Текст книги "В чём измеряется нежность? (СИ)"

Автор книги: Victoria M Vinya

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 27 страниц)

Его лицо сделалось неподвижным, безжизненным, тело охватила лишь одна цель. Коннор поднялся наверх и толкнул дверь в спальню Роба. Хозяин дома лежал на постели в распахнутом халате и сонно похрапывал, дергая ступнёй. Неужели он мог уснуть после того, что натворил? Адреналин налил кровью мышцы, и Коннор с немыслимой силой схватил Роберта за грудки, стащил с кровати и швырнул головой в трухлявые полки, усеянные голыми куклами. Хлипкие доски и игрушки рухнули вниз. От неожиданности Роб заверещал жалким, каким-то вовсе не своим голосом. «Кто здесь?! Я ничего не сделал!» ― вопил он, пытаясь подняться, но почувствовал сильный удар ногой в живот. Воздев испуганные глаза, он разглядел в темноте адское кровавое свечение. Это был демон. Демон нового человеческого мира с багряным нимбом из искусственного света. Роберт жалобно простонал и пополз к двери, задыхаясь от страха и нестерпимой боли. Демон смотрел ему в спину. Должно быть, насмехался над его беспомощностью и выжидал удобного момента, чтобы нанести очередной удар.

– Я вызову полицию! ― прокряхтел сквозь слёзы Роберт, вылезая на свет.

– Полиция уже здесь. ― Коннор вышел следом и увидел в глазах своей жертвы животный ужас и изумление.

– Ч-что?..

– Ты никогда не упускал возможности напомнить мне, что я машина… ― Стальной насмешливый тон. Опустился перед Робертом на одно колено, злобно ощерившись. ― Пусть ты будешь прав. Я машина, и сейчас моя задача ― уничтожить тебя.

Сжав ладонь, Коннор замахнулся и впечатал кулак в челюсть врага. Он не обращал внимания на боль, не чувствовал страха и вины. Он ударил снова. И снова. Рассёк Роберту бровь, и тот так громко взвыл, что по дому разнеслось звучное дикое эхо. Паук попятился к лестнице в безнадёжной попытке удрать; отчего-то стыдливо прикрывал свою наготу, и его жалкий вид разозлил Коннора лишь сильнее. Прокричал, как зверь и, спотыкаясь, подлетел к Робу, принявшись наносить ему по лицу удар за ударом, пока собственная кровь на облезших костяшках не начала смешиваться с чужой. Пыльная бабушкина дребедень с аристократическим равнодушием взирала, как из хозяина дома вышибают дух.

Коннор устал. Держась за ворот халата, размазал по своему лицу кровь тыльной стороной ладони, зажмурился и под прикрытыми веками увидел дорогую Мари ― одинокого грустного ребёнка, лишившегося матери. Она стояла в чёрном платье и домашних тапочках, ловя ртом снежинки.

«А куда ты шёл? А можно с тобой?» ― звенел в ледяном воздухе её печальный голосок.

«Тебя. Такую вот тебя он лапал множество ночей и выворачивал страхом наизнанку душу… Убью! Убью! Убью!» ― вытащил табельное и приставил к виску хрипящего, еле дышащего паука. Один выстрел ― и всё будет кончено. Один выстрел ― и на мгновение станет легче… Один выстрел не сотрёт её страданий. Не сошьёт лоскуты раскромсанного сердца. И чем тогда станет он сам? Не защищается, не защищает ― казнит… Он убил бы его, если б Мари хоть одним взглядом дала понять, что хочет смерти гадкого чудовища. Едва ли это так. Коннор помнил, как противно для неё было осознание, что он уже убивал людей.

Рука затряслась, лёгкие сдавило. Неимоверным усилием заставил себя опустить пистолет и поник. Отшатнулся, прижавшись спиной к балюстраде, и уставился на Роберта, издающего слабые истерические смешки сквозь хрипы. В доме вновь стало тихо.

– Кровь красная, ― растерянно промямлил Роб, сделав попытку указать пальцем в сторону Коннора, ― так странно. Ты морщился от боли… ― Выплюнул кровавый сгусток и сипло кашлянул. ― Знаю, я животное. Урод. Я сделал то, что поклялся себе никогда не делать, и заслужил твою ярость.

