Текст книги "Инженер и Постапокалипсис (СИ)"

Автор книги: vagabond

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 36 страниц)

Точно видел, что он убежал куда-то в сторону, но теперь, оглядевшись, его не замечал.

– Эндрю, – шепотом позвал его, но никто мне не ответил, хотя в звенящей тишине мой тихий голос усиливался в разы.

«Где же он?» – подумал, снова оглядываясь.

– Эндрю! – уже громче произнес, но ответа снова не последовало.

Сделал шаг вперед, но доски передо мной опасливо затрещали и прогнулись, и вынужден был отступить назад.

«Может быть, он упал вниз? Или спрыгнул специально?» – продолжил строить догадки, смотря по сторонам.

– Эндрю! – выкрикнул. – Эндрю! Где ты? – никто мне не отвечал.

Почувствовал, как стремительно начинает ускоряться ритм сердца: перед моими глазами снова возник образ умирающего Кэссиди. Видел здесь столько чудовищных, отвратительных смертей, что потерять еще одного пациента был просто не готов.

Чувствуя, как нарастает отчаяние и страх снова остаться в одиночестве, судорожно огляделся по сторонам и совершенно неожиданно для себя заметил чей-то силуэт: кто-то сидел возле стены, поджав колени к груди. Напрягая глаза, чтобы можно было разобрать в темноте хоть что-то, разглядел лицо этого человека.

– Эндрю? – снова воскликнул уже с неподдельной радостью, и тот поднялся с пола, медленно подойдя ко мне. – Господи! Почему ты не отзывался? Я же звал тебя!

Но посмотрев на него, сам понял, почему: он все еще пребывал в шоковом состоянии от осознания близости своей смерти. Подняв дикий взгляд на меня, он почти шепотом произнес:

– Ты спас мне жизнь. Не заслужил этого.

– Ты же сам говорил, что я твой друг. А друзья для того и существуют, чтобы помогать друг другу в трудные моменты, – ответил.

– Ты мог погибнуть… – все тем же полным ужаса шепотом протянул Эндрю.

– Но не погиб же, – через силу отозвался и затем тяжело вздохнул, вспомнив о всех тех немыслимых испытаниях, что выпали на нашу долю за это время. – Ты знаешь… За этот день мог погибнуть столько раз, что, наверно, мое сознание уже тоже не вполне адекватно воспринимает угрозу. И потом… Ты мой пациент. Мы с тобой через столько прошли здесь… Не мог оставить тебя в такой беде.

Эндрю опустил голову, уставившись в образовавшийся провал под ногами, сам же обреченно посмотрел на дверь, ведущую в мужское отделение. Оставаться дальше в этом месте, полном окончательно сошедшими с ума последователями пациента-пастыря, было смертельно опасно.

– Мы должны попробовать попасть в мужское отделение, – немного помолчав, но продолжив смотреть на спасительную дверь, нарушил тишину, – у нас нет другого пути. В принципе, можно попытаться перепрыгнуть это расстояние, которое отделяет нас от той двери, а там… будем надеяться, что доски выдержат наш вес, а сама дверь окажется не заперта.

Перевел взгляд на моего бедного подопечного. Он всегда молча следовал за мной, никак не высказывая свое мнение, поникнув головой и не веря в спасение, вот и сейчас он опять промолчал, оставив мне право принимать решения…

Сделал несколько шагов вперед, осторожно пройдя до середины зала, но доски под моими ногами начали трескаться, и вынужден был спешно отступить. Выход был только один. Повернулся к обреченно стоявшему рядом пациенту.

– Послушай меня, Эндрю, – обратился к нему, – сейчас мы должны перепрыгнуть это расстояние, но пол может сломаться, и если делать это по очереди, мы можем оказаться отрезаны друг от друга. Потому нам придется прыгать одновременно. Понимаешь, одновременно, – повторил, присматриваясь к нему и пытаясь понять, слушает ли он меня, – на худой конец, если мы все же упадем, ничего страшного не произойдет – мы просто окажемся на первом этаже.

