Текст книги "Развод на спор (СИ)"
Автор книги: Любовь Попова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 26 страниц)
Развод на спор
Любовь Попова
Глава 1. Дарья Александровна
– Слышали историю про Галицину из сорок пятой школы? – проговаривает Римма Валеева, отвлекаясь от работы. – Чуть в окно не вышла. Ну подумаешь, что кто-то её фотки выложил. О чём они только думают...
О чём мы думаем в такие моменты?
О чём мы вообще способны думать, когда внутри всё так обуглено, что единственным выходом кажется прыжок вниз? Когда хочется не жить, не бороться, не дышать – а просто исчезнуть, чтобы стало тише?
– Да потому что причинное место прикрывать надо, а не шляндаться со всякими дебилами, – роняет Татьяна Сергеевна, хмурясь, будто это уже давно не удивляет.
Я поднимаю руку.
Не резко, но так, чтобы остановить этот катящийся по наклонной разговор.
– Думаю, мы и собрались тут, чтобы не судить детей, а помогать им, – мой голос спокоен, но твёрд. – И вам, Татьяна Сергеевна, как самой мудрой из нас, нужно быть максимально деликатной.
– Знала бы ты, Даш, как мне трудно быть деликатной, – усмехается она с тем своим вечно-усталым цинизмом. – Вот ты бы стала из-за такой глупости делать с собой такое?
– Стала бы, – отвечаю, не отводя взгляда. Боль от старых ран откликается мгновенно.
И всё замирает.
Тишина.
Пауза.
Чужие взгляды. Кто-то сдвигает бумаги, кто-то морщит лоб. Я почти слышу, как в их головах складываются теории.
Может быть, у неё что-то было? А правда ли она была готова? Была. Более того. Если бы не Марк, я бы не спаслась. Если бы не Марк, мой муж, ничего бы тогда не случилось.
Пусть думают. Пусть гадают.
Но правду знают только я и Марк. И пусть так остается.
– Именно поэтому я хочу помочь другим, – продолжаю я. – Именно за помощь таким детям мы и получаем с вами зарплату. Так что давайте уже обсудим план на следующий месяц.
Снова движение. Бумаги шуршат. Люди отводят глаза, прячутся за блокнотами и планшетами.
А я – собираюсь. Стягиваю эмоции в узел, привычно, не выдавая внутренней дрожи. Работа требует ясной головы.
– Римма, что с той семьёй Ахмедовых? Мы можем отменить депортацию?
– Мы работаем над этим, – отвечает она, быстро глядя в экран. – Но там парень связался с дочкой прокурора. Так что думаю, нужно заходить через него.
– Ладно, это я тогда сама, – киваю.
Глубоко внутри поднимается знакомая тяжесть – борьба, которую никто не увидит. Бороться за мальчика, которого ненавидят, потому что он другой. Но я знаю, что если мы не попробуем, то никто этим заниматься не станет?
– А что с той девочкой из деревни. Петровой? У неё был кто-то?
– Я ездила, – отзывается Татьяна Сергеевна. – В принципе, она готова вернуться в школу.
– Уже что-то, – выдыхаю я. – С остальными будем работать через опеку.
Мой голос звучит отточенно, чётко, как выстрел. Без пауз, без заиканий – каждая фраза, как команда на поле.
Потому что здесь, в этом кабинете с овальным столом, кипами бумаг, шуршанием маркеров, запахом кофе из многоразовых кружек, – я командир.
Здесь – центр. Мозговой штаб проекта "Второй шанс", и если мы сбавим темп – кто тогда вытянет этих детей из трясины?
Я готова дать распоряжение по следующему пункту, когда вдруг...
Дверь с грохотом распахивается.
– Мама! Мне надо срочно с тобой поговорить!
Голос. Её голос. И всё внутри моментально сжимается в тугой узел раздражения.
Только не сейчас. Только не при всех.
Я поднимаю глаза и ощущаю, как черты лица будто застывают. Дело не в злости на Тасю – раздражает то, как легко она обнажает меня перед всеми, вытаскивает наружу то, что я привыкла прятать..
Она снова вторгается. Без стука. Без паузы. Без понимания, что не всё в этом мире должно останавливаться по её команде.
Стройная, яркая, дерзкая.
Её лицо перекошено от обиды, в глазах – слёзы. И это не наигранное. Она действительно не справляется. Но, кажется, не понимает, что я тоже.