– Я не понимаю, ― покачав головой, измождённо произнёс Коннор и поджал колени к груди, ― я не понимаю тебя… В людях так много красоты и так много безобразного. Мне всегда хотелось быть одним из вас. Защищать вас. Сострадать вам… Но, чёрт подери, я отказываюсь понимать, как можно настолько оскотиниться, чтобы желать искалечить то, что любишь! ― Прикрыв ладонями лицо, он содрогнулся, давясь слезами.

– Что, роботов не научили быть мразями, да? ― Горькая усмешка.

– Как же я хочу убить тебя! Раскроить твою башку, ― чуть дыша причитал Коннор. ― Но знаешь что, ― тяжело поднялся, держась за балюстраду, ― это слишком милосердно. ― Он вмиг прекратил рыдать и посмотрел на Роберта бесчувственно и жестоко: ― Хочу, чтобы ты страдал. Настолько долго, насколько это возможно. Чтобы место, где ты будешь гнить, убивало тебя каждый день по кусочку. Чтобы ты ощутил страх и беспомощность ― в точности такие, какие испытывает маленький ребёнок, будучи не в силах убежать от своих кошмаров.

Чуть не падая, на свинцовых ногах добрался до коридорной тумбы, где лежали связки ключей, и запер кабинет Роберта. Вряд ли в этом была острая необходимость, ведь хозяин дома не мог даже встать с того места, где его оставили, чтобы уничтожить дневник и письма другу-сообщнику. Но Коннор действовал быстро и решительно: он просто обязан покончить с этим, искупить свой провал. Чувство вины перед Мари душило его ― он позволил злу случиться. Недоглядел. Не узнал. Не пришёл на выручку. Он не достоин ни её дружбы, ни любви. Не достоин называться её бравым Хартиганом, ведь старый коп спас свою Нэнси от надругательства подонка. В отличие от бестолкового него.

Наконец он вышел прочь из этих стен. Подальше от тошнотворного запаха и замутнённого паучьего взгляда. В прохладе осенней ночи, в шорохе разноцветной листвы он видел десятилетнюю Мари в резиновых сапожках и туго затянутом капюшоне, из-под которого шаловливо торчали вьющиеся от влаги светлые пряди. Обернулась к нему и пошла спиной вперёд, ласково улыбаясь. Сорвала пожухлый лист и вложила в его ладонь. Подбежала к наполовину лысому кусту и погладила мокрые ветви, стряхнув вниз прозрачные дождевые капли: «Ветки устали и спят, ― приговаривала, уйдя в свои детские фантазии. ― Я тоже хочу: всю ночь во сне от паука убегала. Знаешь, вот если бы я была каплей, то легла бы отдохнуть вместе с ними, на умирающих листьях. Или в луже, ― хмыкнула, смешно поджав губы. ― Тогда по мне ездили бы вонючие автомобили и баламутили меня вместе с водой! ― загоготала, вздёрнув носик, и взяла своего друга за руку. ― Вдохни-ка поглубже! Как свежо и душисто! Чувствуешь?»

Коннор посмотрел на блестящий мокрый асфальт, втянул холодный ароматный воздух, совсем как тогда, много лет назад, но не почувствовал ничего, кроме горячей слезы, скатившейся к подбородку. Остановился и набрал Хэнка, чтобы тот приехал за ним.

– Иисусе, это что, кровь? ― напряжённо спросил Хэнк, опустив стекло автомобиля, как только подъехал к тротуару спустя двадцать минут после телефонного звонка.

– Отвези меня к дому Эвансов, ― сухо бросил Коннор и сел внутрь.

Андерсон без промедлений развернулся и поехал, куда нужно, с опаской поглядывая в сторону Коннора, вжавшегося в спинку кресла.

– Пристегнись, сынок, ― спокойно попросил Хэнк, и Коннор подчинился. ― Итак, почему я здесь и что стряслось?

– Паук догнал Мари. ― Он посмотрел Хэнку в глаза. ― А я догнал паука.

– Блядство, ― протяжно ругнулся Андерсон, поморщившись. Посмотрел в боковое зеркало и сощурился: ― Откуда ты пришёл?

– Из дома Роберта. Чуть не убил его за то, что… ― Опустил усталые веки и сглотнул, мотнув головой. ― Он изнасиловал её. Сегодня вечером.

– Сука!.. Твою ж мать, ― огрызнулся себе под нос Хэнк и озлобленно хмыкнул.

