Текст книги "Инженер и Постапокалипсис (СИ)"

Автор книги: vagabond

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 36 страниц)

Направив луч света в то место, где прятался их противник умудрившийся уничтожить четверых опытных бойцов, капитан Залупа захотел воскресить того недоумка, что обнаружил нож своего друга на поясе незнакомца и убить своими руками.

Достав табельное оружие, мужчина стараясь не сильно шуметь, начал движение в сторону укрытия их противника. Над ним до сих пор висела никак не желающая спадать пыль. Капитан Залупа прекрасно знал, выжить рядом с разорвавшейся гранатой не реально, и всё же, он не хотел спешить, ощущение опасности, поселившееся в глубинах его души, никак не желало растворятся, сигнализируя своему хозяину о том, что здесь что-то не так.

Под ногами тихо хрустело стекло и шелестела бумага, шаг и ещё один шаг. Складываясь в цепочку каждый шаг всё ближе приближал его к укрытию, заглянув в которое он должен увидеть два обезображенных тела.

Прорезав пылевую завесу лучом фонаря, капитан Залупа увидел разорванное на части тело, потом ещё одно разорванное на кусочки тушу, а второго не было на месте.

– Парни, он где-то поблизости, будьте внимательны, – тихим голосом прошептал Залупа в гарнитуру. – Парни? – оторвал взгляд от пола капитан. Только сейчас он обратил внимание на то, что вокруг было подозрительно тихо, а метавшиеся до этого по стенам лучи фонарей его подчинённых неподвижно застыли. – Парни? – Еще раз обратился мужчина к своим людям по гарнитуре, выглядывая из-за резервуара, прекрасно понимая, что произошло. Холодная капля пота сбежала по виску капитана. – Кто ты, блять, такой? – заорал мужчина, водя фонарём из стороны в сторону, холодный луч света натыкался на безмолвно лежащие тела его людей, не подающие признаков жизни.

Почувствовав легкое дуновение ветерка своей промокшей от пота спиной, мужчина резко обернулся, нажимая на курок пистолета. Пусто, его пули прошили пустоту. Липкие лапы ужаса вцепились в быстро бьющееся сердце мужчины. Он видел мертвецов, всевозможных мутантов в обилие, выращиваемых в этой лаборатории, но он впервые в жизни сталкивался со столь быстрым и бесшумным убийством большого количества людей. Руки держащие пистолет тряслись от испытываемого мужчиной страха. Резко обернувшись на сто восемьдесят градусов, мужчина вновь увидел пустоту.

– Я – Batman… Вам нужно было просто пройти мимо меня, – раздался спокойный голос за спиной, нелепо имитирующий манеру речи черного рыцаря.

Капитан Залупа, в очередной раз развернувшись, не успел направить своё оружие в сторону противника; тяжёлая рука, перехватившая его руку, направила ствол оружия вверх. Пули одна за одной вылетающие одна за другой бесцельно отскакивали от бетонной плиты не в силах причинить вред стоящему напротив него существу с мерцающими красными глазами.

А дальше… дальше сознание мужчины растворилось в темноте…

Глава четырнадцатая. Ангел-Хранитель.

Бедный Эндрю.

До чего же горестно мне было видеть, что с ним сотворили бездушные мерзавцы из лечебницы: здоровый, морально стойкий человек сломается от всего того бесчеловечного отношения, которым окружали они попавших в их руки жертв, а что говорить про психически больного, слабого и уязвимого? Эндрю ничуть не уступал мне ни в ширине плеч, ни в физической силе, разве что чуть пониже меня был, но теперь он отчаянно рыдал в голос, держась за мою руку, как ребенок… Да что уж там, и сам совсем недавно рыдал, как ребенок… Со своих рук можно смыть практически все, но только не кровь – она все равно навечно останется на них, потому что если у человека и нет на что-либо права – так это на лишение жизни себе подобного. Все наши загубленные души были на их совести.

Несчастный пациент что-то кричал сквозь истерику, совершенно не справляясь со своими надрывными рыданиями и цепляясь за меня обеими руками.