В комнате воцаряется тревожная тишина. Все смотрят. Кто с сочувствием, кто с профессиональным интересом – «вот она, дочь психолога, куратора программы помощи трудным подросткам».
Кто-то скользит по мне взглядом.
Да-да, мол, советник мэра по социальной политике. – и не может привить элементарные границы собственной дочери.
Я стараюсь не показать, как это колет. Не сейчас. Не здесь.
Куда делась моя милая, послушная девочка? Когда именно она перешла в стадию трудного подростка – так резко, что я даже не успела понять, где её прежняя, ранимая Тая? И почему этот период затягивается всё больше, превращая каждую встречу в бой?
– Таисия. Выйди, пожалуйста, – говорю ровно. Не повышаю голос. Я давно поняла: крики провоцируют крики. Только холодная твёрдость даёт шанс на контроль. – Мы работаем, если ты не заметила.
– Не заметила, – бросает она. Громко, с вызовом. – Вы всё равно в этих своих госдумах ничем не занимаетесь.
Я чувствую, как у меня внутри нарастает напряжение. Как лезвие. Тонкое, острое, идущее вдоль позвоночника.
Но сдерживаюсь. Дышу.
– Тая, – произношу почти шепотом, но взгляд – острый, как скальпель. – Выйди. Сейчас же.
– Или что?
Я медленно поворачиваю голову, удерживая её взгляд.
Если ты хочешь войну, девочка, то знай – я тоже умею быть жёсткой.
– Или вместо журфака ты поступишь на сельскохозяйственный.
– Оль, – поворачиваюсь к коллеге, не отводя взгляда от дочери, – У нас же министр как раз жаловался, что ему не хватает талантливых кадров. Ты со своей харизмой затмишь там всех доярок.
Кто-то не сдерживается – прыскает со смеху.
Я не улыбаюсь. Мне вообще не смешно.
– Сама ведь знаешь, что ничего подобного не сделаешь, – фыркает она, и, махнув своей роскошной гривой, как лошадь перед скачкой, захлопывает за собой дверь с такой силой, что мой стакан с водой падает и катится по ковру.
Глухой звон. Тишина.
Внутри – дрожь.
Я медленно вдыхаю. Словно считаю до десяти. В голове звучит отсчёт: десять, девять, восемь... не сорвись...
– Никогда мне не написать книгу о здоровых отношениях в семье, – выдыхаю я, с какой-то обречённой иронией.
Пару человек смеются. Остальные притихают. Кто-то уже собирает бумаги, кто-то прячет глаза.
Я снова одна в этом корабле, который штормит каждый день – изнутри и снаружи.
Но держусь. Потому что обязана.
Все в кабинете немного расслабляются. Кто-то улыбается, кто-то в полголоса шутит. Становится легче – как будто выпустили лишний пар. Я же продолжаю отдавать последние распоряжения: чётко, коротко, по делу.
Не потому что я люблю командовать.
На самом деле – никогда не рвалась к власти.
Если честно, я вообще не хотела становиться начальницей.
Никогда не была амбициозной. В отличие от Марка, я всегда чувствовала себя комфортнее в роли помощницы, координатора, исполнителя. В тени.
Но... обстоятельства толкнули.
Клуб, который мы когда-то открыли вместе с мужем, перестал во мне нуждаться.
После тяжёлых родов я осела дома. Погрузилась в материнство, как в омут.
Тая с самого начала была непростым ребёнком. Плакала много, ела плохо, просыпалась по десять раз за ночь.
Я перечитала тонны книг по детской психологии, обучению без насилия, осознанному воспитанию.
Я старалась быть правильной матерью.
Позволяла ей всё проживать, всё выражать. Не кричала. Договаривалась.
Терпела истерики молча, не отступала.
Потому что в моей семье никогда не было любви. Я клялась, что у моей дочери всё будет по-другому.
Но в какой-то момент я проснулась – и поняла, что совсем не справляюсь.
Тая выросла. Росли и запросы.
Я мучительно пыталась адаптироваться. А ещё – молча страдала от того, что так и не смогла снова родить мужу мальчика, о котором он когда – то мечтал.
Как будто всё материнство, вся любовь, вся тревога были вложены в одного человека. Одну судьбу. Одну девочку, которая теперь каждый день испытывает меня на прочность.
Сюда, в мэрию, я попала почти случайно – если, конечно, верить в случайности.
Артемий, наш с Марком бывший однокурсник, появился однажды на пороге клуба.
Сказал, что просто посмотреть, как там у нас дела. А потом остался – в жизни, в делах, в фокусе.
