Текст книги "Развод на спор (СИ)"

Автор книги: Любовь Попова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 26 страниц)

Глава 30.

Несколько дней назад.

Меня ломает на куски. Всё внутри требует – схвати её, вбей в себя, сорвись. Тело будто перестало мне принадлежать: дрожит, тянется, орёт в кровь «Возьми её!».

Каждый изгиб Ксюхи – вызов. Её губы блестят от влажности, грудь нагло подана вперёд, кольца в сосках сверкают, полоска живота будто нарисована специально, чтобы сжечь мне мозг. Всё слишком ярко, слишком близко.

Она первая тянется, и я срываюсь. Губы сталкиваются резко, жадно. Она впивается, язык цепляет мой, настойчиво ищет глубже. Я отвечаю, и мгновенно тону в её тепле. Слюна смешивается, дыхание сбивается. Поцелуй липкий, грязный, со стуком зубов и влажным чавканьем – никакой нежности, только похоть.

Она скользит вверх, садится мне на колени. Горячая кожа прижимается к моему торсу, мокрый пар стекает по её спине. Пальцы вцепляются в плечи, будто она помечает меня, делает своей вещью. Грудь прижимается к груди, кольца в сосках холодят сквозь мою влажную кожу, и от этого меня бьёт дрожь.

Я хватаю её за талию, провожу ладонью по спине, вся она в испарине, пальцы скользят по влажным позвонкам, по изгибу, и в груди срывается хрип. Её рот не отпускает, она давит поцелуями так, будто хочет сожрать меня всего.

В голове хаос. Виски разрывает гул крови, водка смешивается с адреналином. Я прикусываю её нижнюю губу, втягиваю язык, и она стонет прямо мне в рот. Этот звук выбивает почву из-под ног.

Она целует шею, оставляет влажные следы, а потом возвращается к губам. Я отвечаю, сам уже ищу её рот, снова и снова. Вдыхать тяжело, как будто мы утопаем друг в друге.

Даша вспыхивает образом: её глаза, её смех, её тёплые руки.

– Дашка… – вырывается шёпот, как удар током.

Я открываю глаза и вижу, кого держу. Не Дашу. Ксюшу. Реальную, тёплую, обнажённую. В шаге от того, чтобы разорвать мою жизнь пополам.

– Ничего, – её голос липкий, как яд. – Для тебя я могу быть и Дашей.

Меня будто ломом в голову. Я отталкиваю её, сбрасываю с колен, вскакиваю. Горю весь – от ярости, от желания, от ненависти к себе. Тру лицо ладонями, будто смогу стереть эти губы, этот запах, её кожу.

И бегу. Полотенце едва держится, но мне плевать. Прыгаю в ледяной бассейн. Холод вонзается ножами, грудь рвёт от судороги, лёгкие горят. Но именно в этой боли – спасение.

Я выныриваю, хриплю, вцепляюсь в бортик. Холод режет сильнее, чем похмелье. Но слабее, чем то, что внутри.

Глава 30.1

Огонь внутри всё ещё живёт, хоть ледяная вода и выжгла половину. Вылезаю из бассейна – дрожь мелкая, полотенце липнет к телу, будто вторая кожа. Сердце стучит где-то в горле, в висках отдается пульсом. Сажусь в кресло, утыкаюсь ладонями в колени, будто могу прижать себя к земле и не сорваться.

А она рядом. Стоит обнажённая, и в этом нет ни тени смущения. Волосы прилипли к щекам, губы набухли от наших поцелуев, глаза горят, как у кошки в темноте. Смотрит так, будто всё уже решено.

– Марк, – голос низкий, твёрдый, почти обвиняющий. – Я люблю тебя. И ты неравнодушен ко мне. Ты уже изменил ей. Назад дороги нет.

Меня словно пробивает током. Подскакиваю, запахиваю полотенце, руки цепенеют.

– Ничего не было, – слова вылетают зло, хрипло. – Слышишь? Ничего.

Глаза у неё не дрогнули. Лишь лёгкий прикус губы, и от этого во мне снова дергается что-то, низко, там, где я сам себе не хозяин.

