Текст книги "Развод на спор (СИ)"

Автор книги: Любовь Попова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц)

Глава 16.

После разговора с мужем, в котором взаимные уколы сдирали корочки с заживших ран, хотелось только одного – запереться. Остаться в спальне, выключить телефон, закутаться в плед, стереть с лица макияж и хотя бы ненадолго забыть, что я хозяйка этого вечера.

А ещё лучше – выйти в свою большую кухню-гостиную и всех выгнать. Абсолютно всех. Даже Сашу, хоть она и была сегодня на моей стороне. Даже её голос раздражал – слишком бодрый, слишком поддерживающий.

Как будто она не понимает, что я держусь на последнем дыхании.

Обида выворачивала желудок, будто я съела что-то тухлое. От еды воротило. От разговоров – тоже.

Только тишина и одиночество могли бы сейчас хоть немного залатать то, что снова треснуло внутри.

Но нет. Вечер продолжался.

Я стою в дверях, с натянутой улыбкой, и вижу, как мама появляется в проёме.

Вечный холодок во взгляде, оценивающий, скользящий.

На ней – строгое платье, тёмно-бордовое, с высоким воротом. На губах – безупречно ровная помада.

Всё в ней словно кричит: «Я старше, я лучше знаю, я вижу насквозь». Словно возраст прибавляет ума. Опыта, да и то, далеко не все могут им правильно воспользоваться. Свекровь моей коллеги Риммы Валеевой, которая тоже тут с мужем, до сих пор высказывает им, как они неправильно живут, как неправильно воспитывают детей, работают на неправильной работе и при этом удивляются, почему они купили квартиру на другом конце Москвы и приезжают к ней очень редко.

Марк встречает маму в прихожей – на полшага дальше, чем нужно. Он всегда был вежлив с моей матерью, но холодно вежлив. Почти театрально.

– Марк, когда ты сбреешь эту ужасную бороду? – тут же начинает мама, едва ступив в комнату. Ни приветствия, ни паузы. Только критика. Это её способ заявить о себе.

Марк даже не моргает.

– Ну что вы, Лариса Александровна, как я могу забрать у вас лишний повод меня ненавидеть? – спокойно парирует он, будто заранее приготовил эту реплику.

Улыбается он при этом – вежливо, чуть устало. Но в глазах – лёд.

Я бы рассмеялась, если бы не хотелось провалиться сквозь пол.

Пока они обмениваются уколами с дежурной вежливостью, я чувствую, как отец подходит ко мне.

Запах – старого одеколона и кожи, чуть сигаретный.

Он нежно касается моей руки – движение лёгкое, будто извиняющееся.

Обнимает. А потом склоняется к уху:

– Ты сегодня замечательно выглядишь.

В голосе – тепло, бархат.

Он всегда знал, что говорить.

Комплименты раздаёт щедро – и мне, и Саше, и даже случайной гостье, если та задержится у нас дольше получаса.

Но почему-то сейчас его слова не радуют.

Не проникают внутрь.

Я чувствую себя прозрачной.

Разодетой в красивое, но хрупкой, пустой.

Как ваза с трещинами, которую поставили в центр стола и надеются, что она выдержит ещё один ужин. Еще один день.

– Очень смешно, – фыркает мама, скрестив руки на груди. Её взгляд скользит по гостиной, словно она проверяет, не испачкали ли пол её ожидания.

Затем она слегка наклоняется ко мне, понижая голос до полу-шёпота, будто делится каким-то государственным секретом:

– Даша, твой муж – настоящий хам.

Произносит это с таким драматизмом, словно увидела его бьющим младенцев в подворотне.

А между тем Марк, никуда не торопясь, беседует с Мироном, наливая вино. Спокойный. Уверенный. Мерзавец, да, но мой.

– Мам… – выдыхаю. – После детства, наполненного… ну, скажем мягко, унижением, я просто не могла обойтись без него в дальнейшем.

Вру конечно, в браке Марк никогда бы не посмел меня унизить, это скорее вопрос к началу наших отношений и моей любви к нему вопреки всему, что мы пережили. Нормальный бы человек перевернул эту страницу и никогда бы не преблизился к человеку больше, если бы тот его так мучал, но для таких девочек с травмами отношения с абьюзерами норма. Они привыкают быть жертвами и просто не могут иначе.

Мама отстраняется, закатывает глаза.