– Нашёл личный дневник… У него просто крыша из-за неё ехала. Целых десять лет. ― Он трепетно выдохнул и сфокусировался на успокаивающих монотонных движениях зелёной юбочки статуэтки танцовщицы у лобового стекла. ― Я почти на сто процентов уверен, что Мари в шоке и даже не собирается идти в полицию. И вряд ли Роджер с Клариссой в курсе произошедшего. Поэтому всё надо делать быстро, и для этого мне нужен капитан. Ты поможешь?

– Я всё сделаю. ― Андерсон коротко кивнул, не отрывая взгляда от дороги. ― И Роджеру до взятия кузена ничего не будем говорить, а то он, не дай бог, рванёт к нему раньше нас и точно пришьёт нахер.

– Согласен. ― Коннор достал из бардачка салфетки и принялся небрежно вытирать кровь с лица.

– Господи, без стакана думать обо всём этом дерьме паршивее некуда.

Доехали быстро. На первом этаже горел свет в гостиной: видимо, у Клариссы опять бессонница, решил про себя Коннор, выходя из автомобиля. Нетерпеливо постучал в дверь, безуспешно сдерживая непрекращающееся волнение. Дверь действительно открыла миссис Эванс. Она была не готова к визиту гостей и слегка отпрянула, как только Коннор вошёл в прихожую, весь взвинченный и потрёпанный.

– Мари у себя? ― сухо спросил из дежурного приличия, пересекая гостиную.

– Да должна быть… Она что, не звонила тебе, когда домой вернулась? Я ей сказала, чтоб позвонила. Что ты переживаешь за неё и ищешь. ― Он уже не слушал её и отправился наверх, перешагивая по лестнице через две ступеньки. ― Да что случилось? ― растерянно бросила ему вслед Клэри.

Осторожно вошёл в спальню, чтобы резко не разбудить, если Мари спит. Но сквозь темноту блестели её открытые глаза, устремлённые в потолок. Она лежала на полу, безжизненно раскинув руки, без единого движения, мысленно блуждая по мрачным закоулкам детских воспоминаний. Все запертые двери отныне можно было отворить и заглянуть внутрь, увидеть гнусность и подлость в беспросветной черноте. Мари не отреагировала на скрип пола, на доносящийся извне тихий зов, пока не ощутила прикосновение.

– Родная, прости. ― Коннор опустился рядом на одно колено и мягко потянул её за руки, ― Но тебе нужно поехать со мной.

– Родная? Я-то? ― робко переспросила Мари, прижавшись спиной к боковине кресла. Лицо напротив казалось ненастоящим, почти незнакомым; по нему тревожно перекатился белый свет фар из окна ― совсем как в чёрно-белых нуарных детективах прошлого века.

– Со мной Хэнк. Мы отвезём тебя в участок, ты должна сообщить о том, что сделал Роберт, ― он говорил торопливо, но внутренне одёргивал себя, чтобы не начинать давить. ― Посмотри на меня, прошу: действуем быстро, судмедэкспертизу нужно назначить в ближайшие часы, но это я всё беру на себя, твоя задача сейчас просто пойти со мной без промедлений. ― Умолк на несколько секунд, поглядев себе под ноги, нахмурился и вновь посмотрел в лицо Мари. ― Это будет унизительно, но это необходимо. Тебе придётся потерпеть. Обещаю, я сделаю всё, чтобы это закончилось как можно скорее. ― Коннор заключил в ладони её ослабевшие пальцы, легонько поцеловал и прижал к щеке, измученно выдохнув.

– У тебя кровь, ― с вялым беспокойством заметила его ободранные костяшки.

– Пустяки.

– Что ты сделал?

– Ну, я его не убил…

Мари издала сдавленный смешок, но на её лице не дрогнул ни единый мускул, и глаза всё так же бесцветно смотрели сквозь пустоту. Коннор помог ей подняться и проводил вниз. Кларисса кружила подле, как испуганная пчела, изо всех сил пытаясь выяснить, что происходит и почему они оба себя так странно ведут.

– Мы просто едем покататься, Клэри, ― буркнула Мари, натягивая сапоги, ― ложись спать, я, наверное, домой не приеду.

– Мими, ты какая-то бледная совсем, детка. Может, лучше не надо?

