Текст книги "В чём измеряется нежность? (СИ)"

Автор книги: Victoria M Vinya

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)

– Теперь многое стало понятно. ― Его безумный пыл остыл. Марсель потушил сигарету в пепельнице, подумал пару секунд и встал из-за стойки, затем поцеловал Мари в щёку, приобняв за плечо. ― Доброй ночи, малышка, и прости, если я вёл себя как мудак.

– Доброй ночи, Марсель, ― произнесла она будто бы с облегчением. Ему не хотелось думать, что из-за того, что он наконец-то оставит их вдвоём.

Как только он скрылся за дверями бара, Мари тяжело выдохнула и отпила из стакана Коннора.

– Ну, как, понравилось? – Мари взглянула на него с любопытством.

– Мериться членами? Довольно бессмысленная и грубая забава. Но в общем да, неплохое развлечение. ― Он улыбнулся с задоринкой. ― Я никогда не отбивал тебя ни у кого такими сомнительными методами, поэтому ощущаю привкус новизны.

Мари улыбнулась ему в ответ и неосознанно схватилась за свою золотую подвеску, принявшись покачивать её из стороны в сторону. Коннор с радостным волнением разглядывал движения её рук: «Обрывок моего имени всё ещё покоится на её груди, стережёт биение сердца».

– Я так понимаю, Марсель – это тот самый «никто»?

– Он не важен. И никогда не был. Мне хотелось жить дальше и вновь почувствовать себя нужной, потому что наше прощание меня уничтожило.

– Я понимаю. – Он с сочувствием кивнул ей, предпринимая попытку за попыткой справиться с уколами ревности.

Мари допила коктейль и вытерла рот салфеткой. Затем достала из сумки маленькое круглое зеркальце и помаду. Пытаясь поймать приемлемое освещение, стала крутиться по сторонам, недовольно цокая. Коннор деликатно забрал у Мари помаду, подвинулся ближе и приподнял согнутым указательным пальцем её подбородок. Плавными движениями стал наносить аккуратные алые мазки, внимательно следя за контуром. По коже Мари пробежала волна мурашек, в груди растекалось упоительное тепло и устремлялось вниз. Поджала пальцы ног, крепче смежила веки, глубоко втягивая воздух. Память украдкой вернула её в далёкое знойное лето, в тишину опустевшего автобуса, прямиком в заботливые руки любимого друга, заплетающего косы своей мелкой капризной обезьянке.

– Готово. Вроде ничего.

– Весьма, ― похвалила его старания, глядя в зеркальце.

– Могу я проводить тебя до дома?

– Я на такси. Но можем поехать вместе.

– Не откажусь, и так вижу тебя раз в сто лет.

– Хорошо, давай посидим у тебя часик-два: не стану врать, что не соскучилась. Поболтаем и поеду домой, идёт?

– Спрашиваешь ещё!

Такси долго не ехало: субботняя ночь была ожидаемо перегружена заказами. Поднялся промозглый ветер, устлав подсыхающие лужи рябью. Под чёрным безоблачным небом, на виду у гаснущих окон домов, Коннор с нежностью прижимал к своему лицу ладони Мари и согревал дыханием её озябшие пальцы.

Комментарий к Часть XVIII

* Будуар¹ – (фр. boudoir) комната, принадлежащая женщине: ванная, гардероб и/или спальня. Будуар можно считать аналогом кабинета для мужчины. В более поздние периоды будуары использовали для создания предметов искусства, посвящённых женщине. Именно спальни элитных куртизанок было принято называть будуарами.

Пост к главе: https://vk.com/wall-24123540_3676

Группа автора: https://vk.com/public24123540

========== Часть XIX ==========

Вошли тихо-тихо. Аккуратно развесили в прихожей верхнюю одежду, прислушиваясь, не проснулся ли Хэнк. Гибким движением обогнув диван и столик, Мари включила напольную лампу в углу, рядом с проигрывателем пластинок, и ровный мутный свет пролетел через всю комнату. Обернувшись, залюбовалась своим милым другом: в чёрных водолазке и брюках, подчёркивающих подтянутую фигуру, сильный, расправивший плечи ― он казался притягательным и чужим. Словно и прикоснуться нельзя. Мари тотчас захотелось всучить ему домашние треники и толстовку, лишь бы это зудящее чувство отчуждённости оставило её. Раньше Коннор не заботился о том, чтобы выглядеть стильно или привлекательно, а в его шкафу ютились рубашки и джинсы одинакового кроя, только расцветки отличались; да и все они не проживали долгую жизнь, ловя на службе дырки от пуль и падений. Плавно пересёк гостиную и обратил к ней ласковый заворожённый взгляд ― родной и обволакивающий: этот красивый чужой человек не мог смотреть глазами её Коннора. Мари ревновала его к пустоте. К расстоянию между ними. К этим проклятым модным вещам, к одиночеству и ненавидела свою показную серьёзность.