Смотрит на меня с видом женщины, которой досталась дочь с лишними тараканами и психологом вместо паспорта.

– Ой-ой. Ну кто тебя унижал-то, господи? – театрально вздыхает. – Сейчас вообще модно всё на родителей валить. Виноваты они во всём – в травмах, шрамах, снах и сексуальных вкусах.

– Ну… это психология.

– Вот начнёт тебя Тася винить – поймёшь меня, – бросает она, будто заранее ждёт этой мести от внучки.

– Я свою вину перед ней знаю. И, в отличие от многих, не отрицаю.

Мама прищуривается. Как будто моя честность её раздражает больше, чем возможное предательство.

– Вот в чём твоя проблема, Дашенька: ты вечно чувствуешь себя виноватой. Извиняешься, оправдываешься. И в этом всём – совершенно забываешь о себе.

Я чуть улыбаюсь – уголком губ.

– Это называется обострённое чувство ответственности.

У кого-то в семье оно должно же присутствовать, правда?

Она даже не моргает.

Зато резко выпрямляется, словно я ударила её невидимо.

– А как насчёт ответственности за моё спокойствие? – голос звучит уже громче, опасно приближаясь к громкости, способной привлечь внимание гостей.

– Не поняла. – напрягаюсь. Живот сжимается.

– Как ты могла пригласить эту отвратительную тощую модель? – шипит она, резко кивая в сторону кухни, где мелькает фигура Саши. – Ты видишь, как Алекс на неё смотрит?!

Я чуть не рассмеялась.

Сдержалась.

Справедливости ради, мой отец так смотрит на всех женщин, которые не являются ему прямыми родственницами.

В его взгляде всегда – смесь вежливой страсти и лёгкого расчёта, как будто он постоянно выбирает, кому подарить розу, а кого поцеловать в руку.

А на Сашу он вообще смотрит, как на современный автомобиль:

красивый, быстрый, с автоматической коробкой передач и сложной системой управления, которую он так и не освоил.

Вот и вернулся в старую добрую «Волгу».

Удивительно, как Мирон – при всей их истории, при всех откровениях, при той самой близости, что когда-то была между Сашей и моим отцом – вполне спокойно общается с Алексом.

Ни искры в глазах. Ни натянутых улыбок. Только вежливость и лёгкий, почти тёплый интерес.

Как будто ничего не было.

Или – как будто он точно знает, что Саша – его.

Целиком. Без остатка.

Вот где оно, настоящее доверие. Настоящее спокойствие.

Почему я не могу так же?

Подумаешь, моего мужа хочет кто-то другой...

Это же… нормально. Наверное.

Он красивый, умный, сильный – вполне логично, что у него есть поклонницы.

Но когда я вижу фотографии Ксении в социальных сетях в коротком платье, в туфлях с острым носом и гладкими волосами – меня рвет на части от ярости.

Не потому что она прекрасна.

Потому что рядом с ней – я перестаю быть собой. И становлюсь неадекватной ревнивой стервой.

– Даша, ты меня слушаешь? – мамин голос вонзается в ухо, как длинная шпилька в нерв.

Я моргаю. Медленно поворачиваюсь к ней:

– Конечно. Просто мне показалось невежливым напоминать, что ты сама напросилась на это мероприятие. Но раз ты настаиваешь…

Её рот приоткрывается.

Она уже втягивает воздух в лёгкие, уже собирается начать возмущённую тираду – как в юности, как всегда.

И тут – звонок в дверь.

Резкий, спасительный, как удар в гонг перед нокаутом.

На пороге оказываются Савва и Ксения.

Я замираю всего на долю секунды, но внутри эта пауза тянется мучительно долго.

Перед глазами – мгновенная вспышка воспоминаний о последней встрече и то самое селфи, которое я отправила не тому адресату.

Он точно его видел.

Чёрт. Он его видел.

Мы пересекаемся взглядами, и я тут же включаю улыбку на максимум.

Та самая, выверенная годами работы в администрации.

Та, которой можно закрывать трещины в асфальте и залатывать политические конфликты.

А может, всему этому меня научил брак.

В нём я давно поняла: иногда нужно первой идти на уступку, если хочешь сохранить погоду в доме, а не устраивать ураган в каждой комнате.

– Привет! Проходите, что встали? – голос лёгкий, весёлый. Я – радушная хозяйка. Я – доброжелательная жена. Я – железобетон.

