслышала доносящийся из динамика дорогой её сердцу смех.

– Ты очень грубая, – выпалил обиженным тоном дядя, когда они вошли в дом. – Не знаю, замечаешь ли ты, Мария, но в тебе так мало жалости к тем, кто любит тебя. Вечно всё обращаешь в шутку, всё высмеиваешь. Ты жестока и не способна на привязанность. Твоя выходка была унизительна. Я не машина! У меня есть сердце.

– Чего опять драму устроил? Ладно, ну, прости меня.

– «Ну, прости»? И это, по-твоему, извинение, маленькая леди?

«Маленькая леди. Такая старомодная пошлость вообще законна? Нужно вызвать Коннора, чтобы он арестовал дядю Роба за деградацию разговорного английского».

– Ты правда думаешь, что я жестокая и не способна на привязанность? – переспросила вдруг она, прижавшись в коридоре к тумбочке, и принялась разглядывать себя в зеркале, вертя по сторонам головой.

– Я думаю, мало кто вынесет твой скверный характер. Но я как раз из этого меньшинства, моя любимая девочка.

«Может быть, он прав? Я действительно часто ему грублю. Да и вообще, наверное, я плохой человек. Ведь и мальчика из канадского лагеря я бросила после своего первого в жизни поцелуя… Он почему-то мне сразу же разонравился, ещё и уж очень неуклюже язык в рот совал да за задницу лапал. Я себе это романтичнее представляла. Но вдруг это было легкомысленно? Может, вообще не стоило его целовать, раз он не настолько сильно мне нравился? Вдруг я действительно не способна влюбиться или привязаться?»

Ночью он крался чудовищем к заветной спальне. Пять лет неустанной охоты, пять лет никем не пойманный, не узнанный, научившийся заметать следы, перекладывать подозрение на посторонних. Роберту казалось, что ни единая живая душа не знает о его постыдном пристрастии. Едва ли он мог вообразить себе слаженные, расчётливые действия робота, проникшего днём в пустой дом Эвансов, чтобы рассмотреть каждый уголок, каждый дюйм предполагаемого места преступления. Он не догадывался, что несколько лет назад Коннор уверенно шёл по его следу, но утратил его, как только получил доказательства невиновности отца Мари. Фатальный машинный просчёт спас его от разоблачения. Сегодня его юная гостья так и не выпила из того стакана, куда было подмешано снотворное – неудобное препятствие, но Роберт был к этому готов, и припас на этот случай вариант с инъекциями. Нужно было лишь дождаться, когда Мария уснёт.

Паучьи лапы невесомо приоткрыли дверь, и в темноту уставились холодные демонические глаза. Его жертва не спала. Под одеялом, в районе низа живота он разглядел лёгкие ритмичные движения, а из чуть открытого рта Мари доносились тяжёлое дыхание и тихие всхлипы. Роберт застыл на пороге спальни и с такой силищей сжал свободную руку, что оставил на ладони кровавые отметины. Незатейливый и естественный акт юности, первого познания собственного тела, мгновение, что должно принадлежать лишь одному человеку: паучьи похотливые глазки уволокли в логово своих гнусных мыслишек и его.

Неискушённое сознание смущённой девочки призывало абстрактные фантазии, в которых она не считала себя собой, не могла до конца вовлечь своё неразвитое тело в сексуальный процесс. Она была кем-то другим – взрослой роскошной и смелой брюнеткой. У её любовника не было лица, не было даже личности, он лишь объект, исполнитель всех её желаний. В этих мыслях присутствовал даже размытый элемент изнасилования, не имеющий ничего общего с настоящим насилием: полностью в её власти, лишённый спонтанности. Она со стыдом спрашивала себя, нормальны ли эти фантазии. Любознательная натура Мари пытливо искала ответы в статьях по психологии, каких было полно в сети, и большинство из них давало весьма утешительные ответы, что дело не в аморальности, а подсознательной передаче контроля. Это немного успокаивало её незрелый рассудок, подверженный сомнениям и комплексам.

Утром она вела себя как обычно, только выглядела на странность притихшей и погружённой в размышления, лишь изредка отвлекалась от завтрака на переписку с подругой. Роберт не мог отвести от неё взгляда и в душе ничуть не жалел, что его вчерашнее предприятие провалилось. Он считал, что вместо этого получил гораздо больше. «Уже такая взрослая стала», – облизнув пересохшие губы, подумал Роберт и ощутил, как жар спускался по его телу вниз.

Мари умирала от скуки, всё поглядывала в окно, на подъездную аллею, и молилась о звуке автомобильных колёс. С рассвета улицу поливал неугомонный дождь, а небо было серым и угрюмым – два приспешника тоски, сегодня они не вызывали уютного чувства, что она греется дома, пока снаружи властвует мокрый холод. Допив кофе, Мари медленно слезла со стула и прошлась до соседней комнаты поглазеть на старьё и хлам, ревностно расставленный на полочках и подоконнике. На стенах были проплешинами размазаны тусклые, пасмурные лучи, украшенные переливами подсвеченных дождевых струй, стекающих по стёклам. На Мари взирали пожелтевшими от времени лицами нарядные куклы, а яркие фарфоровые лошадки бежали на месте, наверное, пару сотен лет, экзотические маски с разинутыми ртами пялились на противоположную стену пустыми глазницами, из гостиной внизу слышалось мерное тиканье часов с боем. Рядом с дешёвым сундуком, потёртым и почерневшим, стояли три ангела в странных позах: один играл на арфе, второй на флейте, а у третьего была сломана нога, поэтому он был прижат к стене в полусогнутом состоянии. «Стрёмные какие-то. Мой ангел покрасивее будет этих пузатых облезших уродцев, воняющих плесенью и нафталином», – с неприязнью развернула всех троих лицом к стене – наказала за «стрёмность».