– Все хорошо. Все хорошо, – повторял, также обнимая его и смотря в одну точку перед собой.

Справившись кое-как со своими слезами, Эндрю поднял широко раскрытые глаза на меня. Для него, должно быть, выглядел восставшим из мертвых, не иначе.

– Слишком жив… Ты слишком жив… – с щемящей душу смесью трепета и неверия в собственные слова проговорил он, рассматривая меня и все еще всхлипывая.

Как же долго мне этого не хватало! В этом пациенте был уверен, практически как в самом себе: мне было известно, что за этим депрессивным, отрицающим всякую надежду больным скрывается очень добрый и отзывчивый человек, который просто не умеет контролировать свои порывы и страхи. Только теперь начинал понимать, что в таких условиях вынужденным и без того ежечасно бороться со своим собственным сознанием психически больным было попросту нереально управлять собой.

– Невозможно быть слишком живым, Эндрю, – измученно улыбнулся, – человек может быть либо живым, либо мертвым, это – взаимоисключающие понятия.

Оглядел его: да, это безусловно был тот самый человек, с которым у меня тогда сложились самые теплые отношения из всего отделения. Вот только теперь он выглядел в разы хуже, чем неделю назад: тяжелые испытания и отсутствие хоть какой-то моральной поддержки окончательно уничтожили его. Теперь его изуродованное обширными ожогами лицо выглядело совсем поникшим и осунувшимся, он совсем потерял волю к жизни. Вернее, не потерял. Ее у него отобрали. Также не мог не обратить внимания на ужасные кривые порезы у него на обеих руках: их определенно не было раньше, потому что не заметить такое во время своих смен не мог.

– Как ты чувствуешь себя? – поинтересовался, стараясь попутно прислушиваться к тому, что делается в коридоре.

– Ничего… – странным, словно отстраненным тоном отозвался Эндрю. – Что случилось?

– Я тебе сейчас обязательно все объясню, но не здесь. Мы должны уходить отсюда, давай выберемся в другое место и поговорим, – сказал ему и выглянул с опаской в коридор.

Убедившись, что пока все спокойно, и никакой угрозы поблизости не наблюдается, вывел Эндрю в коридор. Он лишь с готовностью следовал за мной, кидая в стороны перепуганный взгляд, который невольно задерживался на мертвых телах и кровавых следах, и постоянно повторял себе под нос едва различимое:

– Столько мертвых… столько мертвых…

– Здесь погибло много людей, – так же негромко пояснил ему, стараясь поскорее увести его от леденящих кровь картин, – но мы с тобой обязательно выберемся.

Как-то незаметно для себя самого перестал переживать только за свою собственную жизнь и раздумывать над своими недавними поступками: теперь меня больше всего волновало, как несчастный Эндрю отреагирует на такое количество запредельной жестокости вокруг нас. Не приходилось сомневаться, что обилие изувеченных, убитых с особой ненавистью и злобой мертвецов скажется на состоянии психиатрического пациента пагубным образом. Понимал, мне придется делать все, что будет в моих силах и даже за их пределами, чтобы спасти этого человека не только физически, но и душой – он был абсолютно беспомощен перед лицом того зла, с которым мы столкнулись, и теперь полностью зависел от моих слов и решений

Мы повернули направо, и увидел автоматические двери, ведущие в очередную очистительную камеру дезинфекции. За то время, что бродил в мрачных стенах психушки, эти двери стали для меня неким спасительным маяком – открыть большую их часть пациенты не могли из-за отсутствия у них электронных пропусков, а попытаться отыскать такой у кого-то из убитых ими же сотрудников они не догадывались.

– Пойдем сюда, – обратился к Эндрю, приставляя к считывающему устройству чип пропуска, – не переживай, через такие камеры уже проходил неоднократно. Главное, помни, когда мы окажемся внутри, нужно будет закрыть глаза и задержать на несколько секунд дыхание – раствор, который распыляется там, не токсичен, но если он попадет на слизистую, будет неприятно.