– Рада вас видеть! – добавляю и широко улыбаюсь, будто на душе нет ни кома, ни воспоминаний, ни страха, что кто-то сегодня опять бросит взгляд не туда.

Ксения подходит ближе, и, к моему удивлению, обнимает меня.

Нежно, сдержанно, но всё же – слишком близко.

– Ты просто великолепна! – шепчет она на ухо. Голос чуть с хрипотцой, почти интимный.

– Платье – шик!

– Спасибо, – отвечаю и целую её в щёку.

Аромат духов ударяет в нос – сладкий, настойчивый.

На губах остаётся вкус макияжа, тональной основы с сатиновым финишем и, кажется, немного хайлайтера.

На сторис – восторг.

Вблизи – лучше не касаться. Особенно, если ты не хочешь испачкаться в чужое «совершенство».

Ксения отходит, снимает куртку, двигается легко по кошачьи.

А я в это время принимаю бутылку вина от Саввы.

– Спасибо за приглашение! Вот... – он протягивает бутылку.

Голос уверенный, но не напористый. Он будто играет роль который ничего не видел, но в глазах горит озорной огонек.

Я машинально читаю этикетку:

"Madonna".

Поднимаю глаза – и встречаю его хитрую, мальчишескую улыбку.

Такая, что на мгновение сердце сжимается – то ли от раздражения, то ли от смущения, то ли от желания увидеть так ли он хорош каким был на ринге пару месяцев назад.

Он помнит.

Конечно, помнит.

– Проходи уже! – говорю жёстче, чем нужно, и угрожающе поднимаю палец, будто старшая сестра, которая знает, на что ты способен, и заранее предупреждает: лучше не балуй.

Я ещё не успеваю захлопнуть дверь, как в неё, почти сбивая меня с ног, влетает Тагир.

Словно спасается бегством от пожара – или от куда более страшного: Кости.

Тагир проскальзывает внутрь в прыжке, оборачивается и, прежде чем я успеваю хоть что-то сказать, захлопывает дверь с грохотом, прижавшись к ней спиной.

Я успеваю только мельком увидеть возмущённую физиономию Кости, который как раз спешил за ним, – и тут же слышу, как Тагир радостно хохочет.

– Всё, мудила, ты за бортом!

Он явно в ударе.

Щёки раскраснелись, глаза сверкают, футболка чуть сбита с плеча.

Настоящий мальчишка, только в теле взрослого и чертовски привлекательного пацана.

– Тагир, немедленно открой дверь.

Голос мой строгий, но уже с оттенком безнадёги.

– Тасе это не понравится.

Он только фыркает, потирая ладони:

– Обожаю, когда ваша дочь в гневе.

Произносит это с таким удовольствием, будто речь о десерте.

Я только закатываю глаза.

Мужчины.

Разворачиваюсь и иду вглубь квартиры, откуда уже доносится быстрый топот – и в следующую секунду, как вихрь, влетает Тася.

В руке – телефон, на экране которого, по всей вероятности, нытьё Кости в аудиосообщении.

– ТАГИР! – рычит она, не останавливаясь ни на шаг. – Скотина, сколько можно!

Ну вот, началось.

– Ну кто виноват, что твой додик такой медленный. Может ты его лучше дрессировать будешь?

– Я лучше на тебя намордник надену! Отойди!

– Ну не знаю, не знаю… А на что ты готова, чтобы его впустить.

– Ты меня шантажируешь? – охает Тася и дальше я не слушаю. Потому что понято, что оба получают удовольствие от этих скандалов, ведь Тася в любой момент может присечь это с помощью отца, но не делает этого.

В итоге, конечно, Костя попадает в квартиру – злополучная дверь ему всё-таки открыта.

Его ведет Тася, но почему – то с пылающими щеками, растрепанными волосами и стёртым блеском для губ.

Я ничего не спрашиваю.

Я давно научилась не задавать вопросов, на которые и так знаю ответ.

Вместо этого я отворачиваюсь к телефону, на который мне пишет Анфиса. Она как раз возвращается в квартиру с необходимым и рассказывает:

«Представляешь, встретила мэра у подъезда! Сам предложил помочь донести пакеты.»

Я, всё ещё отвечая на сообщение в телефоне, машинально поднимаю взгляд – чтобы позвать Марка и встретить мэра вместе с ним.

