Текст книги "В чём измеряется нежность? (СИ)"

Автор книги: Victoria M Vinya

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)

– Да ну, здесь тоже было много хорошего. Твои детские небылицы, подростковые занудства, твоё желание говорить открыто, наша первая ночь. ― Он приподнялся и погладил её по волосам. Мари печально улыбнулась в ответ.

– Ой, сигареты закончились… ― Она вывернула пустые карманы пальто и расстроилась. ― Попроси, пожалуйста, у Клэри пару штук. Только не у папы! А то он тяжёлую гадость курит.

Коннор поцеловал её в лоб и спустился вниз. Мари вцепилась пальцами в покрывало и позволила себе расплакаться. «Почему? За что? Господи, я ведь была всего лишь ребёнком. Ребёнком! За что он так со мной?» Ни пустота, ни стены опостылевшей спальни не могли ей ответить. Но паук смог бы. Никто, кроме него.

Мари перестала плакать, её лицо исказили злоба и отчаянное бесстрашие. «Трусливый шут. Всегда под покровом ночи. Колол меня какой-то дрянью, иначе откуда такая пелена в воспоминаниях? Я обо всём ему скажу. И заставлю эту мразь вопить от ужаса. Он за всё поплатится. Ответит за свои поступки. Я не боюсь его! Пусть подавится собственным дерьмом», ― сорвалась с места и выбежала прочь, не сказав никому ни слова. Это только её дело, и она должна решить его с глазу на глаз.

– Клэри, дай, пожалуйста, несколько своих дымилок для Мари.

– С радостью, мой хороший. Вот, возьми лучше всю пачку, а то у неё вечно заканчиваются: тырит у меня втихаря, потом извиняется. ― Кларисса рассмеялась. ― И налей ей какао, а то Мими какая-то грустная пришла. Мне вот сладенькое всегда настроение поднимает.

– Неплохая мысль, кстати. ― Коннор одобрительно вздёрнул брови.

Войдя в кухню и достав кружку Мари, он по-хозяйски поставил чайник и занялся приготовлением. Стоящий подле включённой микроволновки Роджер сверлил его подозрительным взглядом и скрипуче покашливал.

– Вот узнай я ещё летом, чем ты с моей дочкой занимаешься, отстрелил бы нахер яйца, раз уж они теперь у тебя есть.

– Роджер, ты на предпоследнем месте по огневой подготовке, так что глубоко сомневаюсь в твоей меткости. ― Коннор по-хулигански ухмыльнулся.

– Закройте рот, сержант Андерсон, мы не на работе: в этом доме я старший по званию, а не ты.

– Как скажешь, ― деликатно повиновался он. ― Но нет смысла включать сердобольного папашу. Ты знаешь, что я в твоей дочери души не чаю и сделаю всё для её счастья и комфорта.

– Я всего-навсего переживаю. Знаю, никогда не был нормальным отцом, но хочу исправиться. Пока ещё не поздно. ― Роджер потёр пальцами морщинистый лоб и призадумался.

– Прозвучит некстати, но всё хотел спросить: что случилось в последний день рождения её матери? ― Коннор не стал откладывать зудящий на языке вопрос. ― Я никогда не расспрашивал тебя. Вдруг ты помнишь? Она так часто вспоминает тот день. Боится его. Мы из-за её страха в общем-то и познакомились. Возможно, ты хоть как-то поможешь мне разобраться. Мари тогда что-то сильно напугало, но если это было незначительным? Я бы смог объяснить ей и покончить с её переживаниями.

– День рождения Бет? ― переспросил Роджер, нахмурил светлые брови и тяжело выдохнул. ― Ну, не знаю… Обычный был день. Скромный семейный праздник. Роберт тогда в гости заявился впервые за год молчания.

– Роберт? Мари никогда не говорила, что он там был.

– Не помнит, наверно. Мелкая же была! ― Он по-отечески улыбнулся. ― Кузен припёрся с дорогущим подарком для Бетти, я аж обалдел! Стыдно стало: при моей никудышной зарплате копа я никогда не мог позволить себе таких презентов для жены. Думаю, Роб позлить меня хотел. Всё-таки он в мою Бетти с детства был влюблён, чертила. Знал, как мне под дых вмазать без драки!

– Он и на ночь остался? ― с опаской уточнил Коннор. Сам не знал, отчего на сердце щемило всё больнее.