Я помогала ему с выборной кампанией.
Писала речи, встречалась с родительскими комитетами, тянула за собой школьные проекты.
А он – в ответ протянул руку мне, когда я уже почти махнула на себя рукой.
Так я оказалась здесь.
Не потому что мечтала.
А потому что это оказалось единственным местом, где я снова чувствовала, что нужна. Где мои знания, мой опыт, моя боль могли принести пользу.
Но эта работа потребовала от меня полной отдачи.
Выдыхаю и выхожу в холл.
Воздух здесь – сухой, жаркий, с привкусом перегретого пластика и кофе из автомата. Люди мелькают туда-сюда, кто-то ругается в телефоне, кто-то держит стопку бумаг.
Людмила, мой секретарь кивает в сторону дивана.
– Она там, – шепчет, будто мы в больничной палате.
Я поворачиваю голову – и вижу её.
Моя девочка.
Сгорбилась, сжалась, как будто не на диване сидит, а в себя сворачивается. Руки сцеплены, телефон в пальцах дрожит.
Лицо опухшее, губы прикушены. Видно – истерика была настоящая, глубокая.
Та самая, которую она никогда не умела сдерживать.
Эмоции у неё, как электрошок – всё наружу. Без фильтра. Без защиты. И от этого больно и ей, и мне.
– Даш… Может, чай? – тихо спрашивает Людмила, и я понимаю, что она просто хочет сделать хоть что-то.
– Давай, зелёный, – киваю я, глядя на дочь.
– Да что этот твой чай, – вскидывается Тая, не поднимая головы. – Можно подумать, он решит мои проблемы.
– Тась, зайди. Давай обсудим всё в кабинете, – голос мой всё ещё ровный. Я уже не знаю, усилие это или привычка.
– Точно. Чтобы никто не слышал, какая у тебя хреновая дочь выросла.
Да как же бесит!
– Закончила и зашла, пока я тебя не выпорола при всех! Раз уж ты так жаждешь публичности.
Она вскакивает. Бешеная, горячая, дерзкая. Настоящая буря.
– Зато тебе лишь бы спрятаться. От проблем. От всего!
Глава 1.2
И влетает внутрь, как метеор.
Я закатываю глаза. Устало. Почти автоматически. Потому что силы, кажется, остались где-то в предыдущем раунде.
Но всё равно иду за ней.
Потому что никто, кроме меня, не выдержит её штормов. А она – не выдержит моего молчания.
Она уже в моем кресле. Вращается, как на карусели поджав под себя стройные ноги. Ей всегда нужно движение, даже в боли. Особенно в боли.
Я подхожу сзади. Медленно.
Обхватываю плечи. Прижимаю к себе.
Моя девочка.
– Ну, расскажи, маленькая, кто тебя обидел? – шепчу, укладывая подбородок ей на макушку. Озон привёз не ту кофточку? Или Wildberries отказался принять обратно твою использованную косметику?
Она замерла. Я даже почувствовала, как перестало вибрировать кресло.
– А тебе всё смешно, да? – шипит Тая, сбрасывая мои руки.
Я выпрямляюсь, смотрю на неё. Вижу, как горят щёки, как дрожит подбородок. Она пытается держаться, но трещит по швам.
Моя сильная, ранимая, не умеющая терять девочка.
– Мне – нет, – говорю спокойно.
– Мне смешно смотреть, как ты гробишь свою психику, переживая по любому поводу, будто каждый новый день – конец света.
– Этот повод важный! – взрывается она, как будто я усомнилась в её праве на боль.
– Костя не ответил на звонок?
– Не ответил! – зарычала она. – А знаешь почему?
Пауза. Я уже чувствую, как внутри всё обрывается.
– Потому что трахал Ингу! – выплёвывает она, будто это яд, который больше невозможно держать в себе.
Я резко поджимаю губы.
Инга…
Инга – лучшая подруга Таси.
Точнее, была.
И впервые за долгое время у меня не возникает желания уколоть или отшутиться.
Хочется просто обнять. Закрыть собой. Сказать: «Это пройдёт». Как же мне это все знакомо. Буря эмоций, от которых не спрятаться не скрыться. Столько лет прошло, а я все помню как вчера
Тася вскакивает.
Начинает метаться по кабинету, как раненый зверёныш, загнанный в угол.
– Такая бедная, такая несчастная, – ядовито бросает она, передразнивая Ингу. – Машина у неё сломалась. Ах, спаси меня, Костя! А сама – затащила его в постель. Специально. Всё специально. Крутилась с нами, играла в подругу, – а на самом деле просто хотела его себе. И увела!