Я чувствую, как кровь снова бьётся в паху, и ненавижу себя за это.

– И ты будешь молчать, – голос мой глухой, тяжёлый, будто сам себе приговор выношу. – О том, что мы делали. Никому.

Воздух вязкий, в нём звон стоит, будто после выстрела. Я слышу своё дыхание, слышу, как хрустит ткань полотенца под пальцами.

А Ксюха улыбается. Не спорит. Но эта улыбка хуже любого слова. Она знает, что я сорвался. Что грань уже перешагнул, даже если я пытаюсь все исправить.

И в этой улыбке читается обещание. Что молчать она будет только пока сама захочет.

– Я вообще умею хранить тайны. Даже самые интимные, – она ползёт на четвереньках, грудь колышется, задница мелькает, дразнит, сводит с ума. Приближается медленно, как кошка, уверенная, что добыча уже никуда не денется. – Смысл себя сдерживать, если Даша всё равно ничего не узнает?

Меня сжимает изнутри. Кулаки впиваются ногтями в ладони, челюсть сводит.

– Я не уйду от Даши, Ксюш, – слова звучат жёстко, но голос срывается. – Смысл тебе тратить время на мужика, который всё равно ничего не сможет тебе дать?

– А мне ничего и не надо, – её пальцы уже на моей груди, скользят по коже, задерживаются на рёбрах, будто проверяют прочность. В глазах пылает. – Только твой член. Давно хочу взять его в рот и задыхаться, пока ты будешь меня трахать. Глубоко и долго.

Картинка встаёт в голове слишком отчётливо, словно это уже происходит. Я чувствую, как меня обдаёт жаром, как всё тело вздрагивает. Желание бьёт в пах молнией, мышцы сжимаются.

Я резко мотаю головой, как будто могу вытряхнуть её слова.

– Прибереги свои таланты для того, кто это оценит. Уходи.

Она усмехается, скользит взглядом по мне. Шепчет:

– Ты отсылаешь меня, потому что не можешь сдерживаться. Так не сдерживайся.

– Вали, сказал! – рявкаю, и голос ломается, будто у подростка.

– Как ты достал! – шипит Ксюха, голос дрожит от ярости и желания. – Хочется трахаться, трахайся! Нечего мне рассказывать про верность жене. Ты перестал ей быть верным в тот день, когда увидел мою грудь и не уволил. Так сделай это, Марк!

Я усмехаюсь, но внутри всё уже кипит.

– Я вряд ли найду ещё одну столь компетентную шлюшку, Ксюха. На тебя не встанет разве что у мёртвого, сама знаешь. Ты как ядовитый плющ. Красивая, но всё равно блядь. Но это помогает очень выгодно подписывать контракты.

Она дергается, в глазах вспыхивает огонь.

– Да как ты… Ты же сам просил развлечь партнёров, чтобы контракты подписывали!

– Беседой, Ксения. Беседой, – я рычу ей прямо в лицо. – Секс с ними – это твоя личная инициатива.

– Ну не всем же быть такими зажатыми монашками, как твоя жена.

Щёлк. Последняя спица в колесе ломается. Я вскакиваю, не чувствуя ни меры, ни границ. Сильной рукой хватаю её за шею, поднимаю, почти отрывая от пола. Она судорожно хватается за мои запястья, глаза расширяются.

– Никогда и ничего не говори про Дашу, – выдыхаю, и голос у меня чужой, низкий, как звериный. – Она моя жена. А ты навсегда останешься шлюхой Северова. Поняла?

Я отпускаю, и она валится на пол, кашляет, глотает воздух, глаза злые и мокрые. Быстро собирает вещи, не глядя на меня, и выбегает. Дверь хлопает так громко, что стены дрожат.

Остаётся тишина и стук моего сердца. В висках отдает болью. Я трясу руками, будто смогу стряхнуть с кожи её прикосновения. Но не получается.

Я остаюсь один. Слышу только, как капает вода с бортика и как стучит моё сердце. Тишина давит хуже её слов, хуже прикосновений.

Наливаю ещё. Водка обжигает горло, но не гасит картины в голове: её грудь, губы, шёпот.