– А что? Он же родня. Неужели думаешь, это он как-то напугал её? Да разве что пьяной рожей! ― Роджер пожал плечами, смеясь. ― Роберт ― интеллигентская размазня. Его главный порок ― выпендрёж, он даже комара не способен напугать, не то что маленького ребёнка! Неудивительно, что Бетти отвергла его, невзирая на смазливое личико и претензию на изысканность. ― Достал из микроволновки тарелку и поплёлся в гостиную. ― Доброй ночи, ― простосердечно закончил мистер Эванс.

Поднявшись наверх, Коннор не обнаружил там Мари. Пройдясь по дому, пришёл к выводу, что её нигде нет. Не дождавшись ответа на три телефонных звонка, потихоньку начинал впадать в панику: «Куда ей вздумалось ломануться так поздно? Полчаса назад ведь мучилась от головной боли…»

Мари было не до телефонных звонков. Не до трезвых раздумий. Она хотела уничтожить Роберта точно так же, как он уничтожил её детство. Лысый, обнищавший сад у дядиного дома встретил её с распростёртыми объятиями. Всё так же бойко шуршал гравий под ногами и глухо стучал дверной молоток. Сквозь мрак зловеще горел жёлтый свет из высоких окон. Заупокойно скрипнула дверь, и за ней показался пьяный Роберт в ненавистном клоунском бархатном халате. Разодрать бы этот хлам и придушить дядю его проклятым пояском!

– Чем обязан столь приятному вечернему визиту? ― промямлил он, шевеля мокрыми от коньяка усами.

– Я знаю, что ты со мной сделал! ― в сердцах прокричала Мари.

– Что?

– Я сказала, что обо всём знаю, грёбаный старый извращенец!

– Решительно не понимаю тебя, моя любимая девочка. Я…

– Не смей меня так называть, подонок! ― Она набросилась на него с кулачками и принялась колотить, до куда только могла достать: по обнажённой волосатой груди, по плечам, по челюсти. ― Какая же ты мразь! Ненавижу! Ненавижу! Убью! Слышишь? Убью! Скотина, как ты посмел?!

Роберт жалко и неуклюже закрывал лицо от её яростных ударов, но не отпирался. Опустился на колени и вдруг истошно завыл. Измотавшись, Мари прошла в гостиную, плюхнулась на диван и стала молча глотать слёзы, ожидая, когда это пришибленное существо наконец-то придёт в себя. Обычно наполненный ароматами дивных цветов, воздух в доме провонял засохшими остатками еды, тяжёлым табаком и тухлым, кислым душком немытого тела. На диване, в груде шёлковых подушек, валялась раздетая кукла со взбитыми в клоки платиновыми волосами и ярко-алым ртом. Мари ощерилась, схватила игрушку и швырнула в стену. Фарфоровое лицо раскрошилось на кусочки, рука надломилась и повисла на верёвке. Всхлипывая и дрожа, к ней полз на четвереньках убогий червяк. Обхватил её ноги и припал к ним лбом:

– Я так виноват перед тобой, моя куколка! Мне так жаль, так жаль, ― гнусавил и едва дышал Роб.

– О чём тебе жаль, убожество? ― трясясь, спросила Мари, безуспешно шаря по карманам в поисках сигарет.

– Что я так рано полюбил тебя и не сдержал буйства плоти. ― Он обратил к ней мокрые воспалённые глаза. ― Твоему куску пластмассы не понять, каково это ― видеть в прекрасном создании женщину. Желать её.

– Так ты в девятилетней девочке женщину увидел?! ― зайдясь сардоническим нервным хохотом, спросила она.

– Как ни в ком другом. Пойми, я никогда так не любил. Не страдал от грешных дум.

– Господи, что ты несёшь? Меня тошнит от тебя, ― обессилено прошептала она, роняя слёзы, и закусила губу.

Роберт кое-как поднялся с пола и, шатаясь, принёс из кухни для племянницы сигарет. Мари поначалу отнекивалась, но он, мыча и хныча, горячо настаивал. Сдалась и взяла одну ― уж очень чесалось горло от нестерпимой тяги покурить. Паучьи глазки довольно сверкнули. Уселся на диване подле гостьи и всё смотрел замутнённым взглядом идолопоклонства. Мария инстинктивно двинулась в сторону и отвернулась, делая частые глубокие затяжки.