Эндрю не стал возражать и молча сделал все, что ему сказал, – спустя несколько секунд мы уже оказались на другой стороне, где было все относительно спокойно. Створки дверей плотно сомкнулись, и с облегчением взглянул на загоревшееся на панели изображение красного замка: что бы ни напугало пациентов в предыдущем блоке, оно осталось там.

Первая же дверь, показавшаяся за поворотом, оказалась проходом в небольшую, но относительно чистую душевую. Давно уже хотел смыть кровь и пот с лица, да и проверить, в каком состоянии на данный момент находились мои раны на ногах, тоже было неплохо – из-за крови, разлитой буквально повсеместно, бинты размокли, превратившись в какие-то грязные тряпки, и теперь мне оставалось только догадываться, какую страшную картину увижу, размотав их. В идеале повязки вообще было необходимо сменить. К ноющей боли в ногах уже успел привыкнуть, но больше всего меня пугала возможность разрыва волдырей, оставшихся от ожогов, – в таком случае мог получить не только столбняк, всю гамму гепатитов и венерических заболеваний, но и куда более страшный сепсис.

– Давай поищем бинты, мне нужно сменить повязки на ногах, – предложил Эндрю, и он опять не стал возражать.

У меня начинало складываться ощущение, что он от пережитых страданий потерял не только волю к жизни, но и всякую возможность критически оценивать происходящее, если оно у него было.

Мы двинулись дальше по коридору, заглядывая по пути во все комнаты и кабинеты. Как ни странно, прежде всегда молчаливый и замкнутый в себе Эндрю первый заговорил со мной.

– Не думал, что увижу тебя снова когда-либо, – грустным тоном проговорил он, в то время как обыскивал шкафчик на предмет наличия перевязочного материала, – когда тебя забрали, даже самые упрямые и наивные из нас потеряли последнюю надежду. Кое-кто говорил, что ты уезжаешь, чтобы рассказать всем о том, что тут с нами делали, спорил сам с собой об этом. Ему верил. Очень сложно отказаться от надежды, даже такому, как я. Когда тебя забрали, понял, что ошибся.

– Как вы узнали о том, что меня… забрали? – спросил, отгоняя неприятные воспоминания о событиях, которые на самом деле только предшествовали настоящему ужасу.

– Все слышали звуки борьбы в коридоре, – поникнув еще больше, продолжил Эндрю, – а потом, когда они стихли, старший вашей смены прошелся по всем палатам и рассказал нам о твоей судьбе. Сказал, что никаких поблажек больше не будет… – его голос предательски дрогнул, – что мы можем забыть о прогулках и даже перемещении по коридору. Хорошо помню стон, пронесшийся над палатой… Кто-то попробовал возмутиться. Ругаться начал. Сказал, что у него и так уже пролежни на спине. А ему ответили, здесь ему могут устроить даже его паралич.

Обернул голову и увидел, как Эндрю обреченно уселся на пол, опустив потухший взгляд вниз. Если бы знал о том, что творилось в стенах клиники все это время, если бы только понимал, в чем принимаю участие, сам того не ведая! Но ведь сам был виноват – было столько намеков, столько несостыковок, недомолвок, а сам все пропускал мимо ушей. Не верил, что такие немыслимые вещи действительно могут происходить. Вырыл себе эту могилу своими собственными руками.

– Ведь спрашивал тебя, Эндрю, спрашивал напрямую, что с вами конкретно делают мои коллеги! – в бессилии воскликнул. – Почему вы все молчали? Если бы хоть кто-то из вас мне что-то сказал, сделал бы все для того, чтобы это остановить!

– Поэтому никто ничего и не говорил, – тихо произнес Эндрю, не поднимая головы, – мы психопаты, но не идиоты. Никто из нас не желал тебе такой судьбы.

Бессильно вздохнул: поздно было сокрушаться или обвинять кого-либо. Прошлое было уже не воротить, да и оглядываясь назад, мог с уверенностью сказать, что будь у меня возможность вернуться в то время, сделал бы все с точностью так же.

– Не виню тебя ни в чем, и ты тоже не должен себя винить, – подходя к нему и помогая ему подняться, сообщил, – пойдем. В этой комнате нет того, что ищу.