– Я поэтому хочу покататься с открытым окном ― чтобы ветерок в лицо…

– А, ну, да, ― неуверенно согласилась Кларисса, нервно потирая озябшие плечи, укутанные шалью. ― Но ты всё равно… звони, если что.

Падчерица лишь устало кивнула ей в ответ и вышла на улицу.

Остаток ночи и утро казались Коннору нескончаемыми. Вопросы, ответы, вопросы, ответы, выяснение обстоятельств, поездка на место преступления. Его тело словно забыло, что он не спал уже целые сутки, и продолжало по инерции подчиняться командам мозга. Пока забирали Роберта и собирали в доме улики, он неотрывно глядел на паучий дневник, валяющийся среди вещдоков. Злосчастная тетрадка умоляла дать ей ещё один шанс рассказать гораздо больше, не взирая на попытки Коннора доказать себе, что он узнал достаточно. Повинуясь навязчивому бумажному зову, он медленно подошёл, беспокойно оттягивая на ладони материал резиновой перчатки. Дневник вновь оказался в его руках, и Коннор открыл первые страницы ― те, что так и не прочёл. Самые ранние записи были датированы 2010-м годом и сделаны ещё детским, кривоватым, но старательно выведенным почерком.

«3-е апреля, 2010-й год.

Весь день было скучно. Мама всё время говорила, что я ей мешаю. Зато вечером пришёл какой-то дядька из их с папой фирмы и угостил меня конфетами. Это было мило. От него сильно пахло мамиными духами и вишнёвым табаком».

«15-е января, 2011-й год.

Почему папа вечно попрекает меня, что я “прямо как мать”, а мама говорит то же самое, но, что “прямо как папаша”? Неужели это так стыдно ― быть похожим на своих родителей?»

«11-е мая, 2011-й год.

Постоянно просят меня помолчать и вести себя тихо. Но когда долго молчу, кричат, что я рохля и терпила. Как понять, когда нужно говорить, а когда не надо?»

«24-е сентября, 2014-й год.

Не могу признаться Бет в своих чувствах. Её никогда не поймёшь: она то флиртует, то холодна. А порой так смотрит… как будто я значу для неё всё, всё-всё в этом мире. Тогда я возношусь до небес. Папа говорит, что в четырнадцать ― это у меня никакая не любовь, а спермотоксикоз. Мне захотелось придушить его шейным платком. Старый идиот, который никогда никого не любил, кроме своих дурацких лоферов от Гуччи! Ну, да, они же из Италии, а моя Бет всего лишь из какой-то там Америки… Ненавижу его».

«5-е июля, 2015-й год.

«Я поймал бабочку с чёрно-рыжими крыльями и посадил в прозрачную банку. Так мало воздуха, так мало места. Почему-то жалость покинула меня. Оборвал бархатистые крылья и наблюдал за её страданиями. Бесконечными. Нестерпимыми. Я паук. Чудовище, погубившее красоту. Нет, я даже хуже! Потому что мог спасти её, избавить от бессмысленных мучений… Мне горько, но отчего-то стало легче. Словно чужая боль избавила меня от ощущения собственной ничтожности и ненужности. Теперь я могу губить и попрекать, держать всё в кулаке. Не только мама с папой…»

Постыдная, непрошеная и нахлынувшая подобно стихии жалость вползла в сердце Коннора. Жалость к печальному нелюдимому мальчику, чья душа так рано зачерствела. Отвергнутый, никем не любимый, он поселился в собственных фантазиях и позволил им отравить свой рассудок. Ему хотелось закричать: как можно так сильно ненавидеть и в то же время жалеть кого-то? Жалеть подонка, которого хотел убить и чьи грязные поступки он ни за что бы не стал оправдывать. И всё же…

Вернулся домой, когда часы на дисплее мобильника уже показывали второй час дня. Завесил в гостиной шторы, по инерции достал подушку с одеялом и бросил на диван, который не удосужился разложить. Его пошатывало от переутомления, конечности тряслись. Коннор рухнул плашмя и сгрёб обеими руками подушку, но никак не мог закрыть глаза, избавиться от уродливых картинок, минувшей ночи. «Неужели так будет до самой моей смерти? Ни одного однозначного ответа, ни одного определённого чувства, никакой истины даже близко не будет… Это и есть человечность? Как же я вляпался! ― мысленно усмехнулся. ― Но что я понял наверняка: равнодушие ― яд, отрава для людских сердец и для всего живого. Как же хочется, чтобы каждое человеческое существо было укрыто искренней любовью и сочувствием. Но это невозможно. Ведь им спокойнее спится, когда у них есть ядерное оружие, деньги и власть. И вряд ли это когда-нибудь кончится. Только если навсегда. ― Смежив отяжелевшие веки, он призвал на помощь драгоценную дурашливую улыбочку и лучистый взгляд любимых глаз. ― Вот так, смотри на меня. Обними меня. Забери меня. Я так устал, родная. Так устал…»