Помолчал, вновь оценивая расстояние до небольшого целого участка пола перед дверью в мужское отделение, потом вновь повернул голову к пациенту:

– Ты не против? – поинтересовался, и он обреченно мотнул головой. – Тогда смотри. Сейчас делаем разбег и на счет три одновременно прыгаем туда. Прыгай, как только почувствуешь, что доски трескаются под ногами, и сразу хватайся за тот выступ. Понятно?

Тот снова кивнул, смотря себе под ноги.

– И не паникуй, даже если мы упадем, – стараясь говорить мягко, добавил напоследок, – самое страшное, что может с нами случиться – это ушиб: здесь не то расстояние, чтобы разбиться.

Отвел Эндрю на несколько метров назад и посмотрел вперед. Решение было принято.

– Готов? Тогда… раз… два… три! – крикнул, срываясь с места.

Побежал так быстро как мог. Когда до края перед разломом оставалось добежать всего полметра, доски громко захрустели подо мной, и пол начал буквально уходить из-под ног. Оттолкнулся в самый последний момент, уже ничего не видя и не разбирая вокруг себя, и перепрыгнул с отчаянным криком усилия провал, уцепившись за противоположный край, около которого располагалась дверь, ведущая в мужское отделение. Удар пришелся на грудную клетку, отчего мне показалось, что воздух разом вышибли из моего тела: сделал судорожный вдох, пытаясь подтянуться на руках, но пол не выдержал моего веса. Доски опять начали ломаться.

Сделал резкий выпад рукой и ухватился за небольшой разлом в деревянном полу. Весь мой вес перенесся на эту руку, отчего дерево болезненно впилось в кожу моих пальцев. Чувствуя, как доски подо мной окончательно трескаются и падают вниз с оглушительным грохотом, ухватился и второй рукой за образовавшийся новый край и все же сумел подтянуться наверх, заползая на крошечный участок перед дверью, который каким-то чудом до сих пор держался.

Ломающиеся доски стремительно полетели вниз, ударяясь со страшной силой об пол. Лишь чудом не свалился вместе с ними, но теперь все было уже позади. Отползая ближе к двери и тяжело дыша открытым ртом, повернулся к тому, что осталось от зала, и меня пробрала дрожь от ужаса.

Эндрю остался стоять на другом конце обрыва, в коридоре – нас разделяла многометровая пропасть. Посмотрел вниз и с содроганием понял, что ветхий пол первого этажа от веса рухнувших на него конструкций тоже проломился. Теперь то, что было внизу, нельзя было даже разглядеть – вниз уходила бездонная мгла… Был отрезан от Эндрю. Навсегда.

От увиденного меня охватил ужас: за это недолгое время мы с этим человеком прошли через столько всего, что теперь нас объединяло уже не только общее горе. После прохождения таких испытаний люди становятся неразрывно связанными между собой на всю жизнь, потому что ничто не роднит сильнее совместной борьбы за выживание. Недаром те, кто проходят через военные конфликты, сохраняют свою дружбу на всю жизнь.

– Господи! – прокричал, хватаясь за голову. – Почему ты не прыгнул одновременно со мной?! Говорил же тебе!

Эндрю молчал, только смотря в бездонную пропасть перед собой. Лихорадочно осмотрелся по сторонам. С моей стороны можно было даже не пытаться спрыгнуть, поскольку провал уходил вниз на метров десять-двенадцать, если не больше. Со стороны Эндрю можно было попытаться сделать это, так как возле него еще сохранился небольшой участок пола первого этажа.

– Так. Ладно. Не переживай, – то ли ему, то ли самому себе сказал, – оставайся там и никуда не уходи, а я попробую как-то добраться до того места, где ты сейчас находишься.

С этими словами развернулся к двери, возле которой оказался. Сейчас это был единственный путь.

«А что, если дверь заперта? Как мне в таком случае выбраться?» – промелькнула у меня тревожная мысль, но когда потянул за ручку, дверь открылась, и передо мной предстал уходящий вдаль узкий и темный коридор.