Беззаботно шагнул в её сторону и оберегающе сжал в тёплых-претёплых ладонях тонкие закоченевшие пальцы:

– Лапы всё ещё ледяные, ― заметил он и заботливо приложил её руки к своим губам. ― Хочешь горячего чая?

Она была готова разрыдаться на месте. «Какие только глупости не выдумаешь в темноте!.. Зато он и вовсе не чужой больше». Мари энергично кивнула пару раз, хлопая ресницами в надежде не выдать подступивших нелепых слёз. Коннор включил свет на кухне и принялся осматривать настенные шкафчики. Ночь наблюдала за ним из пары маленьких окон, качала дыханием куцые ветви деревьев.

«Даже ночь хочет забрать его у меня…»

Взяв из пальто пачку сигарет и зажигалку, Мари вошла следом и села на одну из столешниц. Весело забурлил электрический чайник, воздух наполнился паром. В пальцах начало приятно покалывать: тепло расползалось по коже.

– Это что, розмарин и ягоды? ― Мари с любопытством захлопала глазами и по-детски вытянула шею, заглядывая в большую кружку. ― Интересно. И пахнет здорово!

– Ну, разумеется, я решил повыпендриваться! Это же чай для моей любимой девушки.

– Вот ты сволочь! Понимаешь хоть, как трогательно это звучит? «Для моей любимой девушки»…

– Я всё подстроил, будь уверена.

– Агась. Мало того, что повёл себя в баре как бестактный осёл, так ещё и победу свою решил отпраздновать.

Молчал. Лишь хитро улыбнулся и вручил ей кружку. Мари с упоением вдохнула свежий пряный аромат, сделала торопливый глоток и поставила чай рядышком, чтобы дать ингредиентам как следует настояться. Коннор наполнил миски Сумо кормом и свежей водой, убрал со стола оставленную Хэнком посуду. Мари от безделья уже вовсю дымила сигаретой, стряхивая невесомый пепел в раковину и мыча под нос старую джазовую мелодию, которую она в детстве услышала на пластинке Андерсона.

– Хочешь попробовать? ― Она флегматично протянула зажатую между пальцами сигарету и между делом суетливо выдернула из блузки свалявшийся комочек пыли.

– Какая гадость!.. ― Он театрально хмыкнул и вздёрнул брови. ― Ладно, давай. ― Простодушно пожал плечами и зажал в уголке губ предложенную сигарету.

С весельем и некоторым беспокойством Мари наблюдала за выражением лица Коннора, за плавной струйкой дыма, превращающейся в узорчатые клубки, что перекатывались по его коже. Он несколько раз оценивающе хмурился, но мужественно не закашлялся, то и дело задорно ухмыляясь ей.

– Ты бы себя видел! ― Мари рассмеялась, склонив голову к плечу, и продолжила зачитывающим тоном: ― Двадцатые годы прошлого века, детектив Коннор Андерсон вышел на перекур, измотанный странным и запутанным делом. Прямо к нему приближается роковая красотка Мария Эванс ― жена убитого. На самом деле, именно она и порешила богатого муженька, чтобы получить в наследство его деньжата, но что-то пошло не так, и, вопреки своим коварным планам, она влюбляется в обаятельного детектива и соблазняет его.

– Какая очаровательная бульварная пошлятина. ― Вернув сигарету, Коннор нежно улыбнулся и посмотрел ей в глаза.

– Агась. ― Она скрестила сзади на его шее руки. ― И чем пошлее и бульварнее, тем лучше!

Умоляюще и собственнически Коннор скользнул ладонями по талии Мари ― вверх-вниз, нарочно касаясь её груди, не пряча собственных намерений. Мари спокойно докуривала сигарету, не отталкивая его. Словно так и надо.