Но…

Мой взгляд натыкается на сцену, которая холодом пробегает по позвоночнику.

Ксения.

Рядом с ним. Слишком рядом.

Она буквально липнет к Марку, стоя к нему под углом, чуть наклоняясь, показывая что-то на экране телефона.

Их щеки почти соприкасаются, волосы касаются его плеча.

А он…

Он не отстраняется.

Стоит, будто так и должно быть.

Будто это нормально – касаться чужой женщины, в её легком платье, с маникюром, с блеском на губах.

Более того – он смеётся.

Тот самый смех, от которого когда-то у меня замирало сердце.

Смех, который звучал в нашем доме, в нашей спальне, над утренним кофе.

Сейчас он звучит для неё.

Рядом с ней.

И вроде бы – ничего криминального.

Никаких поцелуев.

Никаких объятий.

Просто они что-то обсуждают, он смеётся, она наклоняется – всё в пределах допустимого.

Но именно это и страшно.

Пределы сдвинулись.

Вокруг – всё, как я хотела.

Гости смеются.

Кто-то угощается тарталетками, кто-то спорит о политике.

Мама, конечно же, спорит. На повышенных тонах что-то доказывает уставшему Алексу, который уже явно мечтает, чтобы его вызвали на срочное заседание.

А я…

Я стою посреди своей кухни, в своём шикарном платье, в своём доме – и чувствую себя, как будто в чужом теле.

Словно где-то произошёл сбой, и меня забыли выключить.

Всё, что было причиной устроить этот вечер – дружба, единение, вера в то, что мы можем быть ближе – растворилось.

Растворилось под пластом правды, которая проступает как грязное пятно на праздничной скатерти.

Медленно.

Непоправимо.

Марк смеётся.

И я понимаю – в этом и есть наша настоящая проблема.

То, что я давно не слышала его смеха.

Или он смеётся – просто не со мной.

Мои шутки он уже не замечает.

А его шутки для меня – стали резкими, чужими, неприемлемыми.

Он замечает мой взгляд.

И лицо его тут же каменеет.

Привычная маска – жёсткая, собранная, почти военная.

Марк всегда чувствует, когда я на грани.

И, как настоящий стратег, идёт на опережение.

Он направляется ко мне быстрым шагом.

А я…

Я успеваю нацепить милую, почти домашнюю улыбку, ту самую, от которой у гостей должно создаться впечатление, что всё в порядке, всё под контролем, никаких бурь, только лёгкий морской бриз.

– Там Артемий идёт. Думаю, надо встретить его? – мой голос звучит ровно, слишком ровно.

Это уже не предложение – тактика отвлечения.

– Согласен. Пойдём. – отвечает он коротко, и я чувствую, как между нами натягивается незримая струна. Натянутая, но пока не рвущаяся.

Мы выходим в прихожую – и встречаем Анфису, которая сияет, как будто мэр лично вручил ей орден.

А рядом с ней – Артемий.

Он несёт не только пакеты с едой, но и шикарный букет цветов, обёрнутый в чёрную матовую бумагу.

Контрастный, изысканный. Как и он сам.

– Самой красивой хозяйке в городе, – говорит он, протягивая пакеты Марку, а меня целуя в щеку и вручая шикарный букет из пионов. И где он их только достал.

Его рука легко ложится на мою талию, чуть притягивая ближе.

– Тем, ты полегче. Не на политической арене, – говорю я с улыбкой, но чувствую, как взгляд Марка прожигает мне спину.

Артемий смеётся – легко, заразительно, и продолжает вести меня в гостиную, как будто ничего не было.

– Всем здравствуйте! – звучит его голос, как театральный звонок к началу представления. – Представляться не буду – за теми, кто меня не узнал, уже едет полиция.

Смех – настоящий, громкий, раскатывается по комнате.

Гости расслабляются, напряжение уходит из воздуха, как пар из чайника.

Анфиса уже суетится на кухне, заканчивает последние приготовления.

Запахи – сливочного масла, трав, чуть чеснока – смешиваются с духами и вином.

Я приглашаю всех к столу, и на мгновение кажется, что вечер можно спасти.

Что всё под контролем.

И я замечаю:

Ксения садится не рядом с Марком.

Она выбирает место между Артемием и Саввой.

И это…

Меня успокаивает.