Огромное, непостижимое чувство разрывало его изнутри ― сострадание ко всему человеческому роду.

***

Зимняя сессия далась Мари тяжело. Нужно было приезжать на экзамены в университет, тогда как она привыкла слушать записи лекций и заниматься дома. С другой стороны, преподаватели настоятельно рекомендовали после рождественских каникул начать вновь посещать занятия, и всё происходящее можно было считать разминкой перед возвращением. Ей не хотелось никого видеть, не хотелось ни с кем общаться. Лишь ответственный приём антидепрессантов помогал Мари окончательно не замкнуться в себе и хотя бы иногда отвечать на сообщения Коннора и Кристины. Но, как назло, именно с самыми дорогими людьми ей меньше всего хотелось поддерживать связь. «Ты ни в чём не виновата, ― прокручивала изо дня в день слова своего психотерапевта, как молитву, ― даже в том, что пришла в его дом одна. Тебе было больно, и ты хотела получить ответы, ведь это справедливо. Вина полностью лежит на Роберте. Ты не испачкаешь близких его поступком, если позволишь им быть рядом».

Всякий раз, когда Мари мысленно возвращалась к тому вечеру, всё больше осознавала, что самым ужасным был не сам акт насилия: она сумела бы пережить, воспользуйся ею какой-нибудь отморозок на студенческой вечеринке, но воплощение детских страхов уничтожило её. А ненависть к себе из-за того, что так много лет «позволяла» злу совершаться, мешала объективно оценить случившееся. «Рутина сейчас полезна, ― уверяла на сеансах доктор Роудс, ― у тебя должна быть твёрдая почва под ногами». Мари была прилежна и старалась выглядеть «нормальной», хотя это было не совсем то, о чём говорила доктор Роудс, но, в конечном счёте, она разобралась, что речь шла не о держании приличной мины, а о повседневных делах. Психотерапевт постепенно пыталась вернуть ей желание погрузиться и в другую часть рутины ― общение с семьёй и друзьями.

«Я понимаю, ангел ― прекрасный образ, светлый, надёжный. Он всегда был твоим якорем. Но ты должна отделить любимого человека от вымышленного ореола святости: чрезмерная идеализация мешает любить и принимать себя рядом с ним. Когда придёшь к этой простой и комфортной мысли, то поймёшь, что возобновление общения с Коннором положительно скажется на твоём самочувствии. Помнишь, ты говорила, что в детстве так и было?»

Конечно, она помнила. Помнила каждый день. Каждый чёртов ненавистный день, в который хотелось лежать под одеялом и изучать пыль на потолке. В этих воспоминаниях не было убивающей горечи правды, не было злосчастного вечера в доме дяди, не было вереницы судебных заседаний, где приходилось доставать на глазах у незнакомцев самые постыдные и жуткие воспоминания, не было оправдательных речей адвоката и несчётных извинений Роберта ― заунывных, хмурых, поросячьих страданий напоказ. И, конечно, Мари отдавала себе отчёт, что если бы не поддержка Коннора, от которой она пряталась, которой стеснялась, она бы просто свихнулась в те угрюмые дни.

Одиночество закупорило Мари в бутылке непрекращающегося однообразия, множило пустоту в груди. Жалеть и винить во всём себя одну становилось невыносимо.

Когда Хэнк спрашивал его: «Как дела, сынок?» ― Коннор всегда отвечал, что нормально. Это был наиболее удобный и правдоподобный ответ. Он наотрез отказался от помощи специалиста, уверяя себя и окружающих, что справится. В сообщениях Мари он нашёл, как ему казалось, подходящее лекарство для души ― тот самый совет держаться рутины. Он тоже понял его по-своему и вместо исцеления повседневностью заточил себя в неё. Бегство в самое пекло сложных расследований оказалось неплохим бегством от страданий. Поначалу.