– Ты вместе со своим дружком обрабатывал меня столько лет. Я теперь понимаю, что Фред со мной не лечением занимался, а только мозги пудрил да таблетками пичкал, чтобы я вопросов лишних не задавала. До какой степени нужно быть свиньёй, чтобы настолько тщательно продумать совращение ребёнка?.. Знаешь, дядя Роб, ты никого не любишь, кроме себя, своих кукол и заплесневелого бабушкиного хлама. ― Поглаживая запястьем кончик носа, Мари выпускала плотные дымные облачка. ― Сидишь в этом смердящем склепе, даже не знаешь, что вообще в мире происходит, раз всё ещё считаешь моего Коннора пластмассовым.

«Моего Коннора. Моего Коннора. Моего, моего, моего, моего!.. ― жужжали кусачие мысли-осы. ― От него не избавиться! Не изничтожить, не извести, не сжить со свету! Как она могла заговорить о нём сейчас? Этот разговор только наш с ней. И я могу быть открытым, честным. Могу всё исправить, заполучить её! О небо, хоть бы его никогда не существовало! Зачем она ведёт себя как потаскушка? Так много мужиков, так много подлого разврата. Почему не я? Почему?! ― он оглядел её хрупкую сгорбленную фигурку. ― А почему бы и нет?..»

Встал с дивана и прошёлся до серванта. Слаженными, точными восковыми движениями вскрыл пузырёк с лекарством и подмешал в стопку конька. Вернулся назад и вручил её Мари. Она не задумываясь опрокинула содержимое и тут же затянулась. В доме сделалось тихо. До зловещего звона тихо. Роберт вновь опустился рядом и вожделенно посмотрел на племянницу. Его святыня. Его распутная весна. Приблизил к ней жаждущий рот и попытался поцеловать, но она оттолкнула его. Шустро поднялась, сделав пару шагов к выходу, и свалилась на пол. Мышцы онемели, сознание начало путаться, в горле пересохло. Не до конца поняв, что произошло, дёрнулась всем телом в сторону, но лишь неуклюже перевернулась на спину и увидела над собой Роберта, развязавшего халат. Отвратительный, безвкусный, ублюдочный халат!

– Сдурел? ― прошипела Мари, стараясь сохранять остатки мужества, но губы и язык становились вялыми. ― Не трогай меня, урод!

– Я всё исправлю, моя любимая девочка, ― бормотал он, выпучив безумные глаза. ― Ты больше не сможешь противиться моим чувствам. Противиться нам. Я вытурю из твоей головы дурь о треклятом искусственном любовничке. Выбью из тебя непокорность.

Это не может быть взаправду. Это не по-настоящему. Пусть всё окажется сном. Пусть окажется сном! Не может сморщенный мерзкий старик лежать на ней сверху, облизывать гадким ртом, щекотать чернильными с проседью усами, пахнущими табаком и вишней. Не пошевелиться, не отвернуться. Рубиновые глазки серебряного паука мерцали в приглушённом свете настенных ламп, размывались и возрождались в памяти так ясно, как никогда прежде. «Мария! Мария!» ― задыхался, засасывая нежную кожу шеи и ключиц. Он раздел её? Он прикасается к ней? К глотке подкатила тошнота. Не оттолкнуть парализованными руками, не удрать отсюда парализованными ногами.

Паук догнал её.

Унизительно грубо протолкнулся в её безвольное тело, выбив из горла Мари всхлип отвращения. Убежать бы как можно дальше из этой зловонной пещеры, как можно скорее, босиком по мокрым и скользким крышам, прямиком в родные спасительные руки. Но она больше не сможет.

Ведь паук догнал её.

– Убирайся, убирайся… ― Из онемевшего рта вытекла тонкая струйка слюны. ― Помоги, помоги. Умоляю… К, К… Ко… Кон…

– Закрой рот! ― прорычал он и накрыл её губы вспотевшей трясущейся ладонью. ― Не смей произносить это имя! Не смей! ― рыдал в её спутанные пряди. Бабочка, трепыхающаяся в грязной паутине. Он видел её всю ― каждое оборванное крылышко со стёртой пыльцой, ощипанные лапки, сдавленное тельце ― красота на пороге смерти.

Она умирала от омерзения на его замызганном алкоголем и жиром ковре, распятая под похотливым чудовищем из детских кошмаров.

