Текст книги "Инженер и Постапокалипсис (СИ)"

Автор книги: vagabond

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 36 страниц)

Эндрю убрал руки от лица, обреченно посмотрев в пол. Мне было сложно понять, о чем он думал в тот момент, но очень хотелось верить, что мои слова оказывали на него хоть какое-то влияние.

– Пожалей и ты меня тоже, – не зная, что еще добавить, произнес, – не делай мне больно. Хотя бы ты. Возьми себя в руки, как бы ни было тяжело. Мне тоже плохо, у меня тоже все тело болит, но заставляю себя идти вперед, потому что иначе нельзя. Мы должны выбраться, должны, понимаешь? – протянул ему руку, помогая подняться. – Давай, пошли, не нужно сидеть на полу – он мокрый и грязный.

Ничего не сказав, поникший пациент первым полез наверх, а дальше и проследовал за ним, все еще надеясь, что мои слова хоть как-то подействовали на него. Когда поднимался по лестнице, мне вновь вспомнилось, как едва не захлебнулся мерзкими сточными водами в затопленном тоннеле, и меня бросило в жар. В последнее время меня слишком часто бросало то в жар, то в холод, что определенно было очень плохим признаком. Очень боялся того, что в мои раны может попасть инфекция, а лихорадка стала бы первым признаком этого.

«Сойду с ума здесь, – украдкой вытирая навернувшиеся на глаза слезы, подумал, – сойду с ума. Они своего добьются».

Теперь остался еще и без электронного пропуска: он намок, и его пришлось выбросить. Когда начинал задумываться над всеми этими вещами, меня охватывало такое же беспросветное отчаяние, как то, в котором пребывал Эндрю.

– У меня раньше была мечта, – невнятно проговорил пациент, прорезая тишину, – хотел водить грузовую машину. Необщительный. А водителю грузовой машины не нужно много общаться с людьми.

Когда мы оказались на втором уровне, просто повел своего больного спутника по указателям, которые направляли нас в доселе неизвестное мне женское отделение. В некоторых местах было настолько темно, что мне приходилось пользоваться чудом уцелевшим прибором ночного видения; в один из таких разов обратил внимание на мигающее в верхнем углу видоискателя изображение пустой батареи. С ужасом осознал, аккумулятор работавшего без перерыва все это время прибора ночного видения начинает разряжаться. Только сейчас до меня дошло, забывал отключать его, потому он работал даже тогда, когда в нем не было необходимости. Мы и так уже остались без электронного пропуска, и не представлял, что буду делать, когда аккумулятор полностью разрядится: найденный еще в подземной лаборатории прибор ночного видения спасал мне жизнь неоднократно, а в некоторых местах клиники ориентироваться без него вообще не представлялось возможным.

– Господи, этого еще не хватало, – в сердцах проговорил, ускоряя шаг в кромешной тьме: если бы заряд закончился в этом месте, мы остались бы совсем беспомощными.

– Что случилось? – испуганным шепотом мгновенно отозвался Эндрю, которого вел за локоть за собой.

– Ничего, все спокойно, – решив, что ему лучше не знать о надвигающейся угрозе, с плохо скрываемым отчаянием в голосе ответил, – вот тут лестница и рядом указатель – сейчас поднимемся, и нам останется всего один уровень до поверхности.

Поднявшись по лестнице, мы оказались в широком туннеле, который, к счастью, был хоть и скудно, но освещен. Наличие света принесло мне мимолетное облегчение: теперь, когда заряда аккумулятора оставалось совсем немного, на мои плечи легла тяжкой ношей еще одна непосильная забота – мне нужно было всеми силами экономить оставшийся заряд, потому что было неизвестно, какие условия ждали нас в дальнейшем. Впервые за все это время отключив свой прибор ночного видения, двинулся вперед, изможденно переставляя изувеченные ноги.