Он хотел быть сильным ради Мари. Он писал ей, даже когда она не отвечала, и никогда не обижался на её молчание. Со временем осторожно пробовал развеселить и присылал дурацкие шутки и мемы, как в старые добрые времена. Мари отвечала ему хохочущими до слёз смайликами, и в них он не видел её смеха ― только слёзы, и ощущал собственную никчёмность, не способность по-настоящему помочь и быть рядом.

Затворничество Мари подстёгивало Коннора проводить больше времени с её друзьями: так он чувствовал себя ближе к дорогому человеку и не падал духом. Когда они встречались в баре, Кристина нередко приходила с Марселем, и это был настоящий вызов благоразумию. Но при своей новой девушке бывший любовник Мари вёл себя вполне мирно и часто интересовался её самочувствием.

– Мне больно смотреть на то, как ты делаешь вид, что прекрасно справляешься со всем этим говном, ― внезапно начала Крис, когда Марсель отошёл к барной стойке за очередной порцией пива.

– Я просто… ― Нервозно подбросил монету, безуспешно пытаясь повторить трюк превосходства над человеческой расой из прошлой жизни. ― Понимаешь, прошло почти два месяца, и мне всё время кажется, что глупо изводить себя. Потому что я не тот, кто пострадал от этой ситуации так же сильно, как Мари.

– Но ты пострадал, ― твёрдо добавила Кристина, с беспокойством глядя Коннору в глаза. ― И тебе необходимо признать это. Кончай геройствовать во имя непонятно чего. Иначе сваришься в собственной башке. ― Заботливо положила ладонь на манжету его свитера. ― Если будет паршиво, можешь звонить в любое время. Мари часто так делала, ― добавила она, понимая, что это привлечёт внимание её собеседника лучше уговоров.

Он был благодарен Крис. Но не знал, хватит ли у него духу стать с ней более открытым.

Утром 23-го декабря он гулял с мыслью, что прошло ровно два месяца с тех пор, как горели его окровавленные кулаки, стёртые о челюсть паука. Коннор не чувствовал, как тих и свеж этот день, как невесомо и волшебно кружит в воздухе искрящийся снег. Он забыл, каково это ― чувствовать красоту, и продолжал жить в той губительной ночи. Показавшаяся впереди старая вишня, усыпанная белыми хлопьями, выдернула его из унылых раздумий и заставила остановиться. Пересёк проезжую часть и медленно побрёл в сторону знакомых стен. На веранде он увидел свою Мари, тихонько покачивающуюся на плетёной качели, уткнувшись в книгу. На ней была лишь его старая голубая рубашка, трусы и один шерстяной носок до колена с красными оленями. Она безостановочно дымила сигаретой, отрешённая и безразличная ко всему вокруг ― будто не чувствовала холода суровой детройтской зимы. Коннором овладело предсказуемое зудящее под кожей желание укрыть её своим пальто, обнять, отогреть. Но он не знал, нужно ли ей это. Роджер часто вздыхал, что дочери теперь никто не нужен.

Но вдруг Мари подняла голову, буднично зажала губами сигарету и энергично помахала ему рукой.

– Доброе утро, мой бравый Хартиган! ― по-детски крикнула она, словно немножко задыхалась, и Коннор решил, что это из-за сигареты.

– Здравствуй…

– Чего бубнишь там? Не слышу… Иди сюда! ― Договорив, поглядела на босую ногу и вспомнила, что ей вроде как должно быть холодно.

Коннор взбежал по лестнице и очутился подле Мари, не веря в лёгкость её голоса и долгожданную близость. Опустился рядом на качели и неотрывно вглядывался в любимые черты.

– Ты как? ― Короткий вопрос, не способный уместить всего, что хотелось бы спросить.

– Сойдёт. Вот, решила попробовать вживую пообщаться со своим парнем, ― кривая, разбитая улыбка, ― вроде не совсем одичала. ― Она бросила окурок в жестяную банку из-под кофе.

– Я был бы счастлив скорой социализации моей одичалой девушки. ― Он грустно улыбнулся в ответ. ― Если тебе что-нибудь будет нужно…

– Приходи на праздник. Помнишь? Рождество без тебя ― не Рождество.

– Я приду. Обещаю.