Немного.

Совсем чуть-чуть.

***

Ну что, заглянем в головы молодых и горячих? ))

Глава 17.

Тася была в странном волнении. Оно начиналось где-то глубоко внутри – не в сердце, а ниже, в животе, в груди, в пальцах. Казалось, даже воздух вокруг был другим – плотным, звенящим. И дело было вовсе не в Косте.

Костя давно таскался за ней. Из тех, кто раздражает своей навязчивостью, но всё равно должен быть рядом. Потому что он самый красивый в классе. А значит – должен принадлежать Тасе. Это аксиома, почти правило мира. Ведь нет никого лучше Таси. Мама так говорила. И папа. И бабушка с дедушкой не уставали повторять – «ты у нас особенная, единственная, лучшая». Так как иначе думать? Как сомневаться, если все твердят, что ты – банан. Спелый, сладкий, желанный.

Но всё это – словно задний фон, шелест листвы. Потому что всё настоящее – в другом. В Тагире Тимаргалееве.

И вот тут – странное.

Он вечно говорит что-то мерзкое. Колкое. Грязноватое. Словно специально старается сдёрнуть её с пьедестала, пнуть сапогом по хрупкой короне. Но при этом – смотрит. Так, что по спине пробегает ток. Неприятный. Будоражащий. Словно не просто раздевает взглядом, а знает – знает, какая она внутри. И ей становится не по себе. Совсем не по себе.

Потому что все парни, если и пялятся на неё, то с благоговением. С восхищением. Словно она ангел, случайно оказавшийся на их грешной переменке. И только Тагир смотрит иначе. Так, словно она уже согрешила. Более того – согрешила вместе с ним.

От этого поднимается что-то необъяснимое. Жаркое. Осторожно-запретное. Оно не просто волнует – оно заставляет думать. А как бы это было – согрешить с ним? Снова оказаться сверху, как в их последней жесткой схватке, где она, запыхавшись, держала его плечи. Чувствовать его твёрдое, влажное от пота тело, напряжённые руки, этот чёрный, колющий взгляд, пробирающий до костей. Он смотрел на неё, как на свою добычу. Но не добивался. Ждал. Выжидал.

Нет, она бы никогда не согласилась пойти с ним на свидание. Никогда. Ни за что. Ни на вечер, ни на кофе, ни на шаг. Тем более – представить, чтобы он стал первым… Нет. Нет. И ещё раз нет.

Но вот что по-настоящему страшно – она не может отказаться от игры. От его взгляда. От этого обмена остротами, где каждое слово как удар на ринге. Где каждый день – маленькая баталия под светом сотен школьных ламп и жадных взглядов.

И ей дико интересно, что он сегодня выкинет, когда узнает, что она простила Костю. Что снова стала с ним. Что вновь позволила ему держать её за талию, носить рюкзак, говорить: «моя девочка».

Он обязательно скажет что-то мерзкое. Обязательно уколет. Оскорбит.

А она – конечно же – не останется в долгу.

Тася стояла в центре просторной комнаты, опершись бедром о подлокотник дивана. В одной руке – бокал с минералкой, в другой – телефон, экран которого она бездумно листала, не вникая в суть. В пол-уха слушала разговор. Голос коллеги матери, Риммы Валеевой, лился с надрывной мольбой и тонким хвастовством.

Римма Валеева – женщина сорока с хвостиком, в слишком открытом платье и с искусственным румянцем – щебетала про свою дочь.

– Такая у меня красивая. Просто куколка. Я вот всё думаю… может, ей в модельный бизнес? Она буквально рождена для подиума. Фигура, лицо, волосы, рост – всё при ней. Как думаешь, Саша согласилась бы ей помочь?

– Ну, – осторожно тянет Дарья Александровна, мама Таси, – даже если она и согласится на первых порах направить, дальше ей придётся справляться самой.

– Ну, она справится. Она ж красивая, – мечтательно улыбается Римма Валеева, прикладывая ладонь к груди. – Таких берут.

Тася отрывает взгляд от телефона. Она не может удержаться.

– А вам прям очень хочется, чтобы ваша дочка стала эскортницей?

В комнате повисает пауза. Лёгкий смех Риммы Валеевой сбивается на вдох. Тася делает глоток и даже не меняет выражения лица.

– Причём тут эскорт, Тась? – в голосе Риммы Валеевой проступает обида, неуверенность.