Как же вышло так, этот тихий и недооцененный всеми пациент-священнослужитель причинил мне столько зла за одни только неосторожно сказанные слова? Он покалечил мне ноги, навсегда оставив на них шрамы, изломал мою психику, вложив в нее трепетный ужас перед огнем, а теперь еще и попытался утопить. Ему было даже безразлично то, что помимо меня, повинного в «ереси», погибнуть мог и безвинный с его точки зрения человек. Никогда еще так не ошибался в людях. Никогда.

– У тебя есть женщина, Дэвид? – едва слышно и неожиданно спросил Эндрю, прервав мои размышления.

Этот вопрос, заданный пациентом, немного удивил меня, но потом до меня дошло, он просто тянется к чему-то простому и понятному всем людям, чему-то, что было бы не связано с ужасами лечебницы, заполнившими всю его жизнь. Иногда такие простые человеческие разговоры становятся единственным, что удерживает от окончательного безумия.

– Еще полгода назад была, – ответил, обернувшись на мгновение к нему, – а теперь уже нет. Может быть, что-то и изменилось бы, если бы не отправился работать в эту клинику: нам тоже не давали контактировать с внешним миром, как и вам.

– Она ушла от тебя? – тихо спросил Эндрю.

– Не то что ушла: мы оба подошли к тому, что нам надо расстаться. Но инициатором расставания выступила она, – помолчал, вспоминая, как машинально закрывал на ключ входную дверь своей квартиры, понимая, что остался в этих четырех стенах один, – мы были счастливы, как все пары, которым вскружили голову чувства. Почти сразу съехались, жили душа в душу, заботясь друг о друге, в постели всегда все было прекрасно. А потом постепенно на первый план стали выходить финансовые проблемы, – горько усмехнулся, – понимаешь, зарабатываю немного, квартира у меня хоть и своя, но совсем небольшая. Двое еще проживут в крохотной квартирке, где спальня совмещена с кухней, но… этого недостаточно на самом деле.

На какое-то мгновение погрузился в воспоминания, которые теперь в этом царстве мрака, боли и отчаяния стали для меня подобными свету спасительного маяка в безмолвном тумане. Всегда думал о доме в самые тяжелые моменты: эти воспоминания причиняли боль, но только благодаря им все еще сохранял остатки рассудка.

– Моей бывшей девушке никогда не нравилась моя профессия. Даже, наверно, не только из-за того, что она невысоко оплачивается: просто люди, далекие от психиатрии, часто неправильно представляют себе подобные места, – продолжил машинально, – но так уж вышло, другого образования у меня нет, а весь профессиональный опыт, которым располагаю, связан с психиатрией. Да и что уж тут скрывать, мне всегда нравилась работа врача, нравилось ухаживать за людьми – пошел в эту профессию осознанно, по желанию сердца. Сперва работал в реабилитационной клинике, затем почти сразу перешел уже в психиатрию. Это хорошая работа, Эндрю. Очень нужная. И очень человечная, на самом деле. Но моя девушка настаивала на том, что должен был сменить если не профессию, то хотя бы место работы: ей очень не нравилось, что работал с психиатрическими пациентами, да еще и за такую плату. Как женщину и будущую мать ее понимаю и всегда понимал: рай с милым в шалаше длится ровно до тех пор, пока крыша этого шалаша не начинает протекать от дождя, – невесело усмехнулся, – а сам слишком многое не мог себе позволить. В конце концов, ссоры на почве нехватки денег стали повторяться слишком часто. Она сказала, что останется со мной только в том случае, если поменяю профессию, а я ответил, что никогда не приму подобный ультиматум. В итоге мы пришли к решению пожить отдельно. Оставшись один, принял решение, что буду пытаться пробиться в «Психиатрические Системы», где предлагали зарплату в три раза выше, чем в муниципальных клиниках, только кто ж знал…

Замолчал, прислушиваясь к шорохам за стенами. Как же остро ощущался холод в этом заброшенном подземном лабиринте. Мы вновь попали в его неосвещенную часть, и был вынужден включить прибор ночного видения, чтобы хоть как-то ориентироваться в темноте. Своего спутника, как обычно, взял за локоть и повел за собой. К счастью, он вполне доверял мне и просто шел туда, куда я его вел. Невольно вспомнил, в каком виде отыскал его: в смирительной рубашке и с перемотанным бинтами лицом.