– Домой надо ехать, – бормочу сам себе.

Но не двигаюсь. Пью дальше. И думаю – как потом посмотрю Даше в глаза.

И думаю так долго, что домой возвращаюсь только под утро. Тяжёлый, как после похорон. Пахнущий хмелью и чужой кожей.

Глава 31. Дарья

– Ничего, ничего, сейчас я отвезу тебя к себе. Там он до тебя не доберётся, – болтает Артемий, и голос у него почти весёлый, как будто рассказывает не про меня, а про чужую историю.

За окном сереет рассвет. Улицы пустые, редкие фонари гаснут один за другим. Сырой утренний свет полосами падает сквозь стекло, разрезает мой профиль, делает всё вокруг плоским и нереальным. На миг действительно кажется, что это не моя жизнь. Что я слушаю чужую драму за завтраком, охая и рассуждая, как бы я поступила.

– Артемий, я не поеду к тебе, – голос едва слышный, будто издалека.

– Успокойся, Дашуль, – он усмехается. – Квартира у меня большая, тебе и Тасе хватит места. С разводом я быстро всё решу. А хочешь – поедем со мной в командировку в область. Там места… мм… Этнический центр называется. Воздухом подышишь, отвлечёшься. А Марк пусть и дальше с Ксенией трахается. Раз ему нравятся эти тощие воблы. А мне ты нравишься.

Слова льются вязко, как патока, а я будто под водой – звуки глушат уши, дыхание вязнет. Прихожу в себя только тогда, когда его ладонь ложится на моё колено. Оно дрожит, а он давит пальцами, словно отмечая своё право.

– Останови машину, – сиплю я, скидывая его ладонь.

– Даш, ну куда, мы же на трассе, – отвечает он мягко, но губы поджимает.

– Останови, чёртову машину! – срываюсь на крик и дёргаю ручку двери.

Он резко тормозит. Машина вздрагивает и глухо останавливается у обочины. Щёлкают замки.

Я тут же вылетаю наружу. Холодный рассветный воздух режет горло, пахнет сыростью и дымком от редких проезжающих грузовиков. Я вдыхаю часто, жадно, будто только так могу не задохнуться. Руки сами обнимают плечи, тело мелко трясёт.

Тошнит. От его слов, от предложения «забыть». А если я не хочу забывать? Если хочу помнить каждую секунду – как мужчина, которого я любила больше жизни, снова меня унизил, снова растоптал. И сделал это чужими руками.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, чего добивается Северов. Не зря он так активно крутится рядом последние дни. Не зря ловит каждый мой взгляд, не зря вдруг «заботится».

А меня от этой «заботы» выворачивает наизнанку.

Редкие машины пролетают мимо, их фары бледно режут серый рассвет, рёв моторов отдаётся в груди. Я стою на обочине, обхватив себя руками, и думаю: холодный утренний воздух честнее любого человека.

– Ты мне скажи, ты на что рассчитываешь? – слова рвутся сами, голос дрожит, но я не прячу злость. – Что после измены Марка я так быстренько на твой член прыгну? Или, может, замуж за тебя выскочу назло?

Артемий даже не вздрагивает. Усмехается краем губ, как будто ждал именно этого.

– Даш, ну почему назло… – тянет он, и голос у него мягкий, почти нежный.

– Ты ещё скажи, что, в отличие от Марка, никогда изменять мне не будешь, – бросаю, уставившись в боковое стекло. За ним утро уже поднимается, серое, мокрое, с дрожащими от ветра деревьями.

– Если что-то подобное и случится, то ты никогда об этом не узнаешь, – спокойно отвечает он. И от этой спокойной уверенности по коже пробегает холодок. – Даш, я не тороплю тебя и точно не везу в ЗАГС. Просто помни: у тебя есть друг, который всё ещё по тебе сохнет.

Я сжимаю губы, хочу что-то сказать, но вместо слов вырывается всхлип. Горло перекрывает.

– Знаешь что… поехали, я тебя к маме твоей отвезу. Хочешь?

– Хочу, – бурчу, сама слышу, как это звучит: не как взрослый ответ, а как жалоба обиженной девочки.