– Никуда не уходи, слышишь? Скоро доберусь до тебя, – обратился к Эндрю.

– Нет, Дэвид, – неожиданно оборвал он меня, отчего замер в непонимании.

Голос обычно запуганного и неуверенного в себе пациента прозвучал на удивление твердо и решительно, хотя он все еще никак не решался поднять на меня глаза. Собравшись с силами, Эндрю все же посмотрел на меня, и разглядел в его взгляде уже не привычную обреченность и апатию, а куда более страшные горечь и сожаление.

– Я так больше не могу, – проговорил он, – ты и так за эти несколько месяцев сделал для меня больше, чем все остальные вместе взятые за всю мою жизнь! Ты единственный за все время увидел во мне человека, а не никчемного психопата, относясь ко мне с пониманием и уважением! Ты жизнью своей рисковал, спасая меня, в то время как только подвергал нас обоих опасности! Тянул тебя на дно! Так больше нельзя… У тебя есть шанс выбраться из этого ада, а у меня его нет: лечебница никогда не отпускает своих пациентов. Не хочу, чтобы ты погиб по моей вине. Твое место не здесь. Не имею права больше ничего требовать у тебя, а тем более тянуть тебя вниз, как бесполезный балласт. Иди. Выбирайся из клиники теми путями, которые тебе известны. А я… – его голос дрогнул, – останусь тут. Потому что такова моя судьба.

От услышанного моя голова начала кружиться, даже был вынужден взяться рукой за стену, чтобы хоть как-то сохранить равновесие.

– Что ты говоришь?! – в ужасе закричал. – Какая судьба? Мы должны выбираться из клиники!

– Нет, Дэвид, – снова покачал головой Эндрю, опуская взгляд, – никуда не пойду больше. Ты… ты очень добрый. У тебя доброе заботливое сердце, но тебе никогда не понять нас. Они отняли у нас слишком многое, для нас нет больше никакого другого пути. Мы все связаны с этим местом неразрывно, потому что здесь осталось слишком много наших слез и боли. Никому из нас не дано выбраться отсюда, потому что мы перешли черту невозврата. А ты… для тебя еще не все потеряно. Ты можешь выбраться, потому что у тебя есть то, что отняли у всех нас: воля и стремление к жизни. Так иди. Не имею права мешать тебе выбраться.

– Боже… – не веря в то, что слышу, протянул, – ты мой пациент, в ответе за тебя! Не могу просто так уйти, бросив тебя! Это неправильно, не по-человечески! Непрофессионально!

– Уже все решено, – обреченно ответил тот, – так будет лучше для всех.

Просто не знал, что ответить на такое. Но одна вещь была предельно ясна: если оставлю Эндрю одного, он погибнет.

– Что ты решил?! Это неправильно, понимаешь, неправильно! – безуспешно пытаясь достучаться до него, прокричал. – Не могу оставить тебя здесь, зная, что ты нуждаешься в помощи! Ты хочешь, чтобы винил себя всю оставшуюся жизнь в том, что бросил тебя в беде? Хочешь, чтобы весь остаток своих дней прожил с чувством вины?

– Тебе не за что винить себя! – ответил он. – Ты сделал для меня очень много. Ты стал моим единственным другом за всю жизнь! Но ты меня не понимаешь! И не сможешь понять! Потому что ты не один из нас! И ты никогда им не станешь! Уходи! Уходи, Дэвид, иначе ты погибнешь!

Стоял в полной прострации от того, что он кричал мне. Как же необдуманно было то, что сделал. Но изменить уже ничего было нельзя.

– Это неправильно, Эндрю, понимаешь, неправильно, – с отчаянием, понимая, что не смогу переубедить его, повторил, – ты не должен оставаться здесь! Это ты погибнешь, если останешься! Осталось совсем немного, понимаешь? Ты готов сдаться у финишной прямой?