– Ты все еще ее любишь? – странным, даже отрешенным тоном спросил Эндрю.

– Люблю, – после паузы ответил, не смотря на него, – вот только это чувство уже давно не взаимно, Эндрю. Думаю, она со временем все равно ушла бы от меня. Наверно, это тоже послужило причиной тому, почему решил уехать из города сюда. Лечебница тогда показалась мне отличным местом: надеялся, работая здесь, в таких красивых местах, смогу и сам отвлечься.

Мы снова оба замолчали. Словил себя на мысли о том, что мой спутник действительно был самым человечным из всех, с кем меня свела жизнь в этой проклятой клинике.

– Почему ты спросил об этом? – поинтересовался, переведя взгляд на изуродованное лицо Эндрю и уже чувствуя, что ответ будет тяжелым.

– Не видел женщин уже три года…

Пытался подготовить себя к, возможно, шокирующему ответу, но он все равно заставил меня содрогнуться. И сам неоднократно обращал внимание на тот факт, что в лечебнице совсем не работали женщины. Может быть, это тоже было причиной скатывания персонала в такое жестокое и бездумное состояние, ведь большей части сотрудников было разрешено покидать клинику в лучшем случае раз в месяц. Но три года… У меня давно уже не хватало слов для того, чтобы поддерживать несчастного пациента дальше. Вместо этого просто остановился и сказал:

– Вот сейчас и увидишь. Мы пришли, Эндрю. Это женское отделение…

Вход в женское отделение представлял собой не дверь и даже не люк – это была всего лишь довольно крупная дыра в потолке, через которую тем не менее вполне можно было подняться наверх. Этот туннель был достаточно узким, потому, в принципе, можно было попробовать достать до края и подтянуться на руках.

– Здесь разлом в потолке, – пояснил стоявшему в онемении рядом со мной Эндрю, – сейчас попробую подняться первым, а потом помогу забраться наверх и тебе.

Ухватившись обеими руками за выступающий край, кое-как подтянулся, опять с болью отметив, все эти дни нескончаемых издевательств сделали меня значительно слабее физически. Вымок до нитки и продрог, моя голова после удара проклятого пациента-священнослужителя болела и кружилась, а в изувеченные ожогами ноги при каждом шаге впивались невидимые иглы. Но был все еще жив. Даже слишком жив для того, кому пришлось пройти через столько немыслимых, нечеловеческих испытаний. Только сейчас начал понимать смысл фразы, повторяемой Эндрю.

В новом месте было точно так же темно. Прямо над моей головой проходили деревянные перекладины, очевидно, лестница, но сбоку виднелся узкий проход, через который можно было выползти из-под нее.

– Подними руки вверх, там невысоко, – обратился к растерянно, даже испуганно стоявшему внизу Эндрю.

Мне все же пришлось свеситься вниз и помочь ему подняться наверх: сам он в темноте совсем не ориентировался, а давать ему прибор ночного видения, пусть даже и на время, не рисковал. Когда мы оба наконец выбрались из канализации и выползли из-под неимоверно старой, прогнившей лестницы, испытал некое облегчение: это место выглядело старым и пугающим, но по крайней мере здесь было сухо и уже не так холодно. Слева располагался короткий коридор, а справа можно было попасть на слабоосвещенный первый этаж, поднявшись по лестнице. Эндрю сразу же бросился к свету, побежав по ветхой ненадежной лестнице, которая отвратительно скрипела под ногами, и поспешил за ним, чтобы не отстать, на ходу отключая прибор ночного видения.

Эндрю первый выбежал в довольно просторный холл первого этажа, который скудно освещался с улицы, и резко замер, остановившись в центре.

– Это мужское отделение?! Это мужское отделение?! – вдруг истерично закричал он, сгибая ноги в коленях и хватая обеими руками себя за мокрые волосы.