Он ловко достаёт из кармана платок – белый, с тонкой вышивкой по краю – и вытирает мне слёзы. Его пальцы едва касаются кожи, и в этом есть что-то неправильное: слишком близко, слишком вовремя. Словно он всегда знает, что мне нужно, ещё до того, как я успеваю это осознать.

Дорога до дома матери проходит в тишине. Только мотор урчит, шины шуршат по мокрому асфальту, а я держу руки на коленях, стараясь не дрожать. Внутри всё сжато, будто меня выворачивают изнутри.

У её подъезда он глушит двигатель. Не дотрагивается больше, не делает лишних движений.

– Прости, Даш, – говорит он на прощание. Его голос низкий, усталый, и в нём слышится правда. – Просто я так долго ждал, когда ты поймёшь, с кем связалась. Что Марк – он не для тебя. Что он никогда не сможет оценить тебя по-настоящему.

Я поворачиваюсь к нему, и он смотрит прямо, не отводит взгляда.

– Ты всегда была лишь приложением к нему. А тебе нужен мужчина, который откроет тебя миру. Твои таланты. Твою личность.

Эти слова повисают в воздухе, как густой дым. Я не отвечаю. Не могу. Только открываю дверь и выхожу в холодное утро, вдыхая резкий запах мокрого асфальта.

И понимаю, что он, как всегда, сказал то, что должно было задеть.

– Всё-таки не зря ты политик, Северов. В уши ссать ты умеешь красиво. Хочется прям поверить в эту сказку. И забери заявление на Марка. Сам понимаешь – он тебе не соперник.

– Как скажешь, – отвечает он и неожиданно склоняется, целует мою руку. У меня внутри всё сжимается, хочется дёрнуть руку, оттолкнуть, но я сдерживаюсь. Дожидаюсь, пока он уедет, и только тогда набираю код, захожу за ворота.

Во дворе тихо. Родителей нет – и это радует. Сегодня я бы не выдержала ни расспросов, ни их жалости.

– Дарья, добрый день, – встречает меня Надежда Михайловна, мамина экономка. Её голос, спокойный и хозяйственный, звучит как якорь. – Лариса в санаторий уехала. А Александр в командировке.

– Я просто посплю, – отвечаю. Хотя и спала всего несколько часов назад. Но усталость накрывает так, будто я пронесла свои двадцать лет на плечах, как мешки с кирпичами.

В комнате пахнет глаженым бельём и лавандовым спреем, который любит мама. Я падаю на кровать, но глаза не закрываются. Смотрю в потолок и снова вижу лицо Марка. Его крик, его взгляд, когда его скручивали. Бешеный, почти звериный.

Я уже видела его таким однажды. В то утро, когда он притворился своим братом – тем, с кем я должна была переспать. Для него это была измена. Ему тогда было больно. И сейчас… Наверное, ему снова больно.

Я думаю: а может, стоило бы сделать ему ещё больнее? Переспать с Северовым. Он ведь на это и рассчитывает. Марку было бы мучительно. Но нет. Как бы хорош собой ни был мэр – никаких отношений с ним я строить не хочу. Он не мой. И никогда не будет.

Воспоминания о прошлом и о сегодняшнем дне наваливаются, давят, грызут. Боль в груди такая, что я утыкаюсь лицом в подушку и тихо вою. Будто это хоть немного освободит.

Вою от любви к Марку. От обиды за его предательство. От желания – поехать прямо сейчас в КПЗ, вытащить его, ударить кулаками, чтобы он почувствовал хоть часть того, что чувствую я. А потом – целовать его снова и снова, пока не останется сил. Потому что я точно знаю: я не смогу так целовать другого. Никогда.

Прикоснуться, обнять, вдохнуть его запах, банально – взять в рот, чтобы он снова стал моим, хоть на миг. Чтобы почувствовать, что мы всё ещё есть.

И от этой мысли боль становится невыносимой.

Глава 32.

Будит меня стук в дверь. Глухой, настойчивый, будто прямо в виски. Я вздрагиваю, не сразу понимаю, где нахожусь. Комната чужая, слишком просторная, пахнет не моим – пудрой и лавандой. Я закрылась изнутри, всё равно не у себя дома.