– Почему мне никто никогда не давал права принимать решения?! – вдруг с внезапно накатившей злостью прокричал он. – Все за меня всегда решали! Должен идти туда, лежать там, принимать таблетки, когда говорят, есть, что говорят, отвечать на вопросы, когда задают, молчать, когда не спросили, а если с чем-то не согласен, то сразу на фиксацию и в наблюдательную палату! Не согласен и с этим – тогда бьют! Вдвоем, втроем! А я хочу принимать решения сам! Хочу жить, как человек! Я человек! Человек! Дай мне хоть раз в жизни принять решение самостоятельно!

Это было нечестно по отношению к нему – лишать его такого права после всего, что он пережил. Но с другой стороны, он был психически больным, недееспособным, и принимать за него решения, которые пошли бы ему во благо, было для меня не правом, а долгом.

– Послушай, очень хочу, чтобы ты выбрался, – поникшим голосом произнес, – в мире есть не только зло и бессердечность. Хочу, чтобы ты это увидел. Дождись меня, тебя очень прошу.

– Нет, – покачал головой Эндрю, – слишком долго подставлял тебя под опасность. Это мое решение, Дэвид, единственное самостоятельное в жизни.

– Оно неправильное, – негромко протянул, – прошу тебя, доверься мне – никогда не причинял тебе никакого зла. Желаю тебе только добра, и знаю, для тебя будет хорошо, а что – нет. Когда мы выйдем отсюда, ты сможешь принимать решения сам, но здесь, пока мы будем в стенах этой проклятой клиники, ты должен довериться мне!

– Ты слишком безрассудный и самоотверженный, Дэвид, – с ярко различимой горестью в голосе ответил тот, – ты готов отдать свою жизнь за другого, не думая о последствиях. Поэтому и не говорил тебе о том, что над нами здесь проводили эксперименты. И поэтому и не пойду с тобой дальше никуда. Такие, как ты, нужны обществу, а такие, как я, – нет. Дай мне принять хоть одно самостоятельное решение в жизни.

Окончательно поник. Мне было прекрасно известно, что он не станет меня ждать, а просто уйдет, куда глаза глядят, спрыгнет вниз – с его стороны можно было сделать это. Был бессилен, теперь уже поздно было пытаться что-то исправить: мне нужно было внимательнее следить за изменением его состояния. Но не мог же уследить абсолютно за всем! А теперь все уже было предрешено. Потерял второго пациента. Потерял…

– Это твое право, – с трудом выговорил, с болью смотря на него, – если ты хочешь идти сам – иди, не стану тебя удерживать.

До чего же больно сделалось мне в этот момент: отчетливо осознавал, не должен позволять депрессивному пациенту уходить из-под своего контроля. Психически больные люди страдают от искаженного восприятия действительности, они видят мир под иным углом. Этот факт нельзя назвать недостатком или дефектом – это всего лишь особенность. Но задача здоровых людей всегда состояла именно в том, чтобы помогать больным и направлять их действия тогда, когда возникает такая необходимость. Потому что сильный, как бы наивно это ни звучало, должен помогать слабому. Только по причине того, что в этом мире есть некоторые люди, которые считают так, он не скатывается окончательно в пучину жестокости и бессмысленной злобы. Потому и существуют психиатрические клиники, хосписы и центры помощи обездоленным.

Но не справился. Не смог направить несчастного и зависимого человека.

– Хочу попросить тебя только об одном, – заявил, посмотрев на него с надеждой, – многое делал для тебя и теперь имею право просить тебя тоже сделать для меня кое-что. Если у тебя есть хоть немного уважения ко мне, – Эндрю посмотрел на меня, потирая затылок и, по-видимому, ожидая, что скажу, – прошу тебя только об одном: пообещай мне, что ты попробуешь выбраться из клиники. Через мужское отделение можно выйти в административный блок, где расположен главный выход. Ты должен попасть туда, понимаешь? Ты должен попасть в мужское отделение и оттуда – в административный блок. Утром было объявлено об эвакуации, потому все двери должны быть открыты: ты сможешь беспрепятственно уйти. Если же нет – в ординаторской на третьем этаже и на вахте на первом хранятся ключи: возьмешь ключ и откроешь двери. Оставлю их открытыми, если буду проходить там раньше тебя и если они окажутся все же закрыты изначально. Запомни. Двери на первом этаже. Оставлю их открытыми для тебя. Но ты должен попытаться спастись. Должен. Пообещай мне, что сделаешь это. Пообещай и сдержи свое обещание.