Подбежал к нему, чувствуя, как в голову ударил страх перед этим непредвиденным срывом, и попытался взять его за локоть, но он отдернулся от меня, истошно завопив, и бросился к расположенным впереди дверям, налетев на них плечом. Двери не поддались, но опасно задрожали.

– Успокойся! Успокойся! – закричал, оттаскивая его подальше. – Какое мужское отделение? По сторонам посмотри! – Эндрю сполз на пол, обхватив руками голову, и болезненно взвыл.

Быстро осмотрелся, лихорадочно размышляя, как можно было прекратить этот внезапный и беспричинный приступ паники у сорвавшегося пациента. Холл, в котором мы оказались, действительно был неотличим от холла мужского отделения: разница состояла только в том, что расположение коридоров тут было повернуто зеркально, да и общая заброшенность и изношенность обстановки всем видом намекала на то, что это отделение пустовало уже долгие годы. Освещение в этом месте отсутствовало: свет проникал только через окна, но его едва хватало на то, чтобы в темноте проступали неясные очертания стен и предметов. Шахта лифта располагалась рядом с лестничной площадкой, внутри нее ржавая кабинка намертво застряла между первым этажом и подвалом.

– Встань с пола. Встань, – измученно проговорил, с трудом поднимая Эндрю на ноги, – это не мужское отделение, а женское, оно просто похоже изнутри.

Мой взгляд упал на одно из окон. Почему-то только сейчас обратил внимание на то, что на улице было совсем темно – очевидно, мы спали в канализации на самом деле гораздо дольше, чем предполагал вначале. Туман уже развеялся, но зато теперь небо с одной стороны застилали грозные тучи.

– Пойдем сюда, – с огромным трудом говоря мягким тоном, хотя меня всего трясла мелкая дрожь, обратился к Эндрю и повел его к окну, – смотри, какой там фонтан красивый, какая аккуратная дорожка к нему ведет, – Эндрю бездумно уставился на улицу, но кричать прекратил, – скоро мы с тобой там окажемся. Уже был сегодня на улице, во внутреннем дворе клиники: там не так холодно, гораздо теплее, чем в канализации, где мы были сейчас.

Самым лучшим способом успокоить депрессивного пациента, впавшего в истерику, всегда было именно отвлечение его внимания на что-либо другое. Не выкручивание рук, ни крик или угрозы, а именно спокойный разговор. Вот только где мне было брать силы для таких спокойных разговоров: Эндрю своим поведением уже начинал меня всерьез раздражать. Какого-то черта всех жалеть и понимать должен был только я один…

Оставив его возле окна, побрел вдоль стены, попутно осматривая холл, в котором мы оказались. Было не похоже, чтобы тут вообще кого-то содержали – судя по всему, женское отделение было давно закрыто, потому как большая часть дверей и окон были заколочены досками. Но планировка в этом месте действительно сильно походила на отлично знакомую мне обстановку мужского отделения.

Большая часть дверей здесь были наглухо заколочены, потому подозревал, из этого заброшенного корпуса попасть в административный блок было проблематично, но вот если бы мы сумели добраться до мужского отделения… Там уже без труда нашел бы путь к выходу.

– Эндрю, – сказал, поворачиваясь к пациенту, оставленному возле окна, но то, что увидел, заставило меня испытать приступ настоящего ужаса.

Эндрю стоял возле лестницы и с болезненной ухмылкой приоткрытого рта подносил к деревянным перилам зажженную спичку! От осознания того, что сейчас весь этот нечеловеческий кошмар, который пережил совсем недавно, может повториться, у меня голова пошла кругом, а в ногах моментально появилась сильная слабость. Старая древесина могла вспыхнуть в одно мгновение ока! Даже не стал думать над тем, где и когда мой спутник сумел раздобыть новые спички – со стоном ужаса и отчаяния от того, что опять придется иметь дело с огнем, со всех ног бросился к нему и быстро задул только схватившееся пламя. Вид огня, да и еще и в руках поджигателя, спалившего не один десяток зданий и автомобилей, вызвал во мне самом приступ паники.