Позови своего ангела ― и он не придёт. Не придёт. Не придёт. И ничего не узнает…

Стены хороводили и плакали, их слёзы капали на покрасневшие щёки Мари, смешиваясь с её слезами. Беспомощно посмотрела вверх ― туда, где с потолка, похожие на первый пушистый ноябрьский снег, посыпались окровавленные перья ангельских крыльев.

Комментарий к Часть XIX

* Диего Ривера¹ – мексиканский живописец, муралист, политический деятель левых взглядов. Муж художницы Фриды Кало. В 1932 году Эдсель Форд заказал Ривере украсить здание музея Детройтского института искусств пятью крупноформатными фресками на тему «Человек и машина».

Пост к главе: https://vk.com/wall-24123540_3757

Группа автора: https://vk.com/public24123540

Эта глава мне всю душу вынула. Я то радовалась льющимся из-под пальцев строчкам, то ощущала опустошение и желание руки себе отрезать к чертям. Много разных событий и диалогов, даже сцены, к которым не хотелось подходить, но они должны были случиться… Оставляю проду вам и ухожу переваривать написанное.

========== Часть XX ==========

К Роберту пришло желанное блаженство – его хмельная молитва, его погибель, его каприз и несмываемый грех. Тяжело дыша и облизываясь, поглядел на Мари: она была пьяна от ужаса, измотана, смотрела не моргая в одну точку – такая хрупкая, соблазнительная, опороченная. Похожая на его раздетых кукол.

Теперь он счастлив?

Перекатился на спину несуразным жуком и, кряхтя, поднялся, упираясь ладонями в диван, затем как попало завязал пояс халата. Мария всё ещё оставалась неподвижна, как мёртвая бабочка. Её тело выглядело жалким и осквернённым. Роберт пытался вернуть себе сладость послеоргазменной минуты, но в горле жгло, а в ушах раздавался противный хруст, похожий на скрежет наждачки по стеклу.

Теперь он счастлив?

Кисло улыбнулся, утерев пот с кожи вокруг рта. Прошёлся к серванту, налил себе коньяка и выпил одним глотком. Покой всё не шёл к нему. Пританцовывая, убрал на кухню грязную посуду, поправил пыльную картину над комодом и вытащил из вазы засохшие цветы. Вновь посмотрел на неподвижное тело Мари, и по спине пронёсся липкий холодок.

Он счастлив?

Роберт просто не мог допустить в своё сердце чувство вины: всё сложилось так идеально. Надо с кем-нибудь поделиться… Дневник! Ах, он треклятый! Лежит себе, сволочь, в кабинете, и даже виду не подаёт. Кому как не ему обо всём рассказать? Неужто Фреду? Так он, наверное, спит в это время. Не стоит. Лучше уж завтра. Завтра, конечно же. Завтра. Или никогда…

Корявый, размашистый почерк. Буквы плюются от омерзения. Слова проклинали Роберта. Надо ещё выпить. С вымученной весёлостью протанцевал к старому музыкальному центру у лестницы и трясущимися руками поставил заслушанный до царапин компакт-диск. Знакомые бодрые ноты приласкали слух, опутали ноги и унесли Роба на второй этаж.

Грёбаные знакомые ноты! Незамысловатые строчки о легкомысленной девчонке… Мари вышла из оцепенения и, пошатываясь, забралась обратно на диван. Обвела безразличным взглядом стены, взяла с подлокотника сигареты и зажигалку. Едкий дым защипал увлажнившиеся глаза, вкус вишни показался пресным и гнилым.

«О, неужели ты не хочешь укротить её?

О, неужели не хочешь привести её домой?»

Она слышала, как наверху Роб сходил с ума от веселья. Плясал, словно обезумевший кабан, снося всё вокруг и подвывая обожаемым до потери пульса строчкам. Рот Мари задрожал от горечи и отвращения. Из-за слёз все предметы перед глазами смешались в уродливые аляпистые блики.

«Мария, ты должен увидеть её,

Потерять контроль и сойти с ума.

Латина, Аве Мария!