«Да, так мне и надо…» ― прильнула теснее, прижалась щекой к его щеке, вминая окурок в край раковины.

Мягко отстранившись, Коннор вернулся в гостиную и сел на диван. В его сдержанности томилась мучительная фальшь, привычка быть деликатным. Предметы отбросили на него хромые тени, пронёсшийся мимо дома автомобиль подмигнул отсветом фар на стене. Преодолев мучительное расстояние, Мари опустилась подле.

– Мне должно быть стыдно: я так и не спросила, как ты… после сегодняшнего. Журналисты задали кучу неудобных вопросов, но ты держался молодцом. ― Она глотнула чая из принесённой с собой кружки.

– Так и знал, что ты смотрела. Честно говоря, это было ужасно, но я рад, что чёртова конференция позади. Сейчас меня куда больше волнует затянувшееся расследование.

– Да, папа рассказывал, что те убийства андроидов отдали вам с Гэвином.

– Знаешь, это дело всё чаще возвращает меня к прошлому. Заставляет переоценивать прежние события и чувства… Иногда замираю на пороге места преступления, и кажется, что полчаса назад я впервые забрал Хэнка из бара Джимми, предварительно пролив из его стакана виски, как последняя скотина. ― Коннор тепло и печально рассмеялся.

– Боже! ― Прикрыв пальцами рот, Мари захохотала, как девчонка. ― Ты никогда не рассказывал мне, как вы познакомились! Отмахивался фразой «да на работе». А, оказывается, любил потрепать нашему старику нервы с самой первой встречи!

– Да он психовал от одного только моего вида невозмутимого всезнайки и сунул бы башкой в помойку при первой же возможности!

Не переставая улыбаться, обвёл пальцем старое затёртое пятно колы на обивке дивана ― оно тоже хранило в себе один из давно минувших дней.

– Я в последнее время из-за Хэнка превращаюсь в параноика, ― заговорил он вдруг с грустью и беспокойством. ― Как только он делится, что у него что-то болит, когда устаёт быстрее обычного, у меня внутри всё сжимается от ужаса. Страшно представить, что однажды я потеряю его. Его ― дорогого друга, научившего меня состраданию и человечности, мою семью. И должен буду жить дальше…

Мари отставила кружку на журнальный столик и обхватила ладонями его руки. Яснее, чем когда-либо прежде, она слышала в голосе Коннора страх перед смертью.

– Я понимаю твои чувства, ― проглотив ком в горле, произнесла она. ― Страх потерять родителей ― животный и всепоглощающий. В детстве он меня до исступления доводил на ровном месте. Пока не воплотился в жизнь… Просто цени каждую минуту рядом с ним, не забывай, чему Хэнк тебя научил. Это то, что ты сможешь ему дать. ― И Мари с удовлетворением разглядела в его глазах безмолвную благодарность.

– Да я теперь и сам каждый день приближаю собственную смерть. С одной стороны, это даже успокаивает, как бы бредово ни звучало… К тому же чувствовать взамен тепло и ласку твоих рук невообразимо приятно. ― Он погладил большим пальцем её кожу. ― Ведь всё, что я мог раньше, ― просто утопать в шторме нулей и единиц, не в силах справиться с перегревом системы.

Вернувшийся к нему романтический настрой заставил Мари смущённо мотнуть головой и уставиться в пол. Отпустила его руки и повернулась боком, поджав колени к груди. Нелепая игра в благопристойность. Тихо откашлялась и стала постукивать ладонями по щекам, попеременно надувая их.

– Не знаю почему я кое-что вспомнила сейчас… Наверное, твои ностальгические речи так подействовали! Короче, в детстве мне жуть как не нравилось имя «Коннор».

– Правда? ― Он заинтересованно приложил кулак к подбородку.

– Ну, да. Оно казалось на слух каким-то угловатым, гавкающим, грубым. Коннор в моём детском понимании ― это такой матёрый мужик, прошедший какой-нибудь там Ирак или Афганистан. Или, например, боксёр с кривым носом и половиной выбитых зубов. И вообще, парня, которого я люблю, просто не могут звать Коннором! Это же абсурд!.. Но жизнь любит хорошую шутку: теперь от этого имени сердце замирает; все «уголки» разом смягчились.

– Ты и своё имя терпеть не можешь, так что мы идеальная пара с кошмарными именами!