– Ты совсем рехнулся?! – в бешенстве проорал, вырывая из нервно трясущихся рук Эндрю коробок со спичками и бросая его в шахту лифта. – Какого хрена ты творишь?! – почувствовал стойкое желание залепить ему, но сдержался и просто встряхнул его за плечи. – Только, черт возьми, отвернулся на секунду – а он уже со спичками!

Отпустил Эндрю, смутно понимая, что переборщил, но внутри меня словно что-то надломилось, уже не мог сдерживать себя от крика и ругани. Меня изнутри раздирала досада: столько для него делал, столько утешал его, поддерживал, даже жизнью рисковал ради него, а он только и делал все это время, что причитал и лил слезы! Мне же было не намного легче!

Эндрю снова опустился на пол, уставившись в стену перед собой.

– Опять? – с нетерпением выпалил. – Встань!

– Оставь меня! Оставь! Дай мне умереть так, как этого хочу! – сорвался на крик пациент, поднимая голову ко мне.

– Ты достал уже! Встань, я сказал! – резко и довольно грубо прикрикнул на него и, видя, что он и не думает этого делать, сам поднял его.

Эндрю не собирался стоять на ногах, вместо этого повиснув на мне. У меня и так уже подкашивались ноги, а теперь, когда он навалился на меня всем своим весом, сам еле удержался.

– Вытащи их! Вытащи! – заверещал Эндрю, хватая меня за плечи. – Дай мне умереть! Дай мне умереть уже один раз! Не могу больше!

– Прекрати истерику! – таким же тоном закричал. – Заткнись уже наконец! Заткнись! Ты задолбал меня уже своим нытьем!

– Ты такой же, как они все! – истошно проорал тот, не выпуская меня из хватки. – Они не давали мне умереть, и ты не даешь! Ты мучаешь меня точно так же! Что ты хочешь от меня?! Что я сделал?! Почему вы все меня режете?! Он меня ножом резал, а ты – своими действиями!

– Заткнись, я сказал! Закрой рот! – срывая голос, завопил, уже слабо различая, что происходит вокруг нас: для меня перестало существовать что-либо, кроме изуродованного лица Эндрю, застывшего передо мной.

Что-то случилось со мной в тот момент. В помешательстве оттолкнул потерявшего контроль над собой пациента, и он упал на пол, не устояв на ногах и ударившись затылком. Со стоном подтянув к голове руки, Эндрю закрыл ими лицо и начал рыдать уже в голос, не сдерживая себя. Это был даже не плач, а крик. В этот момент и опомнился, осознав, наконец, как безобразно было то, что вытворял несколько секунд назад.

– Не мучай меня! Не мучай меня… Дэвид, пожалуйста! – сквозь рыдания выдавил из себя Эндрю, не отрывая рук от лица.

Закрыл рот рукой, чувствуя, что сам не могу сдерживать слезы. Меня с головой накрыло непередаваемое отвращение по отношению к самому себе: хотелось просто забыться, перестать существовать, лишь бы только не ощущать больше эту жгучую боль от своего мерзкого, гнусного поступка. Что я наделал? Господи, почему ты допустил это, почему дал мне упасть так низко? Не железный, тоже не мог больше терпеть это, находиться тут… Они своего добились.

Опустившись перед Эндрю, обхватил обеими руками его голову.

– Прости меня, – дрожащим от слез голосом проговорил, – прости, пожалуйста, умоляю тебя… Прости меня, я не… Не должен был… Господи! Господи, почему сделал это?

Вместо того чтобы поддерживать этого несчастного, больного человека, оттолкнул его, накричал на него, сделал ему больно! Мне уже было неважно, что он видит мои слезы – только что показал нечто такое, что было в разы хуже них.

– Прости меня! – снова через боль выпалил, обнимая бедного сломавшегося пациента.

Два взрослых крепких человека сидели на полу и рыдали, как дети… Вот то, чего добивались эти выродки из лечебницы. Безумие. Знал, как оно выражается. Только сейчас окончательно понял, уже почти ничем не отличаюсь от Эндрю – сам сошел с ума.