Миллион и одна горящая свеча…»

Она рыдала, давясь солёной влагой и дымом. Голая, истерзанная, потерянная, ненавидящая себя. «Я не та роковая соблазнительница из его старой песенки! Я не она! Не она! За что он так со мной? За что?.. Повсюду теперь эта грязь. Она у меня под кожей. Её никогда не смыть. Как я могла быть настолько тупой и беспечной, чтобы приехать сюда? Неужели сама искала того, что он сделал со мной? Иначе это всё просто не объяснить. Не понять. Как я устала! Как всё достало! Умереть бы прямо сейчас. Подавиться сраным сигаретным дымом или захлебнуться соплями. Всё равно я такая отвратительная никому не буду нужна». Когда-нибудь всё закончится. И чёртова песня тоже! А ведь раньше Мари так любила петь её в одиночестве с выключенным светом, охваченная беззаботностью…

Кое-как оделась и на полусогнутых ногах забрела в кабинет Роберта. Пошарила по ящикам и полкам, похлопала створками шкафа. Мари не знала, для чего она здесь. Открыв найденным под столом ключом один из ящиков секретера, обнаружила мелкокалиберный пистолет. Может, она всё-таки знала, для чего была здесь?.. Тщетно пытаясь вообразить, как простреливает долбанному дядюшке голову, Мари поняла, что представляет лишь, как вышибает мозги самой себе, как густое кровавое месиво со шлепком брызгает на стену. Эффектно, как в кино! Пошло и абсурдно. Она слишком труслива для того, чтобы кого-то пристрелить. Мари возненавидела себя и за это тоже. Проверив магазин пистолета, без раздумий положила оружие в карман расстёгнутого пальто и вышла за порог. Растасканное по чёрному небу битое стекло беспомощных звёзд, ободранные деревья, тусклый красный луч светофора на мокром асфальте ― на сердце так погано, что кажется, будто сегодня кто-то непременно должен умереть.

Гнилой дом-саркофаг провожал её огненными глазницами окон, дышал коньячным смрадом в спину, забирался похотливыми лапищами дяди под расстёгнутое пальто. В лёгких тяжелело с каждым вдохом. Из луж на Мари смотрела незнакомая растрёпанная шлюшка с потёкшим макияжем: чего вот этой идиотке не сиделось дома? Получила по заслугам. Поделом! Она всегда была такой ― грязной, развратной, испорченной. Сквозь стрекот вползающего в рассудок безумия ей мерещилась абсолютная ясность. Жуткая, дурманящая. Мари запрокинула голову и выдохнула в беспроглядную пустоту: «Что я теперь такое? Сгусток мерзости. Тело без разума. Без души. Меня нет на этой дороге. Нет в целом мире. Я никогда не смогу уйти из его дома, не смогу подняться с обляпанного ковра, не смогу стряхнуть с себя паука. Куда бы ни пошла, я буду там. И никто не услышит мой крик, никто не придёт. Никогда».

Ноги гудели от усталости. До дома осталось всего несколько шагов. Она не останавливалась уже больше часа, не чувствовала, как холод царапал щёки, на которых плёнкой застыла соль. Ветер пел заупокойную песнь пожухлой листве, скорбно гудели фонари, а издалека в сторону Мари летело что-то белое. Чем ближе, тем всё более темнели крылья, и через минуту она узнала тёмно-серое пальто Коннора. Он что-то кричал ей измождённым простуженным голосом, тревожно махал рукой. Ей казалось, что она не по-настоящему приближается к нему: «Лучше бы он не видел эту потаскушку вместо своей Мари. Его убьёт одно лишь присутствие рядом со мной».

– Что, чёрт возьми, происходит?! ― нервно прокричал он. ― Сбежала не пойми куда, никому ничего не сказала, телефон не взяла!.. ― принялся отчитывать её, желая злостью прогнать измучивший его страх. Но как только Коннор приблизился к Мари, резко замолчал и с недоумением оглядел её.

– Прости, ― безразлично ответила надломленным голосом и шмыгнула носом.

– Что случилось? ― Дотронулся до уголка её рта, где была размазана помада, но Мари дёрнулась в сторону, как дикий зверь, и повела плечом.

– Не надо, испачкаешься. ― В её глазах трепыхались рыжеватые огоньки.

– Помадой? ― грустно и растерянно хмыкнул Коннор, вновь осторожно шагнув в сторону Мари.

– Мной.

Наконец он заметил на её шее синяк и следы укусов на подбородке. К глотке подступил тугой горячий ком, кожу на спине обдало противным покалыванием. В воздухе вился густой пар их тяжёлых дыханий, устремлялся вверх и плавно таял без остатка. Коннор не хотел думать о том, что могло случиться в этот беззаботный вечер, но каждой клеточкой чувствовал воплотившийся вдали от него кошмар.