– Ну при том, – спокойно, как будто обсуждает погоду. – В этом бизнесе всё либо через папу, либо через попу.

Римма Валеева моргает. Смотрит на Тасю с приоткрытым ртом, будто не уверена, правильно ли услышала. Тася вздыхает. Внутри – лёгкая досада. Сколько раз мама просила её следить за языком? Говорила, что не все готовы к реальности. Что люди предпочитают жить в своих иллюзиях. Особенно такие, как Римма Валеева.

Да и сама Дарья Александровна живёт в иллюзии. Притворяется, что папа просто помогает Ксении. Просто работает с ней. Что в этих взглядах, что он кидает в сторону Ксении, нет подтекста. А ведь даже сейчас он встречает ту с улыбкой, подаёт ей бокал шампанского первым, будто ждёт её весь вечер. Их взгляды то и дело скрещиваются. Тася замечает это машинально, с холодной точностью.

Так же себя вёл Костя с Илоной. Пока не переспал.

Может, и папе просто нужно изменить маме, чтобы понять, насколько она бесценна?

– Прости, не хотела вас шокировать, – выдыхает Тася, картинно пожимая плечами, зная, что извинение не звучит искренне.

– Да нет, нет… – Римма Валеева поспешно отмахивается, натягивая улыбку. – Я всё понимаю. У нас сейчас всё через связи. Через знакомства. Но как же… ну вот Саша Невская. Она же сама поднялась. Без всего.

– Когда она стала моделью, у неё уже был богатый сожитель. А сейчас – богатый муж. Так что… делайте выводы, – холодно бросает Тася, отставляя бокал.

Она замечает, как Савва, молодой и слишком самоуверенный дизайнер, то и дело поглядывает на её мать. Тася щурится: мама сегодня действительно хороша. Даже слишком.

– Ну, может ты и права, – нервно смеётся Римма Валеева. – А ты не думала податься в модели? У тебя ведь… папа есть.

Неловкое хихиканье. Тася смотрит прямо. Молча. Слишком долго. А потом качает головой.

– В мире слишком много более интересных занятий, чем ходить по подиуму и морить себя диетами.

– Тоже верно, – быстро подхватывает Римма Валеева, будто рада сменить тему.

Тася отворачивается к окну. На душе скребёт. Мир взрослых всегда был рядом – за дверью, за фразами, за глазами. Но сегодня он будто сжал челюсти – и щёлкнул. Слишком близко. Слишком больно.

Экран телефона вспыхивает. Костя.

БОЛЬШИМИ БУКВАМИ:

"ТАГИР НЕ ПУСКАЕТ МЕНЯ В КВАРТИРУ!!!"

Тася резко вздыхает. Внутри всё сжимается в комок. Словно в живот вылили кипяток – злость горячая, густая, с пульсом в висках. Она рвётся наружу, и Тася почти срывается с места, шагая быстрым, тяжёлым шагом в сторону прихожей.

Там – всё как написал Костя Зырянов.

В проходе стоит Тагир, вальяжно, будто охраняет ворота в рай. За дверью – стук, голос Кости, обиженный и взбешённый.

– Какой ты нудный, Зырянов, – лениво бросает Тагир. – Иди спортом займись. Дыхалка ни к чёрту.

– Тимаргалеев!Тагир! – Тася произносит его имя так, как будто сейчас реально убьёт.

В ней клокочет ненависть. Она подступает к горлу, и кажется, что если она не закричит – сгорит изнутри.

Он оборачивается – и Тася на миг замирает.

Его кожа – тёплая, ровная, смуглая – резко контрастирует с белоснежной рубашкой. Волосы взъерошены, глаза тёмные, как уголь, и от него будто исходит жар. От этой картинки в ней что-то коротко дрожит – совсем не от злости. Но она берёт себя в руки. Сразу. Жёстко.

Она идёт на него, словно не ниже его на голову, а наоборот – выше. Словно тень в ней расправляет плечи.

– Ты что творишь, придурок?!

– Так там твой предатель. Я наоборот приятно тебе сделать хотел – выставить за дверь.

– Вообще-то я его уже простила, – резко вскидывает подбородок Тася, выдавая это как победу.

Но в тот же миг ей становится горько. Потому что в глазах Тагира – разочарование. Глухое, не показное. И от этого становится ещё хуже.