В следующей комнате царил неописуемый беспорядок, но в прислоненных к стене шкафчиках мог остаться нетронутый перевязочный инвентарь. Указал Эндрю жестом на единственный уцелевший стул, а сам направился к ним.

– Тебе следует знать, что в клинике произошла авария электросетей, – пояснил, попутно перебирая старые и грязные бинты, которые точно не подходили для моих нужд, – из-за скачка напряжения все автоматические двери аварийно пооткрывались, и многие пациенты оказались на свободе, учинив расправы над персоналом. Сейчас тут почти не осталось сотрудников, но нам все равно нужно спасаться отсюда как можно скорее. Собирался отыскать административный блок и покинуть клинику через главные ворота, а там выйдем на трассу, и нам кто-нибудь поможет.

Эндрю на этот раз ничего не ответил, погрузившись, по-видимому, в свои тяжелые депрессивные мысли и воспоминания. Не переставал прокручивать в голове его последние слова. Они произвели на меня огромное впечатление: выходит, пациенты отделения многое скрывали от меня даже не из страха – для них вряд ли что-то могло измениться в худшую сторону – а из желания оградить от всего этого ужаса. Просто выполнял свою работу, выполнял ее так, как должен был, но для них эти простые мелочи значили гораздо больше, чем для меня. Как-то незаметно для себя погрузился в эти раздумья, вспоминая, с чем мне приходилось сталкиваться в отвратительном мужском отделении.

Выводя своего подопечного из комнаты, все-таки словил себя на не очень приятной мысли о том, что ему, возможно, тоже не стоит доверять в полной мере – меня предавали слишком часто в последнее время: вначале опрометчиво поверил пациенту Моргану, который, в общем, и не думал меняться в лучшую сторону, затем тот священник фактически вонзил мне нож в спину… Все же Эндрю мне хотелось верить: он всегда был искренним со мной.

– Знаешь, чем отличаюсь от тебя? – задал он мне вопрос, когда мы дошли до конца коридора, где обнаружился наконец-то небольшой склад.

– Чем? – поинтересовался в ответ, доставая из уцелевшей аптечки несколько упаковок стерильных бинтов и довольно тупые ножницы.

– У меня от нейролептиков глаз дергается, а у тебя – нет, – вполне серьезно заявил мне Эндрю.

– У всех людей время от времени дергается глаз от нервного перенапряжения – это называется «нервный тик», – пояснил, демонстрируя ему свои находки, – вот, посмотри, нашел то, что мне было нужно. Давай вернемся в душевую, там сменю себе повязки на ногах, и пойдем уже дальше.

В очередной раз Эндрю без всяких обсуждений сделал то, что сказал: он вообще двигался совершенно бесцельно, как и все прочие пациенты, застрявшие в этом аду. Наверняка этот глубоко несчастный человек даже не попытался бы сам спастись из клиники, не найди его самолично. Пока мы возвращались в душевую, где мог обработать свои раны, все продолжал раздумывать над его словами и судьбой. До чего же несправедливо жизнь обошлась с этим конкретным человеком: он содержался в этой проклятой лечебнице уже достаточно давно, насколько помнил из его личного дела, и определенно не видел со стороны тех, кто по идее должен был лечить его и заботиться о нем, ничего, кроме издевательств, унижений и насмешек. Он совершенно не был зол по своей природе, но его будто намеренно сталкивали все глубже и глубже в пропасть безумия – в этой клинике не лечили пациентов.

– Что у тебя с руками? – спросил, скосив взгляд на ужасающие кривые порезы, тянущиеся вплоть до кистей рук моего спутника.

Эндрю ничего не ответил, только еще ниже опустил голову, стараясь спрятать от меня свой взгляд, хотя шел справа от него и не мог видеть его здорового глаза – очевидно, даже вспоминать и говорить об этих порезах для него было очень тяжело.

– Ты сам порезал себе руки? – спросил, мне было прекрасно известно, что психически больные часто наносят себе разнообразные увечья по самым разным причинам.

– Нет, – едва слышно отозвался бедный пациент, который всеми силами пытался избежать этого разговора.