Пациент замешкался в нерешительности. Почти не мог видеть в темноте выражения его болезненного лица, но даже без этого мне было понятно, что он не знает, как поступить: ему не хотелось делать мне больно отказом, но и выбираться из клиники по своим убеждениям он тоже не желал.

– Пообещай мне, Эндрю! – сорвался на крик от безысходности, чувствуя, как жалко звучит мой голос.

– Обещаю, – почти шепотом проговорил он, но этот шепот разнесся эхом в пустоте, бывшей некогда огромным залом.

Не знал, верить ли его обещанию. Откуда мог знать, сдержит ли он его? А вдруг оно было произнесено лишь с целью вселить в меня надежду?

– Ты пообещал мне, – словно одержимый, сказал, – ты пообещал, понимаешь? Дал слово! Если ты обещаешь что-то кому-то, нужно держать свое слово! Ты слышишь меня?

Эндрю опустил голову и несколько раз кивнул.

– Ты пообещал мне, – повторил, чувствуя, как сам начинаю поддаваться беспросветному отчаянию.

Повисло долгое молчание: не знал, что еще сказать, но и уходить боялся, наверно, от понимания того, что уже никогда не увижу этого бедного замученного человека, который одним своим присутствием помогал мне не скатиться в бездну безумия и одиночества. А теперь… Боялся думать о том, что будет после того, как останусь один…

– Спасибо тебе за все, что ты делал для меня, – прервал повисшую тишину Эндрю, – всегда это буду помнить. Надеюсь, ты выберешься отсюда. Искренне желаю тебе этого.

Нет ничего дороже простой человеческой благодарности…

– Тебе тоже спасибо за то, что ты был рядом со мной все это время, – подавленно отозвался, – без тебя бы не справился. И мне будет очень не хватать твоей незримой поддержки.

– Какой поддержки? – не понял Эндрю.

– Присутствия, – пояснил, – человек не может выживать в одиночку. Он ломается, теряет волю в одиночестве. Только благодаря тебе еще до сих пор не сошел с ума – если бы был один, уже давно потерял бы волю к жизни.

– Не теряй, – коротко проговорил пациент.

– Ты тоже, – кивнул, зная, что он на самом деле уже давно потерял.

– Прощай, – дрогнувшим голосом сказал Эндрю, снова посмотрев на меня.

– Прощай… И прости, если когда-либо сделал что-то не так, – сквозь непередаваемую душевную боль ответил, медленно поворачиваясь к темному коридору, ведущему в мужское отделение.

Но меня остановил безумный, почти одержимый голос Эндрю, донесшийся из-за спины:

– Берегись, Дэвид. Он все еще там. Он долго ждал этот момент, и он насладится им вволю. Он будет мучить тебя, если ты попадешься ему. А потом убьет. Берегись. И не отдавай ему свою жизнь.

Обернулся в последний раз, с горечью посмотрев на несчастного пациента, который так и не смог перебороть свои страхи. Задержав взгляд на нем, но ничего больше не ответив, медленно двинулся вперед, в кромешную тьму мужского отделения…

Сделал несколько шагов вперед, ничего не видя вокруг себя, – не из-за кромешной темноты, царившей в этом старом узком коридоре, а из-за непереносимой душевной боли, которая охватила мое измученное сердце. Не смог спасти еще одного человека, того, кто заслуживал возможность увидеть белый свет, как никто другой. Да и разве можно было вообще говорить так: заслужить возможность? Никому не дано право лишать другого жизни, свободы, достоинства.