Я вдыхаю. Плавно. Медленно. Чтобы не сорваться.
Потому что знаю: сейчас ей нужно выговориться, а не услышать холодный разбор.
– Ну он же не баран, чтобы его уводить, – говорю спокойно, даже мягко.
Хоть внутри и понимаю: Костя был ей удобен. Не думаю, что они даже по-настоящему целовались. Поглаживание своего ЭГО. Интерес. Проверка границ. Но ведь в семнадцать всё чувствуется на сто процентов.
– Как ты узнала? – спрашиваю, чувствуя, как меня всё сильнее тянет в эту воронку – её воронку.
– Он сам позвонил. Сказал. Извинялся, – в голосе скрежет. – Даже в глаза посмотреть не мог. Трус.
– Мне очень жаль, детка, – говорю тихо. – Но ты же вроде не особо его и любила.
– И что? И что?! – голос дрожит, губы поджаты, глаза блестят. – А ты любишь отца?
Внутри всё обрывается.
Я замираю.
Как будто кто-то выключил звук.
В кабинете – тишина. Только приглушённый гул кондиционера, и стук крови в висках.
Люблю ли я Марка?
Что за глупый вопрос.
Что за страшный вопрос.
Конечно люблю. Всю жизнь.
С того самого дня, как предложила на спор ему девственность.
С того дня, как он сам поспорил на меня.
С того дня, когда он появился в моей жизни.
С восемнадцати лет. До сих пор.
– Мне кажется, нет, – продолжает Тася, уже тише. Почти шёпотом. – Иначе ты бы давно заставила его уволить свою помощницу.
Я резко поднимаю глаза.
– Причём тут она?
– Ну тебя же устраивает, что он с ней спит. Покупает ей подарочки. По магазинам водит. Лапает у всех на виду. А? – ядовито выплёвывает Тася, ударяя туда, где я никогда бы не ожидала удара.
Я чувствую, как что-то сжимается у меня в груди – остро, резко, как будто ребра схватили друг друга, не давая дышать.
– Тась... – голос выходит едва слышным. – Что ты такое говоришь?..
– Правду, мам, – выдыхает она. – Которую ты со своей работой и трудными детишками просто не хочешь замечать.
– Ты серьёзно сейчас?.. – голос мой не дрожит. Держится. Пока. Но пальцы… пальцы на подлокотнике кресла выдают меня. Белеют костяшки, ногти впиваются в кожу. Я не верю. Не хочу верить. Не могу. – Тая… тебе просто показалось. Ты... ты меряешь всех по Косте, а так нельзя.
Она молчит.
Просто стоит и смотрит. Глаза уже не подростка. Женщины. Та, что больше не боится ударить правдой в лицо.
– Мы с Марком… – я сглатываю. Глубоко. – Мы слишком многое прошли. Слишком. Чтобы он… Он бы не стал. Понимаешь? Он не такой. И Ксения… Господи, Ксения?! У неё же парень. Они ипотеку планировали брать. Она за столом с нами ест. Она с тобой сериалы смотрит. Она бы никогда…
– Инга тоже считалась моей лучшей подругой, – тихо бросает Тася. Даже не повышает голос. Вот от этого – страшнее всего. Как будто нож в сердце воткнули, но не сразу выдернули.
– Ну хватит! – вспышка. Вскипаю. Мне даже стыдно за тон, но сдержать себя уже не могу. – Ты сравниваешь… ты вообще понимаешь, что сравниваешь?! Разные миры! Разные отношения! Твой Костя искал… девочку, которая бы обожала его по щелчку. Которая сразу бросится в ноги. А ты – ты была… отстранённая, замкнутая. Я же видела! Он не понимал, как подступиться. А Инга… она просто подлила сиропа. Это не оправдание. Это просто… объяснение.
– То есть… я виновата, да? – у неё дергается уголок губ. Голос хриплый. Слёзы ещё не идут – но глаза уже на грани. – Ты реально так думаешь?
– Нет! Нет… Я не это хотела сказать… – тянусь к ней, но она делает шаг назад. Как от огня. И я вдруг понимаю, как это больно – когда тебя не понимают. Я помню, сколько раз сама это испытывала.
– То есть, – произносит она, почти улыбаясь, – если мужик изменяет, то виновата баба, да? Она слишком гордая, слишком закрытая, слишком настоящая? Значит, если он трусливо хватает яблоки с земли, лишь бы не полезть наверх – это она виновата? Не яблоня, не небо, не он. Она?