– Болван! ― Она бросила в него декоративной подушкой.

Весь следующий час они играли в приставку, как в былые времена: подкалывали друг друга, отпускали весёлые комментарии и каждые несколько минут замолкали и прислушивались, если начинали болтать чересчур громко. Мари протянула ноги поверх коленей Коннора вопреки тому, что так было неудобно играть, но ощущала себя вполне комфортно. Близился четвёртый час ночи, и впору было бы отправиться домой. Она не хотела уходить, но пресловутое стоящее над душой «надо» гнало её за порог.

– Домой уже пора. ― Мари поднялась с дивана и прошла к пальто за телефоном, чтобы вызвать такси.

– Ты ведь можешь остаться… ― уговаривал он и с надеждой взглянул ей вслед. ― Если хочешь.

– Я должна уехать, ― произнесла она, как молитву, и направилась в сторону кухни забрать пачку сигарет.

– Пожалуйста. ― Он хватался за зыбкую надежду. ― Иди ко мне… ― И протянул ей навстречу руки.

Мари остановилась подле дивана и растерянно посмотрела на Коннора: «Распроклятое “иди ко мне”! ― металось загнанным зверьком в её мыслях. ― Каким-то непостижимым образом оно имеет над любящими безоговорочную власть. Иди ко мне ― так просто, так безыскусно ― и вот уже разум и тело тебе не принадлежат». Секунда-другая ― отложила телефон на журнальный столик, забралась на колени к Коннору и припала глубоким поцелуем к чуть раскрытым губам. Нетерпеливо всхлипнула, почувствовав, как его руки вожделенно сжали её зад, и стала энергично ёрзать по его паху. «Неправильно, рано, нельзя, нужно подумать, дать время», ― Мари разнесла бы к дьяволу все эти отговорки, имей они форму и оболочку! Принесла бы их на жертвенный алтарь обнажённого тела своего милого друга, выставила на посмешище перед лукавым «иди ко мне», утопила бы в реке Детройт! Пускай гниют в толще воды, пока она будет развратничать в стенах своего второго дома ― податливая, грязная и порочная, готовая на всё. До чего восхитительная, разнузданная продажа души!

Долой грёбаную одёжду! Долой осточертевший стыд!

«Да, так мне и надо!..» ― захлёбывался её рассудок, когда она скакала на нём, впиваясь влажными пальцами в плечи Коннора, и не осознавала, как их стоны превращались в крик. Наконец-то она снова чувствовала его внутри и воображала так много всего, что ещё могла бы сделать для него, но изголодавшееся тело скорее стремилось к разрядке. Мари ощущала в поцелуе плутоватую улыбку на губах Коннора, когда он шлёпал её по ягодицам, входя во вкус. Сквозь осенний холодный мрак к ним вернулось ускользающее лето и терпкие воспоминания о первой ночи вдвоём. Остаться бы в ней навсегда.

«Давай, вот сейчас! Сейчас, сейчас!» ― пролепетала на выдохе, заметив непрекращающееся красное мерцание диода и чувствуя, что Коннор едва держит себя в руках ради неё. Припала подбородком к его лбу и, содрогаясь в блаженстве, отдавалась сладостному ощущению наполненности, пока он изливался в неё.

– Да, так мне и надо… ― удовлетворённо проскулила Мари.

– Так тебе и надо.

Коннор поцеловал её в шею и погладил по спине. «Это была бы идеальная последняя ночь нашего мира», ― безрассудно подумалось ему.

На облитые фонарным светом улицы обрушился ледяной дождь, бойко застучав по стёклам и кровле. Мысль о промозглом холоде снаружи сделала вдвойне приятной только что случившуюся согревающую близость.

Шорох в коридоре, щелчок дверной ручки. Испуганно замерли и умолкли, вжавшись друг в друга. Пошатываясь и сонно откашливаясь, в кухню вошёл Хэнк. Налил себе воды из-под крана, осушил кружку непрерывным долгим глотком и поплёлся обратно, но на полпути продрал слипающиеся от света глаза.

– Твою-то мать! ― тихо выругался он и приложил к виску ладонь, поглядев в пол.

– О господи! ― стыдливо пискнула Мари и вся съёжилась, пока Коннор пытался хоть как-то прикрыть её подушкой.