– Хорошо. ― Она хотела дотронуться до его руки, но не смогла. Сдержанно выдохнула и встала с качели. ― Извини, что я голая тут сижу: совсем себя не берегу. Это неправильно.

– Не надо извиняться. Сделай это только для себя: занеси в дом свой расчудесный зад и укутай в тёплое одеяло, договорились?

– Договорились, сержант Андерсон. ― Шутливо отдав честь, поплелась внутрь. ― До встречи! ― бросила она на прощание и скрылась за дверью, украшенной еловым венком.

Следующим вечером он был на пороге дома Эвансов, как и обещал. Коннор не мог не вспоминать последнее Рождество здесь, три года назад: тот шум, нескончаемую боль начальной адаптации, мучительную ревность и первое наслаждение прикосновением среди мигающих огоньков спальни любимой Мари. С теплом в груди он наблюдал, как долго и крепко она обнимала Хэнка, тараторила ему что-то милое и вручала подарок.

– Чего стоишь там? ― Она деловито выглянула из-за плеча Андерсона и вздёрнула бровки. ― Давай пальто твоё повешу.

Не стал отпираться, говорить, что «всё сделает сам»: знал, как Мари это бесит, когда ей хочется позаботиться о нём, и просто поблагодарил.

Прошли в гостиную, замерли в дюйме друг от друга, нелепо и беспомощно дёрнув руками, но так и не обнялись. Синхронно задрали кверху головы, упрямо делая вид, что всё в порядке. Роджер ничуть не отставал от дочери по части ношения масок, даже чересчур старался: улыбался во весь рот, не выпил ни капли спиртного и наравне с женой хлопотал для гостей, привыкших, что на праздниках хозяйничает одна только Кларисса. Мари отправилась на кухню, чтобы помочь мачехе с закусками, но обнаружила рядом с той Марселя, травящего сальные шутки о сокурсниках и профессорах.

– Я думала, ты будешь с Крис… Вообще не заметила, как ты пришёл. ― Мари удивлённо заморгала и сделала гримаску, затягивая на макушке часть прядей, убранных под резинку.

– Она велела чесать сюда без неё, потому как решила заехать на полчаса к какой-то Джуди, у которой парень андроид. Типа, не хочет, чтоб я там раздражался из-за этого чувака и всё такое, но я вроде и с твоим Коннором спокойно общаюсь… Возражать не стал: всё равно я их не знаю, и мне пофиг. ― Марсель хрустнул горсткой закинутых в рот чипсов. ― А ты была у себя в комнате, когда я приехал.

– Да он вообще золото! ― Кларисса по-матерински чмокнула его в щёку, стараясь не касаться испачканными соусом пальцами. ― Помог мне разложить стол для закусок и развесить гирлянды на окнах. ― Ополоснула руки, суетливо достала из духовки блюдо и засеменила в гостиную.

– Уверена, ты терпишь Коннора исключительно потому, что он теперь не машина. ― Мари смешливо поджала губы и свела брови домиком. Взяла открытую упаковку со шпажками для канапе и принялась нанизывать на них кубики овощей, сыра и мяса.

– Хах, ну, не только поэтому, ― возразил он и провёл рукой по густым смолистым волосам. ― Терплю его ради тебя, ― серьёзно и мягко произнёс Марсель, коснувшись согнутыми пальцами щеки Мари. В её глазах задрожали искорки смущения. ― Я соскучился. ― Его голос звучал непривычно ласково, без напористости. ― Уж не знаю, что там случилось, в самом ли деле ты болела, как утверждает Крис… Мне правда тебя не хватало.

Ни Марсель, ни Мари не заметили остановившегося на пороге кухни Коннора. Видеть их вдвоём было странно, но, к собственному удивлению, он не смог найти в душе ревности или стихийного желания вмешаться в чужой разговор. Отчего-то Коннору было спокойно: «Он не важен. Она говорила об этом множество раз. Просто нелепо вести себя как болван, чтобы что-то доказывать тому, с кем мне нечего делить». Вернулся в гостиную с тем же необыкновенным ощущением спокойствия и полного доверия. Ему даже не было интересно, чем закончится этот разговор.

– Я и болела. ― Мари кивнула, ― но ничего смертельного, не переживай. Просто эта… хворь… долго лечится.

– Хворь? ― Марсель рассмеялся. ― Ты что, всего «Властелина колец» пересмотрела на днях?