Теперь снова остался один, но хуже всего было то, что остался с пониманием того, что из-за моей оплошности, невнимательности и бессилия мой пациент, несчастный, больной, но добрый и отзывчивый человек, оказался обречен на гибель. У него не было жизненной стойкости, да и откуда она могла взяться у того, кто прошел через многолетние истязания и унижения? У того, кто был психически болен, неустойчив? Такие люди, наоборот, всегда нуждались в большем понимании, в заботе и опеке, потому что жестокостью невозможно вылечить человека. А я не смог спасти его. Как и многих других до него.

Мое сердце рвалось на части от собственного бессилия, от горести одиночества. Прошел всего несколько метров, вслушиваясь в скрип старых досок под ногами, но мной уже ощущалось ледяное касание пустоты. Казалось, провел в одиночестве целую вечность, и теперь холод и обреченность стали такими явными, такими всепоглощающими. У меня не осталось уже ничего, никого. Только сейчас, наконец, начинал вновь замечать, какая безнадежность и какой ужас поселились в моей душе, потому что теперь был оставлен наедине с ними. Рядом не было ни одного живого человека, с которым мог бы просто тихо поговорить о своих надеждах.

Блуждая в темноте, уткнулся в наглухо заколоченную досками дверь и прижался лбом к шершавой деревянной поверхности, закрыв глаза.

– Господи, почему так? – едва различимо прошептал. – Почему все это происходит? Почему на нашу долю выпадает столько горя, столько отчаяния?

И опять в ответ мне звучала лишь тишина.

«Господи, сделай так, чтобы он выбрался, – мысленно продолжил, – измени что-то в его голове. Не смог это сделать, но ведь говорят же, что ты всесилен, что ты любишь нас, прощаешь наши проступки. Если ты меня слышишь, сделай так, чтобы он выбрался. Чтобы смог убедиться, что в мире не все будут его ненавидеть и презирать, ведь он и так уже достаточно настрадался».

Не был верующим человеком и никогда не обращался к высшим силам, но сейчас, после всего, что мне пришлось пережить, мое отчаяние было настолько безгранично и непреодолимо, что это было единственное, что еще мог сделать. Мне хотелось верить, хоть этим смогу помочь несчастному Эндрю и унять свою собственную боль, но разумом понимал, эти мои действия были не чем иным, как жестом отчаяния и слабости. Сам не верил в свои слова.

Открыв глаза и нащупав поворот, медленно пошел дальше, уже не надеясь, что выберусь из этого жуткого места.

Продвигаясь буквально на ощупь, добрался до конца коридора, который слабо освещался тусклым светом из единственного немытого окна, защищенного решетками с обеих сторон. Здесь располагалась дверь, которая была заставлена всевозможными предметами старой сломанной мебели. Тот, кто придвинул сюда всю эту мебель, явно пытался всеми силами защититься от того, что находилось за ней. Мне сразу вспомнился пациент Морган, который хотел защитить себя точно таким же способом.

Некоторое время просто стоял перед дверью, смотря на нее. Мне уже было безразлично, что найду за ней – казалось, потерял способность чувствовать боль или переживания, а мой внутренний резерв исчерпался уже несколько раз. Тяжело вздохнув и собрав остатки сил, принялся двигать сломанную мебель, чтобы освободить для себя проход. Когда вся мебель была убрана в сторону, а дверь открыта, передо мной предстал уже новый коридор, который кое-как освещался двумя тусклыми лампами, свисавшими с потолка, и оканчивался другой дверью, которая была мне уже отлично знакома. Это была решетчатая дверца, закрытая изнутри на одну только ненадежную щеколду.

Здесь начиналась территория мужского отделения.

Несколько раз проходил мимо этой двери, еще в то время, когда работал в этом отделении врачом. Она всегда была закрыта на щеколду, и мне говорили, что за ней расположен вход в заброшенный корпус здания, из которого, очевидно, и пришел теперь. Эта часть отделения была предназначена исключительно для персонала, пациенты не имели сюда никакого доступа, потому кроме этой старой и ненадежной двери, вход в заброшенную часть клиники ничего не перекрывало. Мне же самому никогда не приходило в голову заглянуть в другой корпус. Оставив все сомнения, на слабеющих ногах направился к металлической решетке.