– А кто тогда? – продолжил, стараясь говорить так, чтобы мой голос не звучал слишком громко и резко для него, но Эндрю снова не ответил, лишь проведя неуверенно рукой по шероховатой поверхности участка своей кожи, который был изуродован старым ожогом. – Эндрю, послушай меня, – остановился сам и остановил его, – мы с тобой сейчас полностью зависим от взаимной поддержки, как бы это ни было тяжело, мы должны доверять друг другу. Со своей стороны обещаю тебе, что на любой твой вопрос отвечу честно, ничего не утаив, но мне все же хотелось бы, чтобы ты был со мной так же честен. Все-таки прошу тебя ответить, кто порезал тебе руки?

Эндрю еще какое-то время помолчал, словно пытаясь заставить себя ответить, а затем все же тихо сказал:

– Коэн.

«Убеждение +1» – раздалось передо мной в быстро пробегающей строке. Что за бред?..

Поначалу даже не сильно вдумался в смысл сказанного, ответ Эндрю показался мне каким-то странным и бессмысленным.

– Коэн? – переспросил, бросив беглый взгляд на его изувеченные руки, которые он моментально спрятал за спиной. – Подожди, ты сказал, что Коэн порезал тебе руки?

Эндрю утвердительно кивнул, исподлобья, но совсем беззлобно посмотрев на мое растерянное от недоумения лицо, но этот его слабый кивок еще больше озадачил меня.

– Зачем? – только и смог спросить, изучая его взглядом; в душу мне начало закрадываться отвратительное липкое ощущение ужаса, подозрения, которое было подобно скользкой извивающейся змее, но отказывался верить в собственные догадки, которые приобретали все более и более отчетливые формы.

– Не знаю, – обреченно протянул Эндрю, заставлял его вспоминать о событиях, которые он намеренно прятал в самые отдаленные уголки своей памяти, – если бы спросил, он отрезал бы мне и язык…

Эти слова стали подобны удару кувалдой по голове… В мужском отделении, где работал два с половиной злополучных месяца, постоянно происходили странные и необъяснимые вещи: периодически находил пятна крови на полу и постельном белье, пациенты при непонятных обстоятельствах получали травмы и увечья различной степени тяжести, двое вообще пропали без вести, когда их перевели в подвальное отделение. Своими глазами видел людей без пальцев, языков, с порезанными и сломанными конечностями. Никому из персонала дела не было до такого состояния вещей, а этот Коэн… Он только посмеивался всегда или отшучивался, говоря, что это его рук дело. Или не отшучивался… В моей голове стремительным потоком образов пронеслись неприятные воспоминания: вот он увозит в инвалидном кресле отчаянно взывающего о помощи пациента Моргана к выходу, вот стою в уборной, держа в руках на свету ужасающий инструмент, который сам Коэн назвал впоследствии реберными ножницами… Вот пытаюсь понять, как пробраться в подвальное отделение, рассматривая кухонный лифт, а он подкрадывается ко мне сзади. Вот прячусь за ширмой, все-таки попав в этот проклятый подвал, наблюдая, как мой бывший администратор рыщет поблизости, разыскивая меня. Стоял, вспоминая это все, и чувствовал, как встают дыбом волосы, а ноги начинают подкашиваться от разливающегося по венам жидкого ужаса… Мне нужно было, наконец, сделать то, что упорно не делал все это время – принять реальность.

– Так это он все это время калечил пациентов в отделении?! – на одном дыхании выпалил, мне казалось, что вся моя кровь разом прилила к голове.

Эндрю молчал, но и сам уже знал ответ на этот вопрос. От осознания такой страшной правды у меня голова шла кругом, обхватил ее руками, пытаясь как-то ослабить оглушительный стук в висках. Коэн, администратор отделения и мой непосредственный руководитель, человек, которого вроде бы знал, все это время издевался в изощренной форме над другими… Знал, что он садист, но даже в страшном сне мне не могло привидеться то, как далеко он зашел на самом деле.