– Нет! ― Она отрицательно замотала головой и не смогла сдержать улыбку. ― Зато я перечитала все части «Гарри Поттера»! ― Шутливо толкнула его плечом и вернулась к готовке, но через полминуты отвлеклась и вытянула шею в сторону дверного проёма, пытаясь отыскать кого-то взглядом среди гостей.

– Чего игнорируешь его, раз так соскучилась, что и минуты спокойно постоять не можешь?

– Я не… Короче, это сложно…

– Ладно, это, наверное, не моё дело. Просто вспомнил, как у тебя глаза сияли, когда ты его морду увидела тогда в баре. ― Он убрал в шкафчик для посуды вымытые тарелки. ― Как бы я ни жалел о том, что просрал тебя, думаю, ты должна позволить себе сегодня немножко счастья: стиснуть своего грустного парня в объятиях и не отпускать до самого утра.

– Прекрасный план, ― прогнусавила Мари, с трудом удерживая подступившие слёзы. ― Вот бы он был настолько же лёгким…

– По-моему, ничего сложного. Ты ведь никого так не любишь душить объятиями, как Коннора. Я вообще раньше думал, что ты недотрога, пока он не развыпендривался в наш первый разговор! ― Марсель упорно продолжал шутить, чтобы не оставлять ей шанса заплакать. ― Давай, не трусь. ― Он протянул кулак и легонько стукнул об её вяло сжатый в ответ кулачок. ― Это куда лучше антидепрессантов.

– Мне страшно, ― разбито прошептала она, давясь слезами.

– В мире полно всякого дерьма, но пережить его с любимым человеком всё-таки немножко легче. Сегодня в этом доме тебе нечего бояться. Знаю, прозвучит тупо и банально, но всё будет хорошо.

Раздался звонок в дверь. Марсель поцеловал её в щёку и ушёл встретить Кристину. Мари поглядела в окно, на оранжевые огни и белые сугробы, на украшенные ограды соседних домов, на взвившийся в небо одинокий фейерверк и спросила себя, неужели всё действительно не может быть хорошо? Высушила слёзы, расправила плечи и вышла к гостям. Не стеснялась выпивки, охотно присоединялась к шуткам друзей и даже заливисто хохотала, когда они с Кристиной дурачились в попытке спеть что-нибудь в домашнем караоке. Ей хотелось вернуть себя ― бойкую заводилу в компании, и Мари ловила себя на мысли, что у неё неплохо получается. Но она не могла не замечать, как таяла улыбка на губах её милого друга, старающегося вспомнить вкус подлинной радости, в точности, как она сама.

К часу ночи Коннор признался Хэнку, что устал и хочет пойти домой.

– Серьёзно? Даже я готов хоть до утра тут торчать!

– Какая-то небывальщина, что ты не начал нудить сразу после полуночи!

– Сам не пойму. Наверное, просто хочу забыть о пережитом говне. – Хэнк пригубил скотча и нахмурился в сторону друга. – А ты Мари не расстроишь ранним уходом?

– Без моей кислой рожи ей будет только лучше. Она вроде веселилась сегодня. Рад видеть её такой…

– Эй, малая! ― окликнул её Андерсон. ― Тут кое-кто собрался свалить. Тресни ему как следует, чтоб херню не порол.

– Уже уходишь? ― не скрывая огорчения спросила Мари, подойдя к ним двоим.

– Извини, что так получилось, я…

– Ничего страшного. Главное, что ты пришёл. Я была очень счастлива сегодня, ― она говорила с пониманием и смирением. ― Давай провожу тебя! ― Шустро влезла в сапоги и надела куртку. ― Как раз прогуляемся.

Её важный командирский тон ― столь привычный, столь обожаемый ― вселил в Коннора надежду. Попрощавшись со всеми, отправились в путь.

Они молча шагали вдоль засыпанных снегом сонных улиц, глотая морозный воздух. На черноте небес расстилалась шёлковая скатерть лиловых облаков, и беспрестанно осыпался бархатистый снег, путаясь в тёмных прядях Коннора, изредка шмыгающего покрасневшим носом. На его губах проступала едва уловимая улыбка и тут же растворялась в задумчивости черт. Прозрачные клубки дыхания уносились в промозглую высь, сбиваемые лёгким ветром.