Просунув руку сквозь ее прутья, поддел щеколду и, открыв дверь, прошел на территорию мужского отделения. Отделения, в котором проработал два с половиной месяца. Здесь все выглядело точно так же, как в тот последний вечер, когда покидал его, думая, что уезжаю навсегда.

Меня захлестнули смешанные чувства: с одной стороны, был уверен, здесь мне уже ничего не угрожает, но с другой… С другой стороны, даже стены в этом месте были пропитаны безысходностью и страхом содержавшихся здесь пациентов, казалось, деревянный пол потемнел от их пролитых слез.

Невольно вспомнил другие клиники, в которых мне доводилось работать. Мы всегда старались как-то скрасить жизнь тем, кто был в нашем ведении, старались всячески социализировать их: для пациентов организовывались всевозможные творческие занятия, спортивные мероприятия, направленные на развитие командного духа, ведь психически больные почти всегда являются индивидуалистами. Всем отделением поздравляли наших подопечных с днем рождения, старались создать атмосферу доверия и взаимопомощи. А здесь…

«Мне ничего больше не угрожает, здесь уже безопасно, – пытаясь успокоить себя, подумал, медленно направляясь вперед по коридору, – если тут и остались пациенты, они должны меня помнить. А больше тут никого нет: священнослужитель со своими приспешниками сюда не сунется».

Это был второй этаж мужского отделения, место, где располагались кабинеты администрации и процедурные палаты. Пациентов содержали на третьем этаже.

Брел медленно, почти бесцельно, в моей голове снова и снова прокручивалась картина моего прощания с Эндрю.

«Как же допустил это?» – с болью задавал себе вопрос, касаясь обшарпанных стен.

Мой блуждающий взгляд остановился на трех старых и покосившихся портретах, расположенных неровным рядом. С выцветших черно-белых фотографий на меня смотрели злобные и бездушные лица администраторов и докторов клиники, руководивших ей в середине пятидесятых годов прошлого века. Эти портреты не давали мне покоя еще в то время, когда работал здесь: становилось некомфортно под этими с давящими тяжелыми взглядами – и ведь был сотрудником, а не пациентом, страдающим от паранойи или шизоаффективного расстройства. Мне было страшно думать о том, какие жуткие образы рисовала психика больного человека, но на мои просьбы убрать эти отвратительные фотографии персонал отделения не обращал никакого внимания.

«Вместо того чтобы рисунки пациентов вешать, он эту мерзость тут нацепил!» – промелькнуло в моей голове, и сделал то, что давно уже надо было сделать. Скинул все три портрета на пол.

Оставив фотографии позади, медленно пошел дальше, чувствуя, как от измождения ноги начинают подкашиваться. Не мог идти дальше, просто не мог: был настолько опустошен морально и физически, что мне хотелось упасть в изнеможении и закрыть глаза. Забыться. Перестать существовать. Остался один в этом огромном кошмарном мире под названием «лечебница».

– Один… Один… Ни одной живой души… Не могу… Не могу… – едва различимо шептал, хотя рядом действительно не было никого, кто мог бы услышать мои стенания.

Мои ноги подкосились, споткнулся и упал. Коснувшись грязного пыльного пола лбом, закрыл глаза: чувство вины, перемешанное с безысходностью, жгло меня, как раскаленное железо. Не мог избавиться от навязчивой мысли о том, как в данный момент где-то в полумраке заброшенного женского отделения бредет Эндрю, которого должен был спасти из этого ада на земле. Прислушался ли он ко мне? Станет ли пытаться выбраться из клиники? Или просто отдастся своей кошмарной судьбе? Наложит на себя руки от отчаяния? Почему допустил это?

Полежав какое-то время на полу, неуверенно поднялся на ноги и, пошатываясь, побрел дальше. Был полностью опустошен, подавлен, лишен цели и надежды. Держался все это время только потому, что рядом был пациент, которого нужно было поддерживать, мотивировать, а теперь… Теперь все было кончено.