– Почему ты мне ничего не сказал?! – схватив Эндрю за плечи, прокричал. – Столько раз задавал вопросы! Почему?! Ты мне не доверял? Ты боялся, что донесу кому-то? Разве хоть раз тебя обманывал?

– Он делал это всегда. Ты ничего не смог бы изменить, – горестно отозвался тот, – и никто не смог бы. Не хотел втягивать тебя в это.

Отпустил его и прошелся по кругу, будучи не в силах справиться с эмоциями.

– Но как? – ужаснулся, жуткая правда не укладывалась у меня в голове. – Как он делал это все?! Тоже работал там! Почему ни разу не видел, как он это делает?!

– Он не делал это в отделении, – последовал ответ Эндрю.

– А где? – выпалил, уже готовясь к страшному ответу, который и сам знал.

– В подвале. Там ему никто не мешал, и крики слышны не были, – закрыл лицо руками.

– Но я же там был! – в исступлении воскликнул, не находя себе места. – Видел этот подвал! Подвальное отделение!

Почему так долго не замечал всех этих намеков, ну почему?! Был слишком опрометчив, отрицал очевидные вещи – и вот, куда это меня завело. Теперь уже точно ничего нельзя было исправить.

– Вот подонок. Урод, – уставившись в одну точку перед собой, сквозь зубы проговорил: кажется, мой гнев наконец-то обрел оформленные очертания, – и еще с ним за руку здоровался… – покачал головой и повернулся к Эндрю, – если бы ты мне все рассказал сразу, придумал бы, как это остановить.

Поздно было сокрушаться, нужно было двигаться дальше, потому что отлично понимал, рано или поздно направят сюда новые подразделения оперативников, и тогда уже точно никому спастись не удастся. Ничего больше не говоря, завел Эндрю обратно в душевую, где мне предстояло заняться своими ожогами. Ситуация с ногами была просто ужасающей – волдыри, к счастью для меня, хоть пока и не повредились, но от постоянной беготни и отрицательного воздействия окружающей среды налились кровью еще больше, стали очень обширными и болезненными. Пока промывал их под водой, разложив рядом упаковки с бинтами, Эндрю бесцельно и обреченно слонялся вдоль душевых кабинок, открывая дверцы в некоторые из них и заглядывая внутрь. Никак не мог перестать обдумывать леденящую кровь правду, которую мне поведал этот несчастный пациент, на долю которого выпало так много тяжелейших испытаний.

Больше всего меня злил и возмущал тот факт, что все остальные сотрудники мужского отделения, похоже, были более чем осведомлены о тех немыслимых вещах, что вытворял этот выродок Коэн. Никто не пытался как-то заступаться за пациентов, они даже просто одернуть его не пытались! Эти чертовые санитары в открытую насмехались надо мной, когда спрашивал у них о причинах беспредела, происходившего в клинике! На самом деле они со своим попустительством и безразличием фактически встали в один ряд с этим садистом.

Закончив все процедуры, подошел к Эндрю, поинтересовавшись, не беспокоит ли его что-то, но тут мой взгляд упал на огромный разлом в полу, который был расположен в одной из душевых кабинок. Он была достаточно широким для того, чтобы туда мог протиснуться взрослый человек. Подойдя ближе, внимательно осмотрел старые проржавевшие коммуникации и трубы, уходящие вниз.

– Смотри, – задумчиво проговорил, указывая на разлом и опуская на глаза окуляры прибора ночного видения, – туда вполне можно попасть.

Вернувшись в коридор, подобрал с пола какой-то небольшой винтик, вероятно, бывший некогда частью конструкции металлического столика, и затем сбросил его в разлом, прислушиваясь к тому, как он со стуком ударяется о кирпичные стенки. В довершение всему раздался плохо различимый плеск воды.

– Ты понимаешь? – впервые за все это время ощутив прилив бодрости, спросил у молчаливо стоявшего рядом Эндрю. – Это – канализация! В таких старых постройках, как эта клиника, она обычно бывает очень большой и практически всегда выводит на улицу. Если мы проникнем туда, нам больше никто не будет угрожать, и мы сможем спокойно дойти до места, где сточные воды сливаются в какой-то водоем, – Эндрю грустно опустил глаза, – мы спасемся, Эндрю, ты понимаешь? Спасемся! Давай, нужно спуститься туда, и дальше уже никаких опасностей не будет.