– Уже ухожу, ребят, ― виновато отчеканил Андерсон и спешно зашагал в ванную комнату. Как только за ним закрылась дверь, оттуда раздался бурный, заливистый хохот.

В половине одиннадцатого утра Мари собиралась домой и долго простояла на пороге в объятиях Коннора, вцепившись обезьяньими лапками в мягкую ткань его толстовки. Он не досаждал ей за завтраком вопросами о случившемся ночью, и отчего-то её это расстроило. Мари хотелось саму себя поколотить за то, что ожидала от Коннора того, чего настоятельно просила не делать. «Так больше нельзя. Сколько ещё я буду отталкивать его? До тех пор, пока не потеряю? Пусть мне и нужно было время, я с самого начала понимала, к чему в итоге приду».

– Знаю, у тебя много работы, ― жалобно заговорила она, сильнее прижимаясь щекой к его груди, ― а я не вылезаю из-за учебников, но, пожалуйста, приходи, когда захочешь. В любое время. Попьём кофе, поболтаем, побродим по нашим любимым местам, или, если тебе надоест слушать мой бубнёж, займёмся любовью.

– Мне по душе всё разом. ― Он издал тихий смешок и поцеловал её в лоб.

– Угу. ― Мари шмыгнула носом и утёрла подступившие слёзы о рукав толстовки.

– Значит, до скорой встречи, родная.

– Да. До скорой. ― Она сделала длинный выдох и направилась к подъехавшему такси.

Как только Коннор остался один, тишина и умиротворение заполнили его до краёв, расцвели полуулыбкой в уголках рта. Взяв с журнального столика плеер Хэнка, лёг на диван, надел наушники и погрузился в жаркие грёзы о прошлой ночи. Через несколько минут из спальни вышли Хэнк и Сумо. Умывшись в ванной, Андерсон тихонько прошёлся до гостиной, волнуясь, что вновь мог появиться не вовремя. Не обнаружив в доме Мари, он огорчился, что так порядочно и не обменялся приветствиями, не считая вчерашней неловкости. Тихо подкравшись к потерявшему бдительность Коннору, с любопытством поглядел на дисплей своего плеера и одобрительно хмыкнул.

– У кого-то хорошее настроение, смотрю.

– О! ― Коннор резко стащил с головы наушники. ― Доброе утро! ― Опустил на пол стопы и с хитрецой улыбнулся. ― Я тут наконец по-настоящему распробовал одну песню из твоих любимых ― возвышенный и пылкий гимн подлинной мужской страсти, не меньше.

– Головы только не теряй, любовничек! ― Хэнк гоготнул и почесал затылок. ― У нас есть чего пожрать? А то готовить так неохота…

– Будто когда-нибудь бывают дни, когда тебе «охота». Вон, на столешнице стоит, у плиты.

– Супер. Нихера не надо делать ― прекрасное начало дня!

Пока Хэнк с аппетитом уминал завтрак, кидая ласковые и весёлые реплики в сторону жующего корм Сумо, Коннор заваривал кофе. Ему было счастливо, что наконец-то у них совпали выходные, и можно было провести день в уютной семейной обстановке.

– Ты ночью так заржал в ванной, что аж стены сотрясались, ― оживлённо подтрунил Коннор, ставя перед Андерсоном кружку, над которой вился ароматный пар.

– Да чего-то вспомнил, как ты несколько лет назад на этом самом диване, где вчера поимел свою драгоценную Мари, заливал мне, что вы всегда будете только друзьями.

– И вправду… Хм, я тогда и представить не мог, что до этого может дойти. Это ты мыслил человеческими категориями и клише из массовой культуры, а я верил, что во мне напрочь отсутствует способность испытывать романтические чувства.

– Зато как приятно теперь с гордостью заявить «я же говорил».

Подъехав к дому, Мари заметила на противоположной стороне дороге миссис Джонс ― пожилую соседку со старческим маразмом, которая иногда выходила из дома босая, в одном только ночном платье. У Джонсов были временные финансовые трудности, и они не могли позволить себе сиделку или пансион для престарелых. Поэтому иногда по неосторожности упускали свою старушку из вида, и Мари прекрасно знала об этом, так как пару раз уже провожала беглянку домой.

– Миссис Джонс, здравствуйте! ― Она помахала рукой, подбегая к старухе. ― Опять решили погулять в одиночестве? ― Деликатно улыбнулась и жестом предложила взять себя под руку. ― Давайте-ка я отведу вас к дому, а то родные будут переживать: они вас очень любят.