– Порой… пока доберёшься, яблоко уже и не нужно, – выдыхаю. И замолкаю.
Сразу.
Как будто по щеке хлестнула сама себя.
– Ага. – Она усмехается. – То есть я должна была дать ему. Просто так. Забить на себя. На свои чувства. На свою гордость. На то, чему ты меня сама учила.
– Во всём нужно знать меру…
– Вот ты и живёшь своей мерой. А кто-то другой – уже крутит с папой. – Последнее слово она режет, как ножом по стеклу. Не кричит. Просто выносит приговор.
– Это ты так думаешь, – шепчу. Никогда в это не поверю.
– Нет, мама. Это ты так живёшь, – бросает она и уходит. Громко. Звук хлопнувшей двери режет воздух. Мне кажется, даже люстра качнулась.
Я остаюсь.
Словно после урагана.
Воздух сгустился, как перед грозой.
И глотать его – невозможно.
Люся заходит, что-то говорит, но я даже не слышу. Молча беру обе чашки чая. Свою и дочери. Выпиваю их подряд. Обжигаюсь, но не морщусь. Хочется выжечь горло, может, тогда боль пройдёт.
Но не проходит.
Потому что сейчас мне нужен не чай.
Мне нужен он.
Марк.
Нужна его пошлая, грубая, нарочито вульгарная фраза.
Что-то вроде: «Ты звонишь, потому что соскучилась по моим пальцам или моему хуевому юмору?»
Нужна его усмешка в трубке, этот хриплый баритон, который держит меня на плаву.
Потому что если это правда…
Если хотя бы часть из этого – правда…
Тогда весь мой мир треснет. Я останусь с осколками. И мне не хватит пальцев, чтобы собрать себя обратно.
Открываю телефон.
Пальцем провожу по фото. Мы втроём.
Я – загорелая, уставшая, но счастливая. Тася – с растрёпанными волосами, в шортах на два размера больше.
Он – с этой своей ухмылкой. Как будто знает наперёд, что мы будем делать ночью.
"Любимый".
Контакт в избранных. Ярлык сердца.
Нажимаю вызов.
Спокойно, Даша.
Сейчас он поднимет трубку.
Скажет что-то мерзкое.
Ты закатишь глаза. Усмехнёшься.
И твой мир снова встанет на место.
Гудок.
Гудок.
Гудок…
Глава 2.
Пока я жду ответа, внутри медленно поднимается паника. Не та, что вырывается наружу криком. А другая – густая, вязкая, скользящая изнутри вверх, по рёбрам, к горлу. Она сжимает изнутри так, будто я снова оказалась там, где уже была. Я хорошо её знаю. Слишком хорошо.
Однажды я уже ему звонила.
И он не ответил.
Это было тогда, в том самом институте, когда я ещё наивно верила, что если тебя целуют – значит, любят. Что если парень говорит, что ты особенная, – это правда, а не фраза из репертуара. Я верила в каждое его слово, в каждую искру в его взгляде.
А потом пришла.
И всё стало ясно.
Наш первый секс.
На экранах.
На мониторах.
На чьём-то ноутбуке, в проекторе лекционной, в чьих-то наушниках. Громкий смех. Сдавленные смешки. Ухмылки. Шепотки. А на экране – я. Голая. Неуклюжая. Та, чья неидеальная грудь, живот были искривлены под неестественным углом.
Я была уверена, что это сделал он. Кто ещё мог? Только один человек был так близко. Только один мог запечатлеть меня с такого ракурса. Только один – мог причинить боль с такой точностью, с таким знанием моих слабых мест.
Марк.
Я верила, что всё было ложью. Что он играл со мной. Что стала частью глупого, подлого спора. Что все его «ты красивая», «мне плевать на размер», «ты сводишь меня с ума» – были лишь наживкой. Средством заставить меня раздвинуть ноги. А потом – выбросить. Пустить по рукам. Выставить посмешищем.
Я ушла.
Заперлась в комнате общаги.
И начала есть.
Я поглощала всё подряд – конфеты, булки, шоколад, сироп. Сначала чтобы заглушить боль. Потом – чтобы уничтожить себя. Медленно, сладко, безвозвратно.
Я лежала на спине, смотрела в потолок и думала, что дальше – нет смысла жить. Что лучше всего – исчезнуть. Больше никто не будет смеяться. Не будет трогать. Не будет говорить «Булочка» с этой мерзкой насмешкой.