– Это ничего не изменит, – едва слышно отозвался он, – отсюда никому не дано выбраться. Мы погибнем в любом случае, тут или там.

– Не погибнем, обещаю тебе, – воодушевился, вновь опуская окуляры, – давай, сначала спущусь вниз, поскольку там может быть темно, а прибор ночного видения есть только у меня, потом ты спустишься за мной.

Согнувшись в три погибели, кое-как протиснулся в разлом, нащупав ногами твердую поверхность, затем помог спуститься и Эндрю, указывая ему, куда нужно ставить ноги. Далее пролез под расположенными повсюду ржавыми грязными трубами и, наконец, оказался в довольно просторном туннеле, в конце которого виднелся неясный свет. От одного вида этого спасительного огонька моя душа внутренне расцвела всеми возможными красками.

– Дай мне руку, вот здесь пролом в стене, – направляя движения пациента, проговорил, – осторожно, голову не ударь, – он тоже кое-как выбрался в туннель, беспомощно озираясь по сторонам, так как ничего не видел.

Провел его до освещенного участка и, подняв окуляры вверх, радостно рассмеялся, впервые с момента моего заключения в чертовой лечебнице.

– Мы почти выбрались, Эндрю! Осталось совсем чуть-чуть, понимаешь? – возликовал. – Здесь уже нет никого, кроме нас! Пошли, не будем терять времени: нам нужно дойти до слива вод, и там уже будет спасение!

Сделал еще несколько шагов вперед, не помня себя от радости, но голос Эндрю заставил меня насторожиться.

– Тебе следует знать еще одну вещь, Дэвид, – произнес тот довольно странно, и обернулся, – Коэн. Это он перевел тебя в разряд пациентов…

Что чувствует человек, когда узнает имя того, кто пустил его жизнь под откос?

В первую очередь смятение от невозможности понять, как можно быть способным на такое. Всегда стремился относиться к людям так, как хотел бы, чтобы относились ко мне; получалось у меня не всегда, но, по крайней мере, никогда не причинял никому вред намеренно и незаслуженно. Перед Коэном у меня тоже не было никакой вины: разве что, может быть, мелькал перед ним слишком часто, сам того не желая, – но он одним своим действием поделил мою жизнь на «до» и «после». Легко и не задумываясь, отправил меня на немыслимые истязания, возможно, обрек на смерть. Не понимал, как можно быть способным на такое, как можно потом жить, зная, что по твоей вине человек навсегда остался искалечен физически и морально…

Смятение сменяется гневом, который вызван желанием отплатить мерзавцу, сломавшему жизнь, той же монетой. Если и хотел заставить кого-то ответить от лица всей компании лечебницы за все эти бесчеловечные злодеяния, совершенные здесь, – это был определенно Коэн. Не тот дряхлый старик в инвалидном кресле на электроприводе, не слабый, опустившийся доктор Стюарт, а именно этот циничный садист, превративший свое отделение в настоящее подобие застенка. Но этот кратковременный гнев быстро сменился опустошением и смирением.

Какой смысл сейчас был тратить свои последние силы на злобу? Через столько всего прошел и теперь все равно уже ничего не смог бы исправить, эта злость, посеянная внутри, уничтожала бы только меня: ведь известно, что маленькое зло, пущенное в сердце, неизменно прокладывает дорогу большему, навсегда меняя человека.

– Этот поступок на его совести, как и все остальные, – после паузы ответил, – пошли. Мы почти выбрались.

Канализация, в которой мы оказались, была просто невероятно огромной, как изначально и предполагал: она представляла собой сеть широких, вымощенных старым кирпичом туннелей, в которые было даже проведено тусклое освещение. Кирпичная кладка была очень изношенной и потускневшей от прошедшего времени, прикасаться к стенам было страшно, так как при сильном нажатии материал начинал буквально крошиться под пальцами. Воздух здесь был затхлым из-за стекающих вниз сточных вод и плесени, разросшейся повсюду. Старался идти по сухой поверхности, избегая наступать в поток воды под ногами, поскольку ясно понимал, что если бинты вымокнут, избежать проникновения инфекции в раны уже точно не смогу. Эндрю, наоборот, было абсолютно все равно, куда ставить ноги – он шел, поникнув головой, порой наступая босыми стопами прямо в текущие быстрым потоком нечистоты.