Неужели папа был прав? Неужели все будут видеть в ней тряпку?

– Печально, – тихо бросает Тагир.

– Тебе-то какое дело? – срывается она. – С каких это пор ты решил мне делать приятно? Отойди. Я впущу его.

– Да пожалуйста, – равнодушно кидает он. – Но сначала я скажу всем, почему ты его простила. Потому что ты сама не святая.

– Ты охренел?! – шаг ближе. Лицо пылает. – Никто тебе не поверит!

– Ну тогда ты хотя бы не будешь выглядеть терпилой. Всё ради тебя, Тасенька.

– Как ты меня достал… – Тася почти шипит. – Просто боишься, что я не твоя.

– Да нахрен мне такое счастье сдалось, – с усмешкой.

– Не потянешь.

– И не собираюсь. У меня в жизни другие планы. А твои капризы пусть терпят всякие там полупокеры.

– Вот и отойди. Что встал?

Он не двигается. Только смотрит.

И тогда голос его становится тише, ниже. Почти опасный:

– Думаю вот... может, дать тебе почувствовать поцелуй настоящего мужчины, пока ты снова не начала с этим придурком сосаться?

Тася замерла. Мышцы напряглись. Воздух будто сгустился.

– Это ты – настоящий мужчина? – усмехается она с яростью. – Шантажист и мошенник?

Он улыбается. Наклоняется ближе. И между ними снова проскальзывает то самое электричество. Только она пока не знает – выжжет оно всё или просто заставит её расплавиться.

Она не выдерживает. Напряжение разрывает изнутри. В груди буря – пульсирующая, горячая, злая. Она хочет утихомириться, остаться равнодушной, уйти с высоко поднятой головой, но… все слова Тагира – слишком точны. Слишком метко. Слишком больно.

Он бьёт туда, где больно. Туда, где правда.

Её шаг – резкий, она почти хочет врезать, столкнуть, толкнуть его в сторону, но он успевает схватить её за руку. Ловко. Жёстко. Его пальцы обвивают её запястье как стальные тросы, и Тася резко вдыхает от этого прикосновения – крепкого, холодного, властного. Оно заставляет дрожать не от страха. От злости. От непонятного жара, поднимающегося всё выше.

Они стоят лицом к лицу, в упор, глаза в глаза – словно две скалы в бушующем океане. Его взгляд – тяжёлый, сосредоточенный, полный не то презрения, не то интереса. Её – колкий, дерзкий, с вызовом. И всё равно дрожащий.

Сзади – Костя, который продолжает стучать в дверь, всё громче и громче. Внутри квартиры – голоса, глухой гул вечеринки, и родители, которые могут войти в любую секунду. Всё висит на волоске. Но всё теряет значение.

Потому что сердце Таси стучит всё громче. В груди – гулкая пульсация. В висках – почти боль. А вот ниже живота – уже не боль. Там пульсирует что-то совсем другое. Опасное. Грязное. Настоящее.

И прежде чем она успевает осознать, его губы накрывают её губы. Тяжело. Властно. Без предупреждения. Глухо. Жадно.

«Ненавижу», – успевает пронестись в голове, прежде чем мысли тонут в ощущениях.

Она всегда ненавидела поцелуи. Это было для неё что-то липкое, влажное, почти отвратительное. Слизняк, пытающийся пробраться в рот. Даже мысли о сексе вызывали отвращение – нечто унизительное, грубое, противное.

Но с Тагиром – по-другому.

С ним это как будто оазис в центре раскалённой пустыни. Как глоток ледяной воды в самую душную жару. Его губы не слизняк. Его губы – напор, требование, зов. Он целует так, что у неё срывается воздух. Так, что она не может не отвечать.

И вместе с этим… приходит желание. Настоящее. Живое. Жаркое.

С ним даже мысли о сексе – то, чего она боялась, – вдруг становятся чем-то гипнотически желанным. Мысленно она уже видит: их тела, скользящие в полумраке. Басовая музыка. Его рука на её шее. Её нога на его бедре. Всё это вдруг кажется возможным. Грязным. Прекрасным.

И всё рушится, когда он отрывается первым. Словно ничего не было. Словно он просто показал ей дверь – и захлопнул перед носом.

Тагир смотрит на неё с ленивым смешком. Губы влажные, дыхание ещё тяжёлое, но взгляд уже холодный, отстранённый.