– Прости меня, клянусь тебе всем, что у меня осталось, что больше никогда не сорвусь на тебя, – чувствуя, как кружится больная голова, проговорил и, оторвав Эндрю от себя, посмотрел замыленным взглядом на его затылок, – тебе очень больно? Покажи мне, что там.

Увидел, как сквозь его вымокшие волосы сочится кровь: падая, он расшиб себе затылок. Измученно выдохнул, осторожно вставая с пола и помогая подняться Эндрю.

– Прости меня, пожалуйста. Сейчас промоем рану где-нибудь, а потом найдем бинты и закроем ее, – негромко продолжил, – пойдем потихоньку?

– Пойдем, – едва слышно прошептал Эндрю, цепляясь за мой локоть обеими руками.

– Давай, тихонечко, – еле переставляя ноги, отозвался, и мы медленно и бесцельно к побрели к лестнице.

Попасть на второй этаж оказалось невозможным из-за огромной дыры между лестничными площадками, потому нам пришлось вернуться назад. Единственный путь лежал через полумрак заброшенного отделения, по темным пустынным коридорам. Мне очень хотелось верить, что они были пустынными, потому что бороться с ужасами лечебницы у меня уже не оставалось никаких сил.

В темноте приходилось передвигаться буквально на ощупь, ведь боялся, что аккумулятор может разрядиться, и почти не использовал прибор ночного видения. Все это время, прислушиваясь к странным звукам за стенам и скрипу прогнивших досок под ногами, раздумывал только об одном: мне было омерзительно на душе от того, как низко опустился в своем стремлении выжить любой ценой. Был морально более зрелым, чем несчастный Эндрю, потому нельзя было требовать от него стойкости и силы духа. Он и постель-то за собой заправить был не в состоянии. Боялся, что одним своим необдуманным, малодушным поступком мог разрушить доверие между нами, а это стало бы страшным ударом для меня.

Так мы и брели по мрачным коридорам заброшенного женского отделения, врач и пациент, ставшие совсем неотличимыми друг от друга. Так и не сумел отыскать уборную, но вместо этого мы забрели в прачечную, откуда доносился странный пугающий звук.

– Что это? – прошептал Эндрю, остановившись перед работающей сушилкой.

Также остановился рядом и уставился на жуткую машину, чувствуя, как внутри меня начинает нарастать уже ставшее привычным чувство неконтролируемого ужаса. Крышка сушилки была приподнята, и внутри ее барабана с неприятным звуком плескалась какая-то темная вязкая жидкость… Во всем этом было что-то пугающее и противоестественное, ясно было одно: в заброшенном отделении сушилка не могла заработать сама по себе.

– Оставь это, – с плохо скрываемой тревогой ответил, подводя Эндрю к умывальнику, – это просто сломавшаяся сушилка для белья.

Все время, пока промывал его рану под водой, мой взгляд то и дело падал на жуткую пугающую машину – мне хотелось поскорее убраться из этого места и вовсе не из-за опасения встретить кого-то из других пациентов. В ушах постепенно начинало ощущаться уже ставшее привычным странное жужжание. Полтергейст… Это жужжание было его голосом. И сейчас смотрел на темное вязкое нечто, плещущееся в сушилке, и мне начинало казаться, что это была вовсе не вода…

– Там Полтергейст? – странным тоном спросил Эндрю, который все это время норовил повернуть голову и посмотреть на сушилку.

– Нет, это просто грязная вода. Не смотри туда, там ничего нет, – под пугающие мерные звуки ответил, и снова воцарилось молчание.

Чтобы как-то унять нарастающий страх, решил поговорить с пациентом.

– Не злись на меня, Эндрю, – с горечью сказал, – очень корю себя за то, что поступил так с тобой. И очень хочу, чтобы ты знал, никогда больше так не поведу себя, что бы ни случилось. Очень хочу, чтобы ты простил меня.

– Ты мой единственный друг, Дэвид, и мне не за что тебя прощать, – проговорил тот, отчего мне на душе стало чуть легче, – но ты никогда не сможешь нас понять. Ты пробыл здесь слишком мало, поэтому у тебя еще есть шанс спастись. А у меня его нет.