Поравнявшись с неприметной с виду деревянной дверью, которая была лишь немного прикрыта, остановился, смотря на нее пустым и бессмысленным взглядом. Слишком хорошо знал это место. Это была не просто дверь. Это была дверь в кабинет администратора мужского отделения Коэна.

Некоторое время просто стоял, разглядывая деревянный узор; на ум моментально пришли воспоминания о том, как владелец этого кабинета обругал меня за то, что заглянул внутрь без спроса. Это ведь было так недавно, но за этот короткий промежуток времени успел потерять почти все, что у меня было, даже право распоряжаться собственной жизнью. Постояв еще немного, толкнул ручку прикрытой двери.

Передо мной предстал кабинет, точно такой же, каким его запомнил. Около двери находился невысокий платяной шкаф, старый и немного покосившийся, рядом с ним в ряд были поставлены несколько стульев. Возле другой стены был расположен письменный стол, на котором была не слишком аккуратно разложена всевозможная документация и отчеты. Чуть в стороне покоилось кресло на колесиках, на спинку которого был накинут потертый твидовый пиджак коричневого цвета. Пахло спиртом и лекарствами. Единственным источником освещения в комнате являлась старая настольная лампа, установленная на краю стола, от которой исходил неяркий желтоватый свет, а возле нее была оставлена кружка с кофе. Следов погрома и бесчинств пациентов не было: складывалось впечатление, что администратор просто оставил все свои дела и покинул кабинет.

«Даже не закрыл на ключ – бежал, наверно. Спасал свою жизнь. Пациенты просто растерзали бы его за то, что он с ними вытворял», – с неприязнью подумал, переступая порог и плотно закрывая за собой дверь.

Единственное окно в кабинете было открыто, и теперь шторы развевались от поднявшегося шквалистого ветра. Открытому окну ничуть не удивился: Коэн всегда закрывал все, что можно было, когда на улице было душно, но стоило только подняться ветру и начаться дождю, как он моментально открывал все двери и окна нараспашку, в результате чего болели и пациенты, и он сам. Санитары смеялись и подшучивали над его странностями у него за спиной, но сейчас, после того, как узнал, что он развлекался, мучая пациентов, все эти шутки казались мне совершенно не смешными и неуместными. Медленно подступил к окну и прижался лбом к холодной металлической решетке.

Туман уже полностью рассеялся, но небо было затянуто грозными тучами. Было невероятно темно, как будто на землю уже опустилась безлунная ночь, но скосив взгляд на часы, висевшие на стене, увидел, было всего полшестого вечера. Это было как-то жутко, даже неестественно…

– Какая тьма… Как будто ночь, – обреченно прошептал себе под нос.

Как же горько и иронично было мое положение! До свободы можно было рукой подать, но при этом она была совершенно недосягаема: мог вдыхать свежий осенний воздух, чувствовать, как сладостный аромат наполняет мои легкие изнутри, но попасть на улицу было невозможно даже через окно. Да и выходило оно во внутренний двор клиники, а внешний был огорожен по периметру высоким каменным забором с колючей проволокой.

«Это бессмысленно все… бессмысленно… Эндрю прав – отсюда никому не выбраться», – горестно подумал.

Металлические прутья неприятно впивались в кожу – отпрянул от решетки, отойдя на шаг назад. Почему-то только сейчас вновь ощутил пробирающий до костей холод. Закрыв окно и задернув шторы, чтобы вид недосягаемой свободы не причинял мне еще больше страданий, медленно развернулся.

В кабинете все было таким старым и потертым, как будто из прошлого века. Мне неоднократно доводилось бывать в этом месте, и всегда ощущал себя здесь крайне неуютно. Стремился уйти отсюда как можно скорее, а в последний раз администратор вообще выставил меня за дверь.

«Моя обувь, – в голове вдруг промелькнула догадка, – у него в кабинете оставалась моя обувь!»