– А? Мэри, это ты? Я собиралась в театр.

– Далековато пешком будет. Да и платье холодное для октября у вас.

– Какая ты красивая, Мэри. Глаз не отвести! Вот бы мы пошли вместе в театр, ― сокрушалась миссис Джонс, тряся лохматой седой головой.

Как только они ступили на бетонную дорожку, ведущую к крыльцу, старушка вдруг остановилась, приоткрыв беззубый рот, и устремила мутный взор к небу, морщась, будто вот-вот сейчас разрыдается. Она высматривала не то птиц на проводах, не то самолёт в вышине, среди облаков. Затем вдруг взглянула в лицо Мари безумными глазами и пробормотала едва сдерживая слёзы: «Позови своего ангела ― и он не придёт. Приползёт лишь с рассветом, на раздробленных крыльях…» Внутри у Мари мгновенно похолодело, а в желудке гадко и склизко «заползали змеи». Она тревожно нахмурилась, но потом снисходительно улыбнулась и продолжила вести миссис Джонс к дому.

– У моего ангела и работы сейчас навалом, так что его действительно бессмысленно куда-то там звать. ― Мари издала добрый смешок.

– Позови, позови, ― шептала старуха, уставившись себе под ноги, ― и он не придёт…

Ночью к Мари вернулись старые кошмары. Она лежала парализованная и раздетая в промозглом сыром подвале, а её стопы были обвиты липкой паутиной. С потолка свисала смердящая слизь, по углам раскиданы засохшие ветки и грязные листья. Пауки свили меж пальцев коконы, куда отложили свои яйца. Они неустанно ползали мохнатыми лапками по нежной коже, жрали плоть изнутри. Из дальнего коридора послышались грохот и шорох ― неугомонные шаги. Он был здесь. Он никогда не уходил. Он ищет её. И скоро найдёт. Сцапает, утащит во мглу, надругается, сожрёт!

«Коннор! ― закричала изо всех сил, давясь слезами. ― Коннор!»

Поднялась с влажной подушки и затряслась в рыданиях. Схватила с прикроватной тумбы телефон и набрала заветный номер. Бесконечные гудки. Ожидание. Ужас. И наконец-то любимый голос.

– Чего случилось? ― промямлил он в микрофон, зевая.

– Ты здесь? Как хорошо! Как хорошо, ― бормотала она, задыхаясь и утирая слёзы.

– Мари, ты плачешь? Что с тобой? ― Он вмиг оживился.

– Да ничего. Прости. Я дура такая. Просто хрень всякая снится опять, как в детстве. А у меня ж сразу рефлекс ― тебя искать. Хорошо хоть не помчала в трусах по улице, как идиотка, а то я умею, ― прогнусавила виновато Мари.

– Никакая ты не идиотка. Всё в порядке. ― Он тяжело вздохнул и помолчал несколько секунд. ― Звони, если тебе страшно, можешь даже приезжать. Хотя нет, давай лучше я сам приеду.

– Что ты, не стоит! Извини, что подняла тебя в такой час.

– Ты же знаешь, я всегда отвечу, когда позовёшь.

– Конечно. ― Она успокоилась и сомкнула веки. ― Спасибо тебе. Добрых снов, мой ангел.

***

Последний раз он был в её комнате вечность назад. Во мраке остывшего июльского зноя впервые испытал треклятую жалость. Бабочка, трепыхающаяся в грязной паутине. Он видел её всю ― каждое оборванное крылышко со стёртой пыльцой, ощипанные лапки, сдавленное тельце ― красота на пороге смерти. С тех пор её дверь каждую ночь была заперта на щеколду. Паук голодал.

Проснулся на полу гостиной. Голый и всё ещё пьяный. Из окон по нему стрелял пасмурный рыдающий свет, его прекрасный сад тошнило горстями пожухлых листьев, слетевших с поникших деревьев.

Тошнота.

Она с ним бессчётное множество лет. Роберта тошнило от себя.

Перевернулся на бок, к самому краю ковра ― краю разверстой холодной могилы. Почему он сейчас вспоминает тот день? Свой тихий шаг, рваное дыхание, щель приоткрытой двери. Двенадцатилетняя Бет проснулась в гостевой комнате, безмятежно потянулась и сняла с себя старинную ночную сорочку, что ей дала его бабушка. Он запомнил каждый изгиб нагого юного тела, игривый поворот головы: взглянула бесёнком прямо в открытую щель и кокетливо рассмеялась.