Смотрел на него и с горестью отмечал, что за эти года его полностью сломали и лишили воли к жизни. Несмотря на то, что сейчас мы с ним были по сути равны, для него по-прежнему остался врачом, и он слепо повиновался всему, что говорил, даже не пытаясь высказать свое мнение. На самом деле внутренне радовался этому, поскольку так мог хоть отчасти контролировать его.

– Ну, чего ты? – желая ободрить Эндрю, спросил, приобняв его за плечо. – Посмотри, мы с тобой почти выбрались. Да, это – не самое приятное место, но зато тут нам никто не причинит зла, здесь нет никого, кроме нас с тобой. Понимаю, тебе сейчас очень нелегко, но ты подумай о том, что уже совсем скоро мы окажемся во внешнем мире, и этого всего больше никогда не будет. Не будет больше этих жестоких людей, их постоянных издевательств, страха за свою жизнь, боли, кошмаров. Осталось совсем немного, понимаешь?

– Никому не выбраться отсюда, – обреченно покачал головой Эндрю, – это место забрало наши души. Отсюда нет спасения.

– Есть, все зависит только от нас самих, – уверенно заявил, заглядывая в его лицо, чтобы увидеть его зрячий глаз, – пойми, они этого и добивались: они хотели растоптать нашу волю, наше стремление к жизни, хотели превратить нас в слабых, забитых и потерявших надежду жертв. Так давай покажем им, что у них ничего не вышло. Не ответной жестокостью, не потерей контроля над собой, а именно своим желанием жить и тем, что после всех истязаний и унижений мы остаемся людьми.

Эндрю промолчал, но был совершенно уверен, он в любом случае слушает меня, а значит со временем и прислушается к тому, что говорю. На самом деле подбирать слова мне было совсем не просто: не был профессионалом в анализе и даже социальной адаптацией пациентов никогда не занимался в ординатуре. Но чувствовал, помочь Эндрю сейчас – это мой долг, поскольку он в отличие от меня был все же недееспособен и не мог адекватно оценивать кошмарную реальность.

– А давай ты споешь что-нибудь? – улыбнувшись, предложил, вспоминая, как простое внимание к его скромному, но, безусловно, талантливому выступлению, подарило ему немало положительных эмоций. – Мне очень понравилось, как ты поешь под гитару: сразу чувствуется, что у тебя и слух музыкальный есть, и голос, и чувство ритма. Помнишь, как ты сыграл нам прекрасно на гитаре в отделении?

– Помню, – тихо отозвался Эндрю и остановился, – после этого старший смены ночью привел ко мне трех санитаров и приказал им избить меня. А потом сказал, что в следующий раз лично переломает мне все пальцы и зашьет рот суровыми нитками.

У меня опустились руки от услышанного. Попал в такую ситуацию, когда всех моих навыков утешения и коммуникабельности оказалось недостаточно для того, чтобы подобрать нужные слова, которые не звучали бы отстраненно и холодно. Мне казалось, никакие слова не смогут поддержать этого несчастного человека после всего, что ему довелось пережить. Тоже был одним из сотен подопытных клиники, тоже испытал на себе всевозможные издевательства, побои и насмешки, но в действительности то, через что прошел, не было и десятой долей тех мучений, что выносил здесь этот конкретный пациент и все остальные. Мне было предельно ясно, почему он не верит даже в небольшой шанс спасения: довольно сложно перестроить свое мышление, когда единственным, что ты испытывал в течение последних нескольких лет, были только страдания и безысходность. Возможно, он уже и не помнил другой жизни, подобно узникам концлагерей, которые выходили из заключения и не знали, как жить в дальнейшем и как устроиться в обществе.