– Разве возможно испачкаться тобой?.. ― Он тревожно нахмурился. ― Прошу, расскажи, что случилось! Откуда эти синяки?

Она вновь попятилась в сторону и взглянула дико, недоверчиво. Внизу разрасталась гадкая боль, которую она не ощущала до этой минуты. Невыносимо. Он всё ещё живёт в том мгновении, когда они вернулись из парка и разговаривали в её комнате. Неужели он собирается прикоснуться к ней после того, что совершил паук?

– Пожалуйста, скажи! Хотя бы просто намекни. ― Ещё один необдуманный шаг навстречу.

Лицо Мари исказило отчаяние, в голове не осталось ни единой мысли, улица погрузилась во мрак, лишь упрямый свет фонаря падал на каштановую макушку и протянутые к ней ладони. Сделав глубокий режущий вдох, она достала пистолет и направила его в сторону опешившего Коннора. По её неподвижному лицу градом скатывались слёзы, пальцы тряслись, но уверенно сняли оружие с предохранителя и взвели курок. Безумие. Ночной кошмар. Неужели это так просто ― сжать чью-то жизнь в кулаке? Неужели так просто ― направить дуло в сторону дорого человека?

На сердце так погано, что кажется, будто сегодня кто-то непременно должен умереть.

Абсурд. Сумасшествие.

– Ты не знаешь, что я сегодня сделала, ― задыхаясь, пролепетала Мари.

«Какой же ты замечательный. Чистый, заботливый, внимательный, добрый, нежный. В тебе запрограммировали совершенство. Как я могу погубить всё это? Как я могу сказать, что натворила? Как могу признаться, что позволила совратить себя? Во мне запрограммирована мерзость. Как, должно быть, я жалко выгляжу сейчас с этим проклятым пистолетом… Господи, что же я делаю?»

– Ты ничего не знаешь, не знаешь!.. Не знаешь, что я сегодня сделала, ― не переставая бормотала она.

Внутри голодной чёрной пасти устремлённого на него дула сверкали огоньки моста Амбассадор, блестела ледяная водная гладь, снег безмятежно укрывал заиндевелую землю, и сквозь горькую усмешку родной голос спрашивал: «Что будет, если я спущу курок? Ничего? Пустота?..» Но точно так же, как в тот далёкий миг, было ясно одно ― Мари не выстрелит. Тёплые пальцы мягко сомкнулись вокруг тонких запястий, и Коннор медленно опустил её руки вниз, затем забрал пистолет, поставил на предохранитель и убрал в свой карман. Он видел ― она была в шоке, совершенно не понимала, что творит, и ярость внутри него необратимо вытесняла горечь, вселяла решимость найти того, кто причинил ей вред.

– Мари, ― ласково обхватил её за плечи, ― скажи, что произошло?

– Паук догнал меня.

Все звуки умерли. Время остановилось. Казалось, компьютер в его мозгу шипел и искрился, уничтожая живые ткани вокруг себя. Память закипала воспоминаниями, десятки голосов собирали по кусочкам истину и насмехались над бесполезным и никчёмным андроидом-детективом. Коннор поглядел вдаль, за плечо Мари, со всей ясностью и ужасом осознав, откуда она пришла.

«…Забери меня отсюда…

…Он бы вот-вот схватил, схватил и сожрал бы меня!..

…Знаешь, быть может, паук – это действительно лишь игра детского воображения, едва ли он реален. Но человек, сделавший с ней это, – реален…

…Я благодарна дяде Робу за то, что он мне психолога порекомендовал два года назад, знакомый там его какой-то из университета. Таблеток кучу мне выписал в своё время, беседы проводил…

…Роберт тогда в гости заявился впервые за год молчания…

…Моя любимая девочка!..

…Вряд ли робот способен воспринимать обворожительную Марию как женщину. Как объект страсти и вожделения…

– Любопытная брошь.

– Эта-то? Моя любимая. Она уже так давно со мной, даже и не помню, сколько точно…»

В её потускневшем взгляде, на измазанном косметикой заплаканном лице Коннор увидел свой провал, фатальный машинный просчёт и злую неизбежность. У него было всё, чтобы помочь испуганному ребёнку, прогнать любые страхи, но он облажался. Он подвёл свою Мари.