Тася стоит, глядя на него в оцепенении. Щёки горят. Губы пульсируют. Внутри – паника.

Как она вообще могла…?

Как она вообще могла на это согласиться? Поддаться? Даже не сопротивлялась. Ни на секунду.

– Захочется ещё, – бросает он с ухмылкой. – Ты знаешь, где меня найти.

– Да пошёл ты, – огрызается Тася и резко толкает его в сторону.

Ладонь отталкивает его грудь – твёрдую, упругую, как будто созданную не для поцелуев, а для споров. Он отходит легко, будто даже не сопротивляется, но во взгляде – огонёк. Тот самый, от которого у неё внутри всё начинает вибрировать, как струна.

Она идёт к двери с почти военной решимостью. Подошвы стучат по полу, дыхание сбивается, и всё внутри дрожит – злость, обида, возбуждение. Она выдыхает через нос, открывает дверь.

Костя.

Если он и хотел что-то спросить – почему она такая взъерошенная, почему глаза горят, почему губы припухли, – то, увидев её взгляд, тут же передумал. Она зыркнула – коротко, хищно, почти с предупреждением – и этого хватило. Он замолк. Очевидно, не хотел нарываться. Хотел быть рядом – но не был готов утонуть в том, что внутри неё сейчас кипело.

Проходит около десяти минут. Снова смехи, звуки бокалов, негромкая музыка.

В квартиру входит Северов Артемий Леонидович – мэр города. Высокий, плотный, с ухоженной сединой и голосом, в котором скользит привычная власть. Он шутит – какая-то политкорректная, проверенная временем фраза – и гости смеются, не задумываясь.

Он вообще душа компании. Одет с иголочки, уверенный, весёлый, улыбающийся.

Но Тася… она не здесь.

Она всё ещё там – в прихожей. В той точке, где Тагир не просто поцеловал её, а сорвал с неё защиту, сорвал слой, которого она сама в себе не замечала.

Пока за дверью ломился Костя, а за стенкой в разгаре была вечеринка, Тагир раздевал её взглядом и губами. Он будто поставил на ней свою метку. И теперь эта метка жгла. Свербела. Привлекала.

Костя говорит ей что-то. Рассказывает, шепчет, предлагает тарелку – но Тася не слушает. Она пьёт шампанское – глотками, не думая о градусе – и всё время смотрит на Тагира.

А он – на неё.

В упор. Без тени стеснения. Без желания прятаться. Его взгляд жёсткий, изучающий, но почему-то не отталкивающий. Он как скальпель – разрезает и оставляет открытой.

И ей всё ещё хочется наорать.

Да что там – побить его, если честно. Толкнуть в стену, вцепиться в рубашку, чтобы замолчал и перестал быть таким… невыносимым.

Но ещё сильнее хочется повторить то случайное волшебство, которое случилось в прихожей.

Ещё сильнее – узнать, каково это: лишиться с ним девственности.

Не в розовых простынях. Не под "Рианной". А вот так: жёстко, вслепую, дыхание в дыхание, пальцы в волосы.

И всё внутри неё уже знает – будет приятно. Грязно, ярко, неправильно – но приятно.

Мама зовёт всех к столу – голос её звонкий, хозяйственный. Она сегодня особенно хороша: стройная, гладкая, волосы в мягкой волне, на губах винный блеск. Даже мужчины поглядывают украдкой. Она знает, как выглядеть на миллион – и сегодня у неё это получается безупречно.

Анфиса суетится с блюдами – передаёт салфетки, что-то переспрашивает, многословно благодарит. Шум, смех, бокалы.

Все рассаживаются.

Папа – во главе.

Мама – рядом.

Ксения – между Саввой и Тагиром.

Тася – напротив Тагира, рядом с Костей.

Остальные занимают свободные места – кто с бокалом, кто с телефоном, кто с видом "мне и так хорошо".

У Таси горит лицо. Грудь поднимается чуть быстрее, чем надо.

Еда безвкусная. Всё как бумага. Только вино скользит по горлу, как спасение. Она пьёт его как сок. Наверное, перебарщивает. Но остановиться – значит вернуться в контроль. А она не хочет.

Наверное, не стоило танцевать с Костей Зыряновым. Делать вид, что всё как прежде.

Наверное, не стоило всё время смотреть на Тагира.