Маленькая смерть. Сладкая. Самая-самая сладкая. Вот бы любимая Бет навсегда осталась такой. Навсегда осталась в этой комнате…

Он не верил в её смерть. Не может быть так, что её нигде больше нет в этом мире. Нигде. Совсем. Её тело гниёт в заиндевелой ноябрьской земле, её убийца ― трясётся в тюремной камере. Но что такое для робота срок даже в тридцать лет? Как бы ни было больно, он выйдет на свободу таким же молодым и полным сил, чтобы начать всё сначала. Безумный грёбаный мир подготовит для него приятный соцпакет и расширенные права, ведь его народ так страдал и нуждался в признании… Лучше бы этот свет поразила новая свирепая чума! Он всё равно безнадёжно болен, уже давно. В те странные, безумные дни Роберт точно так же валялся на этом ковре и выл от невыразимого горя. Выл по своей первой любви. Возможно, единственной в жизни. Ему следовало бы чаще говорить ей об этом…

Но обожаемая улыбка вновь и вновь воскресала на искусанных губах малышки Марии. Или она была с самого начала и никакой Бет не существовало? Не сошёл же он с ума? Ведь кажется, будто Мария с ним с первого вздоха, с первого крика…

Воспоминания нарисовали поле, укрытое тяжёлым снежным полотном. Холодина пробирает до костей, скорее бы добраться до университетского общежития! Сегодня он видел их вдвоём ― Роджера с его ненаглядной Бет: кузен вцепился загребущими ручонками в каскад русых волос, пока жадно целовал её. Мерзкий, гадкий, отвратительный вор. Плевать, что он родня ― убил бы на месте. Хвати ему духа, конечно.

Ничего не хочется. Друзья зовут в бар, но он не пойдёт. Недочитанные книги глазеют разноцветными обложками, подманивают торчащими мятыми закладками из фантиков от шоколадных конфет, но он не притронется к ним. А чёртов снегопад всё никак не хочет униматься. Даже наблюдать за ним из окна в тёплой комнате противно. Улица объята тусклым безжизненным светом, вдалеке раздаётся радостный смех студентов, играющих в снежки… Метался по комнате час-другой. Нужно сделать хоть что-нибудь, хотя бы отнести мистеру Питерсону учебники, которые профессор ему одолжил для подготовки к тесту. С безразличием взял стопку под мышку и двинулся на выход. В зеркале мелькнуло его красивое молодое лицо с растрёпанными смолистыми кудрями (девчонки их обожают!), улыбнулся себе расколотой, вымученной улыбкой.

Мистер Питерсон о чём-то рассказывал, расставляя у себя в кабинете принесённые книги, а Роб всё глядел на снегопад, что превратился в плотную белую стену, за которой ни черта не видать. Вот бы и тот поцелуй Роджера с Бет сгинул в нём, окочурился, заледенел, пропал!

– Вы неделю назад говорили, что к вам сегодня в гости отец должен приехать. Он уже здесь?

– Отец-то? ― вяло переспросил Роб. ― Он не приехал. Прислал сообщение с оправданием, где была куча пунктуационных ошибок и вранья. Ему не интересен собственный сын. Вообще ничего не интересно. Кроме его идиотской мебельной компании и грудастой любовницы с куриными мозгами.

– Ну, вы уж не торопитесь так горячиться, мой дорогой друг. Понимаю вашу обиду. Хотя, к сожалению, родителей начинаешь понимать лишь в тот момент, когда влезаешь в их шкуру, и тогда…

Он не слушал. Плевать на нерадивого отца. И на успокаивающие речи. Ничто не способно отменить поцелуй, выпотрошивший его без остатка. Он бы и сам затерялся в пелене снегопада, раз уж на то пошло: увяз бы в глубоких сугробах, уснул под бескрайним серым небом и забылся. Дикие звери растащили бы по морозной чаще его останки, растворили их внутри горячих желудков. Чтоб не осталось и следа.

– Роберт, вы как будто в облаках витаете. ― Профессор тепло улыбнулся и скрипуче кашлянул. ― Душой вы не здесь. Может быть, даже в далёких странствиях.