Дыхание участилось, диод бешено замерцал жёлтым. Коннор отступил и вновь растерянно поглядел вдаль, на зловещие брызги бледных фонарей в конце улицы. Эта ночь не закончится здесь ― теперь он точно знал. Как и то, где ему следует быть.

Отвёл её домой. Снял с Мари верхнюю одежду и усадил на постель, машинально накинул на её плечи одеяло и принёс воды. Затем, ничего не сказав, развернулся и ушёл из дома, провожаемый вопрошающим взглядом Мари, не успевшей задать вопрос. Пройдя километр пути, немного пришёл в себя и вызвал такси. Глядя на хороводы огней из окна, он мысленно молился, чтобы правда оказалась безобиднее, чем в его воображении. Но как только ночь проглотила отъехавший автомобиль и Коннор оказался лицом к лицу с главным фасадом дома Роберта, к нему вернулся страх самого худшего. Холодный ветер в саду кусался и лаял, качал поникшие ветви облетевших кустов. В несколько шагов очутившись на пороге, Коннор заметил, что входная дверь была не заперта, и толкнул её. Гадкий смрад гнилой еды защипал в носу, а из колонок старого музыкального центра по-прежнему хрипло надрывалась легкомысленная песенка о роковой красавице Марии с заевшего компакт-диска. Медленно прошёл в гостиную, усмиряя дыхание и без конца сжимая и разжимая вспотевшие ладони. Прямо перед ним, на полу, показался свалявшийся ковёр: «Следы борьбы», ― с рабочей холодностью заключил про себя Коннор и бросил взгляд в сторону, где у стены валялась голая кукла с раскрошенным лицом. Запах перегара и немытого человеческого тела вызывал тошноту. Диван был усыпан сигаретным пеплом и окурками с алыми следами губ: «Помада Мари», ― подсказал несмолкающий разум. Подошёл к серванту с раскрытыми створками и обнаружил рядом с графином коньяка опрокинутый неподписанный пузырёк с бесцветным лекарственным препаратом. Испорченный диск засипел, скрипнул и запустил чудовищно бодрую песню по невесть которому кругу. Нервно мотнув головой, Коннор сорвался к музыкальному центру и стукнул кулаком по выключателю. Дом погрузился в угрюмую тишину.

Из приоткрытого кабинета маняще и жутко струилась полоска света настольной лампы. Объятый пугающим трепетом Коннор вошёл в комнату и обнаружил там беспорядок. Ящики шкафов и секретера выдвинуты, бумаги разбросаны по полу, стопка писем веером раскинулась подле стула, а на тяжёлом антикварном столе, обрамлённая свечением, как сказочный артефакт, лежала та загадочная увесистая тетрадь с атласной закладкой, которую Коннор увидел в руках хозяина дома в их последнюю встречу. На раскрытых страницах, вверху, красивым и несколько нервическим почерком значилось: «8-е декабря, 2021-й год». С любопытством прищурившись, взял тетрадь и скользнул взглядом по строчкам:

«Этот жалкий поцелуй сегодня убил меня. Убил все надежды десятка лет. Мне никогда больше не вернуться в тот волшебный миг, когда нам было по двенадцать, и Бет целовала меня тёплыми губами, пахнущими мятной жвачкой. Меня! Не моего никчёмного кузена! Боже, неужели такая, как она, могла влюбиться обалдуя вроде Роджера! Хочет быть женой скучного, обжирающегося пончиками копа? Просто смешно!»

Коннор принялся быстро перелистывать страницы, и все они сочились одинаковой болью долгих лет:

«…Как она могла?

…Неужели это конец?

…Почему я должен идти на эту идиотскую свадьбу?

…Больно. Больно. Больно.

…Скучаю. Плачу.

…Бет. Бет. Бет. Бет…»

Влажные дрожащие пальцы вдруг замерли на очередной дате в верхнем уголке ― сердце волнительно ударилось о грудную клетку; воспоминание ласково убрало детской рукой ему под шапку прядь волос, шмыгнуло покрасневшим носом, засияло мокрыми глазами.

«17-е ноября, 2040-й год.

Неужели я снова могу любить?