Он снова поник, и лишь только с горечью прикрыл уставшие глаза.

– Есть. Мы спасемся. Спасемся… – словно в прострации проговорил: меня не покидало ощущение чего-то недоброго, что могло затаиться в этой тьме и обрушиться на нас.

Закончив промывать ему рану, еще раз обнял Эндрю, на этот раз уже ничего не говоря, и затем поспешил увести нас обоих подальше из жуткого места.

Мы прошли еще несколько коридоров, пока не оказались в довольно темной комнате, которая представляла собой тупик. Здесь не было совершенно ничего, кроме двух старых кроватей без матрасов, стола и небольшой деревянной тумбы. В противоположную стену был вмонтирован давно не использовавшийся камин, а окна, как и в других местах, были наглухо заколочены досками.

Здесь делать было нечего, и мы, изможденные и измученные, медленно побрели назад. Понимал, нужно было искать переход в мужское отделение, но говорить об этом Эндрю после его последней истерики не решался, тем более что он и не задавал вопросов. Ему вообще было абсолютно безразлично, куда мы идем – раньше видел в его взгляде апатию, а теперь она сменилась полной безнадежностью. Это пугало меня больше всего.

От размышлений меня отвлекли звуки чьих-то едва слышимых шагов. Замер, остановив за локоть и своего подопечного. Мое сердце опять забилось с мучительной скоростью – был уже настолько измотан всем тем, что произошло за эти часы, что теперь мое сознание было уже просто не готово воспринять адекватно новую угрозу. Ужас и ощущение близкой смерти стали привычными для меня, а теперь еще и худший мой страх оправдался – мы были здесь не одни.

– Слышишь? – шепотом спросил пациента. – Ты тоже слышишь это?

– Кто там? – не двигаясь и смотря в одну точку перед собой, произнес тот; различил в его голосе отчетливую дрожь.

Ответить не успел, так как из кромешной мглы коридора не спеша вынырнули две высокие широкоплечие фигуры, от одного вида которых невольно попятился. Дыхание моментально сбилось, и сделал глубокий нервный вдох, пяля дикий взгляд на двух страшных незнакомцев, лица которых полностью скрывала тьма. Смотрел на них и отказывался верить своим глазам, потому что это было уже слишком…

– Мы ждали достаточно долго, – бесстрастным ровным тоном проговорил один, и от страха моя голова закружилась – узнал этот голос.

– Я бы даже сказал: слишком долго, – отозвался второй, и из моей груди вырвался унизительный стон.

– Каждый раз нам что-то мешало, – продолжил первый.

– Он уходил от нас снова и снова, – согласился второй.

– Но сейчас.

– Прямо сейчас.

– Мы, наконец, раскроим ему голову.

– Как и договаривались.

– Сначала убьем врача, – сказал первый и выступил вперед, так что наконец смог увидеть его лицо.

– А затем и пациента, – добавил второй, тоже делая пару шагов.

Узнал их, и сомнений быть не могло: это были те самые охранники, которые пытались убить меня и раньше, и один из которых однажды ударил меня полицейской дубинкой по голове. Видел их всего лишь дважды, но этого мне вполне хватило для того, чтобы понять, что они были крайне жестоки. И теперь им уже действительно ничего не мешало убить не только меня, но и Эндрю. Опустив глаза вниз, отметил, что на них совсем не было одежды…

«В этой проклятой клинике все пропиталось безумием!» – в ужасе мелькнуло у меня в голове, и тут заметил в их руках оружие.

Вот только на этот раз это были не безобидные дубинки, а мясницкие ножи… Выйдя из шокового оцепенения, повернулся к обомлевшему пациенту и что есть силы закричал:

– БЕГИ!