– Вам не понять, ― не отрывая взгляда от снега, ответил Роб.

– Не понять? Чего же, позвольте полюбопытствовать, юноша? Метаний сердца? ― Он многозначительно посмотрел поверх оправы умными глазами с поредевшими ресницами. ― Вы, должно быть, считаете, что раз я превратился в седобородый изюм с пространными речами и в кругленьких очочках, то и любви не понимаю? Молодёжи всегда кажется, будто у стариков никогда не было юности. ― Смиренный выдох, всё та же добрая улыбка. ― Но я понимаю. Так куда проще мириться с неизбежным увяданием, со смертью.

Почему же тогда он лежит здесь? Ведь это у профессора Питерсона не было юности, но у него-то она была! И если бы только Мария могла увидеть его озорные чёрные кудри, спадающие на лоб, ту его молодую улыбку и стать, она бы навсегда позабыла своего дурацкого Коннора и влюбилась бы в него.

Так почему же он всё ещё здесь?

***

Они поддерживали связь лишь первые два года после революции. В итоге Маркус, Норт и Саймон ушли в политику, чтобы продолжать отстаивать идеалы, ради которых сражались, а Джош занялся благотворительностью и стал врачом ― слишком заняты личной борьбой, чтобы по-настоящему подружиться с бывшим охотником на девиантов, примкнувшим к ним лишь в самом конце. И потому Коннор был крайне удивлён приглашению в гости, которое получил от Маркуса в самый разгар празднования дня рождения Гэвина.

– Какого хера вы здесь делаете? ― угрюмо поинтересовался именинник, увидев на пороге своей квартиры Хэнка, Коннора и Мари.

– Пришли отпраздновать твою днюху, брюзжащий жучара, ― ответила Мари и всучила ему в руки бумажный пакет с алкоголем и закусками.

Риду было привычно чувствовать себя ненужным ― унылая зона комфорта, в которой он с возрастом начал прятаться от одиночества и разочарований. Он мог бы всё послать и снова отмечать наедине с кошкой, связкой пива и видеоиграми, но разливающееся в груди тепло от внезапного визита друзей размягчило его сердце. Тоскливая и скучная пятница 7-го октября превратилась в настоящий праздник ― уютный, полный громкого смеха и шуток. Когда все четверо изрядно напились, решили сыграть в слова на лбу. Хэнку с Мари приспичило покурить перед самым началом, и они вышли на балкон, едва прилепив стикеры. Пока Гэвин лениво доедал последний кусок пиццы, Коннор отвлёкся от поглаживания кошки и взял со стола свой мобильник. На дисплее зажглось уведомление о присланном несколько часов назад сообщении.

– От Маркуса?.. – Коннор в недоумении захлопал округлившимися глазами, как сыч.

– Что за хрен? ― Продолжая жевать, Гэвин кивнул в сторону дисплея.

– Да тот, который возглавил мирное восстание андроидов.

– А, понял. Его рожу до сих пор в новостях постоянно показывают. Я что-то не припомню, чтоб с 2040-го ты с ним тесно общался.

– Мы и не общались. ― Коннор уложил хвостатую обратно к себе на колени, и животное сонно замурчало. ― Не знаю, почему он вдруг вспомнил обо мне. Пишет, что хочет посидеть по-приятельски.

– С чего вдруг ты понадобился этой пластиковой харе? Тоже мне ― «приятель»: разок использовал тебя во благо революции, а все остальные годы в общем-то срать хотел на своего «собрата».

– Твою мать! ― Коннор затрясся в тихом смехе. ― Это что, дружеская ревность?

– Да вот ещё сопли тут размазывать буду! На кого я, по-твоему, похож? ― огрызнулся Рид.

– На придурка, который всё время прячет тёплые чувства, думая, что из-за них он будет выглядеть размазнёй. Хотя это вовсе не так.

Собственный дом в хорошем районе, два автомобиля ― бывший революционер не испытывал нужды. Коннор оглядывал внутренний двор и соседние постройки, грея руки о бумажный стаканчик кофе с пряностями. Сладкий пар смешивался с холодной чистотой осеннего воздуха, рождал воспоминания, куда мозг причудливо вплетал запахи, которых Коннор прежде не мог ощущать. Этот крохотный обман удивительным образом дополнял счастливые картинки из прошлого, становился правдой.