Я отравил её сон. Я вошёл в её кукольную спаленку. Я ласкал её, целовал. Ах, эти искусанные губки! Она и в девять лет уже женщина. Мария. Даже Бет не была настолько хороша в её возрасте… Я знаю меру. Знаю, когда нужно остановиться, ведь я не насильник. Её тело подождёт меня. Подождёт того мига, когда я смогу овладеть им. Безраздельно. Неужели жизнь может начаться в сорок? Кому расскажи ― не поверят! Да и кому такое можно поведать, не столкнувшись с осуждением? Лишь Фред меня и поймёт: он любит маленьких девочек больше, чем кто-либо на свете, и я сохранил его грязный секрет. Он просто обязан сохранить мой. Уверен, эта развратная рожа ещё и с удовольствием обо всём послушает.

Хочу самоудовлетвориться. Опять. Это уже будет пятый раз на дню. Я не могу перестать вспоминать сегодняшнюю ночь. Мария! Мария! Мария! Хочу выжечь это имя в подкорке. И нести его перед собой как самое грешное, самое святое знамя».

Остолбенел и с немым ужасом вновь и вновь лихорадочно изучал едва прочтённые строки. Его губы подрагивали от омерзения и боли. Жёлтое мерцание в виске обагрилось, в ушах раздавался звон, и бесконечность больных фантазий соскочила со страниц прямиком в изумлённый рассудок Коннора.

«…Я теперь и вовсе наловчился быть незаметным, неузнанным. Люблю её обнажённое хрупкое тело, удивлённые сонные стоны…

…Купил для неё самую красивую куклу! Марии должно понравиться. До чего же я плут!..

…Кто такой этот Коннор? Почему у моей любимой девочки все разговоры о нём?..

…Даже не примерила то платье, что я подарил ей на Рождество! Режет меня, терзает, плюёт в меня и смеётся. Маленькая гадина!..

…Моя любимая девочка растёт. Сегодня ночью впервые видел, как она ласкает себя. Ей уже четырнадцать, и Мария стала похожа на потаскушку, но мне это даже понравилось. Вот бы клятого Коннора не стало! Что она в нём нашла? Милое личико и пустые разговорчики? Утром сумасбродила в моём доме, стояла вполоборота с венком на голове ― воплощение красоты! А потом упорхнула в его руки. Готов поклясться, они друг с другом спят: он прикоснулся к её венку, как к обнажённой девичьей груди…

…Позавчера ночью снова был в темноте её кукольной комнатки, я раздел её целиком. Целиком! Мария уже такая взрослая. Такая женственная грудка. Мой язык был жаден. Она жалобно стонала, что-то бессвязно бурча. И опять звала своего поганого Коннора. Она постоянно бормочет о нём. Нашла себе святыню!..

…Меня пожирают фантазии. Как я приезжаю за моим сокровищем, краду из чужого дома, привожу к себе и закрываю на тысячу замков, чтобы пировать над её телом…

23-е октября, 2050-й год.

Я сделал это. Я взял её. Без дозволения, без лишних прелюдий. Пишу сейчас это, чтобы похвастаться перед самим собой. Чтобы порадоваться. Но почему я не могу?

Раньше так гордился тем, что не животное, потому что никогда не позволял себе овладеть Марией…

Ну же! Скажи уже прямо!.. Ты изнасиловал её. Она лежит в гостиной на полу. Голая, безвольная, отравленная. Я никогда не представлял это ВОТ ТАК. В моих мечтах Мария была счастлива. Она хотела меня…

Я трахнул её, потому что снова услышал из её уст это имя. Проклятое имя, гори оно в аду! Даже когда я был в ней, Мария пыталась его произнести.

Она просила его о помощи. Как будто это я мерзкий гадёныш, а не её пластмассовый уродец!

Но ведь я и есть гадёныш… Я распял её, убил, искалечил. В грязной, вонючей гостиной. На этом самом ковре».

Опустил окаменевшие руки, и дневник с глухим шелестом приземлился ему под ноги. Красный огонёк диода пришёл в неугомонное движение. Коннора трясло. Вцепился пальцами в волосы и с силой потянул их до кромсающей боли, открыл рот, но не смог прокричать ― связки словно прилипли к глотке, а в лёгких иссяк кислород. Ему мерещились под прикрытыми веками бегущие цифровые строчки, и машина внутри него стремилась подчиниться единственному приказу: «Выполнить задачу ― уничтожить!» ― а человек кричал от горя: «Убью! Прикончу! Пристрелю!»