Схватив застывшего в немом ужасе Эндрю за локоть и потянув его за собой, бросился бежать назад изо всех сил, которых едва хватало на то, чтобы не упасть по пути от изнеможения. Этот чудовищный кошмар никак не прекращался, начинаясь снова и снова: опять должен был бежать, спотыкаясь и пересиливая жгучую боль в израненных ногах, вот только теперь был уже в ответе не только за свою собственную жизнь. В моей голове совсем не осталось мыслей, их сменил нечеловеческий страх, ужас, который уже давно успел стать моим естественным состоянием за последние дни.

В полумраке едва проступали неясные очертания стен – задыхался от безысходности и отчаяния, с трудом успевая огибать темные углы. После всего пережитого потерял способность ориентироваться в пространстве, тем более в условиях столь слабого освещения, и единственным, что еще мог различать, было оглушительное биение собственного сердца. Оно звучало столь неестественно громко, что казалось, обезумевшие в своей кровавой вседозволенности маньяки-охранники смогут с легкостью отыскать меня в этой тьме по его звуку. Спасения не было. Не было…

В какой-то момент выпустил руку несчастного пациента, и он с жутким криком отчаяния оттолкнул меня в сторону, заскочив в комнату через распахнутую настежь дверь. Упал на пол, не удержавшись на ногах, и буквально заполз в комнату вслед за ним, лишь там через немалое усилие поднявшись на ослабевшие ноги и захлопнув за собой дверь. Дыхание сбилось, и теперь каждый вдох отражался режущей болью в горле. Быстро опустив на глаза окуляры прибора ночного видения, дрожащей рукой включил его и обвел комнату мечущимся взглядом в поисках какого-нибудь прохода. Реальность заставила меня затрястись от ужаса – мое горло словно сжалось от осознания того, что мы забежали обратно в тупик, в комнату, из которой был всего один выход! Сам загнал нас с Эндрю в смертельную ловушку.

Сам пациент сидел на корточках возле стены и трясся мелкой дрожью. Понял, он ничего не станет делать для нашего спасения, как и во все прошлые разы.

– Господи… Помоги мне! Помоги! – зашептал, озираясь по сторонам и прекрасно понимая, что маньяки-охранники могут появиться в комнате в любой момент.

Но из-за панического ужаса не мог различить ничего, кроме мигавшего в углу видоискателя изображения пустой батареи. Знал, в тот момент, когда аккумулятор окончательно разрядится, наступит полная беспомощность.

За дверью послышались шаги, от которых по моей спине прополз мороз. Бросился к дрожавшему пациенту, схватив его за плечи.

– Эндрю, помоги мне! Помоги мне, умоляю! Мне не справиться с ними в одиночку! – безумно прошептал, но он лишь с диким воплем подскочил, вырвался и, пробежав до противоположной стены, вернулся ко мне обратно, снова опустившись на пол.

Теперь он еще и выдал наше укрытие своим криком, хотя тот факт, что преследователи не слишком торопились, красноречиво свидетельствовал о том, что им было прекрасно известно о тупике, в который мы себя загнали. Мы были обречены на гибель…

Понимая, что у меня нет права на ошибку, и уже опять чувствуя, как по щеке катится вниз слеза, схватил первое, что попалось под руку. Это была небольшая деревянная тумба. В этот момент меня внезапно одолел и некий приступ злости на себя. Сколько можно было позволять им всем издеваться над нами, убегать от них, прятаться по углам и щелям? Они превратили нас в забитых, затравленных жертв, срывающихся на слезы в любой ситуации, но поддерживали в таком состоянии мы себя исключительно сами.

– Попробую их отвлечь… Беги, как только сможешь, – прошептал Эндрю и, приготовив свое оружие, притаился прямо возле дверного проема.

Стоя в ожидании, вдруг ясно почувствовал грызущую ноги боль: мне давно уже казалось, что в них повтыкали раскаленные иглы. Не мог больше выносить это все, не мог. Если бы не Эндрю, которого должен был оберегать, сам уже давно сломался бы и потерял остатки разума и воли. Мой долг заключался в том, чтобы уберечь морально незрелого и слабого психически больного человека, потому что он всегда был и оставался моим подопечным. Кем был бы, если бы бросил его? Это было бы равносильно тому, как если оставил в этом аду беззащитного ребенка.