– Мария, ты что творишь?! – завопил вошедший в комнату Роберт и принялся с благоговением расставлять кукол обратно. – Они принадлежали ещё моей прабабушке! Это семейная реликвия!

– Да это просто хлам…

– В тебе ни грамма почтения к памяти предков! Бескультурье. У подростков какое-то маниакальное желание всё разрушить и сломать, всё забыть.

– Да кому нужно это уродство? Им место на свалке. Или в музее, ладно, чтоб твоё сердце так сильно не болело.

– Вот любишь же ты меня мучить своими жестокими шуточками…

Мари не отреагировала на его причитания, подошла к старинному шкафу с помутневшим зеркалом и прикоснулась к своему отражению. Оно показалось ей ненастоящим, ускользающим, застрявшим в незнакомой эпохе. Даже свет из окна выглядел иначе, волшебнее, словно был частью затёртой чёрно-белой фотографии.

– А что там внутри? Можно взглянуть?

– Платья прабабушек. Показывать их тебе, пожалуй, не лучшая идея: вдруг захочешь подол обрезать этому, как ты говоришь, уродству?

– Пожалел тряпок для своей любимой девочки, – поддразнила его Мари.

– Что? Нет! Я для тебя разве когда-нибудь чего-либо жалел?

Наивно проглотил её издёвку и открыл дверцы шкафа.

Роскошные ткани различных цветов, представшие перед взором, так и просились под любопытные пальцы, чтобы рассказать о модных веяниях ушедших десятилетий. Мари с девчачьим интересом принялась доставать и прикладывать к себе различные фасоны, радостно повизгивая. Затем резко вытащила одно особенно понравившееся платье из кучи, свалив остальные на руки дяди, и стремглав умчала прочь. Вернулась через несколько минут, облачённая в белое тонкое платье до голени с объёмными на плечах рукавами и плотно облегающим горло воротом. Она напоминала воспитанницу пансиона начала XX века.

– Какое чудо! Взгляни на меня, дядя Роб! Я похожа на Миранду из «Пикника у Висячей скалы»¹{?}[снятый по одноимённому роману австралийский фильм режиссёра Питера Уира 1975-го года выпуска. Действие картины разворачивается в 1900-м году вокруг исчезновения группы воспитанниц женского пансиона.].

Взялась за подол и мечтательно покружилась.

«Сжать бы тебя такую в кулаке и никогда никуда не отпускать… Сама женственность. Юная Венера. Распутная и тёплая весна. Весна моей души», – думал объятый экстазом поверхностного любования Роберт, и рот его задрожал. Мари унеслась вниз по лестнице с топотом босых ног и принялась кривляться в гостиной на первом этаже. Подскочив к тумбе в коридоре, выдвинула все ящики и в одном из них нашла помаду: «Офигеть, у мамули была такая же, когда я совсем мелкая была, – открутила лакированный блестящий колпачок. – И цвет тот же! Насыщенный алый», – без долгих раздумий плотно нанесла на губы неаккуратным движением и дурашливо причмокнула своему отражению. Унылый дождь за окном превратился в барабанящий по подоконникам ливень. Мари подбежала к антикварному круглому столику в эркере²{?}[выходящая из плоскости фасада часть помещения, частично или полностью остеклённая, улучшающая его освещённость и инсоляцию.] и с восхищением засмотрелась в высокое окно на разбушевавшийся каприз природы. Затем вытащила из большой вазы, стоящей на столе, охапку перемешанных друг с другом садовых и дикорастущих цветов и наскоро сплела из них венок. Покрыв им голову, взметнула обратно наверх и закружила по внутреннему балкону, ограждённому балюстрадой из тёмного дерева. Громко хохоча и опрокидывая хлам, Мари что-то невнятно напевала, охмелевшая от счастья бессмысленного развлечения, которое казалось ей единственным лекарством от смерти в этой безжизненной берлоге, заставленной бесценным ненужным барахлом.

Роберт глядел на неё, стоя в дверном проёме, обливаясь слезами умиления. Он уже не обращал внимания на поверженную с пьедесталов дорогую дребедень, видел лишь энергичные и упругие движения юных рук и ног, яркий венок в растрёпанных волосах и кровавый мазок помады, горящий на разрумянившемся смешливом лице. Изящно оттолкнулся от дверной рамы, утерев слёзы, и хищно подошёл к развеселившейся племяннице. Схватил под локти и прижал к груди. Её – задыхающуюся у его сердца, тёплую и бесконечно далёкую, недосягаемую. «Кабан. Пусти!» – хихикнула в ткань его кашемирового джемпера. Его пальцы налились грубой жадностью, когда Роб схватил свою жертву за подбородок, надавив с силой на мягкую кожу, и это движение заставило Мари окаменеть. Она ощутила в желудке давно знакомое мерзкое ползанье змей – тягучий, удушливый страх. Большой палец Роберта вожделенно скользнул по её нижней губе, небрежно размазав помаду. Мари стало так страшно, что захотелось хоть как-нибудь убить невозможность и гадливость происходящего: она кривовато улыбнулась, не придумав ничего более подходящего, будто пыталась усмирить добротой сцапавшее её чудовище.