Я увидела крюк и шагнула в бездну.
Если бы не он…
Если бы не этот кретин, ввалившийся в комнату, сорвавший замок.
Он спас меня.
Он. Марк.
Родители хотели посадить его, а меня просто запихнули в псих диспансер. А потом… потом всё решилось иначе. Его просто отправили в армию. На целый год. Без звонков. Без писем. Я не знала, где он. Да и не хотела знать, уверенная до конца, что являлась просто частью их спора.
И теперь, глядя на Тасю, слыша её крик, я понимаю её до последнего нервного окончания. Всех этих подростков, что вопят: «Вы нас не понимаете!» – я слышу их не ушами. Я слышу их сердцем. Разбитым. Починенным кое-как. Скрёбками, скотчем и памятью.
Потому что правда в том, что большинство людей живут без боли. Просто плывут по течению. Вяло, без направления, без сопротивления.
Гудок.
Гудок.
Ответь, Марк.
– Алло? – его голос звучит раздражённо, с той самой хрипотцой, от которой у меня до сих пор ломит внутри. Но даже это раздражение… оно успокаивает.
Он ответил.
Он всегда знает, когда нужно ответить. Даже если стоит на краю обрыва и держится одной рукой. – Даш, ты позвонила помолчать? Такой подарок ты могла бы сделать мне на заседании спортивного комитета, когда устраивала истерику из-за несовершеннолетних бойцов.
– Ты эксплуатировал детей, Марк. Я не могу это игнорировать.
– Я даю им шанс вырваться из бедности, – парирует он, пока в трубке гудит ветер. – Это гораздо ценнее, чем твои разговоры по душам.
– Давай не будем принижать мои достижения, – холодно отрезаю. – Не все обязаны заниматься твоим спортом.
– Но всем было бы полезно, – с ухмылкой. Я слышу её даже сквозь гудки машин.
– Ты сейчас на что намекаешь? – голос становится тише. Осторожнее. Потому что он знает, где больно.
– Даша, я дико занят. Давай дома обсудим твои комплексы, когда я тебя раздену и как следует оттрахаю.
Господи. Как он это делает.
Одной фразой стирает всё. Мир, тревоги, ревность.
Остается только тепло между ног, моментальное, острое, как удар тока.
Я сжимаю бёдра. Там всё зудит, будто последний секс был не вчера, а двадцать лет назад – возле его машины, в свете фар, с укусом комара на голой заднице.
Тася напридумывала. Я даже не буду оскорблять марка рассказами об этом.
Серьёзно. Вот как можно изменять в таком режиме? – А на ужин что приготовить? – спрашиваю тихо, будто не для смысла, а просто чтобы его не отпускать.
– Твои титьки, конечно, – фыркает он.
– Марк… – закатываю глаза.
– Я серьёзно. Мечтаю о них с самого утра. Не парься. Я найду, где перекусить. Избавлю тебя от необходимости тыкать в Яндекс Еду.
– Ты мой герой.
– Всё для тебя, любимая.
И тут… голос.
– Марк Владимирович, нас уже ждут, – мягкий, но настойчивый. Женский. Чёрт подери – Ксения.
И её голос вдруг становится триггером. Настоящим. Жёстким. Таким, от которого сжимаются зубы и вспыхивает что-то под сердцем. Даже не от ревности. От неизвестности. От такого ядовитого: А вдруг?
– Всё, Даш. Пора.
– Марк… – не отпускаю. Не могу. Пауза. Вдох. – Скажи... Скажи, что любишь меня.
– Даш, я же… я не один уже, – произносит он, словно оправдываясь. Словно это – объяснение.
А мне плевать. Мне неважно, кто там рядом. Я – не они. Я жена. Я его реальность, а не очередная встреча в блокноте.
– Скажи, – повторяю. Уже не прошу. Требую. Почти приказываю.
Пауза.
Я слышу, как он выдыхает. И затем – тот голос. Тот самый. Уверенный, обволакивающий, с ехидной нежностью на грани цинизма.
– Я люблю тебя, моя булочка.
И всё.
Мне не нужно больше. Даже если это шутка. Даже если игра. Мне просто нужно это слышать, знать, что моя планета крутится по той же орбите вокруг моего солнца.
Я кладу телефон рядом.
Закрываю глаза.
И дышу.
Словно вынырнула из-под воды. Оказывается, все это время я была в диком напряжении. Но теперь можно его встряхнуть и сходить с отчетом к мэру.