Поднимаюсь, шаркаю босыми ногами по ковру, прохладному и мягкому, но под ногами он будто колючий. За окном темно – раннее утро или поздняя ночь, время потеряло смысл.

Открываю дверь – и в проёме стоит зарёванная Тася. Глаза красные, волосы спутанные, куртка застёгнута криво.

– Мама! – голос срывается. – На что тебе телефон?! Где он?

– Сломался, – пожимаю плечами и, не глядя, иду обратно, ложусь на кровать. Тело ватное, будто не моё.

– Мам, что с тобой? – она подходит ближе, садится на край. Голос у неё дрожит, как у маленькой. – Ты заболела? Я была дома, там черти что. А соседи ничего не видели.

– Рано было, спали все, – отвечаю глухо, закрывая глаза.

– Мам! Посмотри на меня! Что случилось? – она трясёт меня за плечо, и я вынуждена открыть глаза. Её лицо – испуганное, совсем детское, хотя уже взрослая девочка.

– Ничего, просто мы с отцом разводимся.

– Что? Что? – она чуть ли не кричит. – В смысле, блин? Поссорились? Так помиритесь! Где он, кстати?

– Скорее всего, в КПЗ. Если ещё не отпустили.

– КПЗ… это полиция?

– Да. Он ударил Северова, пришлось отвечать. Но ты не переживай, его не посадят.

– Да какое «посадят»! – Тася подскакивает, руками машет. – Что у вас произошло?

Я могла бы рассказать про баню, про этот проклятый спор, про то, как Марк поставил меня на кон, словно дешевую игрушку. Но… проще умолчать. Её глаза и без того полны слёз.

– Не сошлись характерами, – выдыхаю.

– Двадцать лет сходились – и за одну ночь не сошлись?! – голос у неё ломается.

Я поворачиваюсь к ней, глажу по плечу, хотя сама дрожу.

– Детка… это касается только нас.

Она смотрит на меня в упор. Слёзы катятся по щекам, но взгляд твёрдый, упрямый – мой.

– Иногда нужно двигаться дальше, – говорю и сама слышу, как пусто звучат эти слова. Будто чужая женщина их произнесла.

Комната гудит тишиной. Я чувствую запах её духов, мокрой от слёз одежды, слышу, как она всхлипывает, и от этого боль в груди становится почти физической. Я переживаю за неё сильнее, чем за себя. Ей страшнее, чем мне.

А сама я… пустая. Ничего внутри. Только дрожь в пальцах и чёрная дыра под рёбрами.

И мысль, которая глухо повторяется, как удары сердца: надо двигаться дальше. Но как? Куда? И с кем?

Двигаться. Слово колышет меня изнутри, будто лёгкий толчок. Заставляет открыть глаза, пошевелиться. Сколько я так ещё буду лежать? Вокруг столько дел, столько детей, подростков, которым сейчас наверняка куда хуже, чем мне. Да, мне больно, да, сердце будто разрезали ножом, но разве эта боль сравнится с той, когда родная мать бьёт ребёнка, или когда отчим унижает, отбирая детство?

Я отрываю лицо от подушки. Веки тяжёлые, мокрые. Смотрю на Тасю. Она всё так же стоит рядом, мотает головой, как заведённая, и повторяет одно и то же:

– Нет. Нет, нет, нет. Вы помиритесь. Вы же любите друг друга!

Я тяну к ней руку, но она отдёргивается, будто боится услышать то, что уже знает.

– Иногда и любви мало, – тихо отвечаю. – Малыш, для тебя ничего не изменится. Ты сама говорила, что уже взрослая, что можешь решать сама. Мы оба будем тебя любить, просто… по-другому.

– По-другому? – она почти кричит, глаза блестят от слёз. – Ты сама меня учила искать компромиссы. Получается, туфту гнала? Обманывала? Или компромиссы – это для других, а не для вас с отцом? Поехали к нему! Поговорите! Обсудите!

Я сжимаю губы, в груди холодеет.

– Я встречусь с ним на суде, детка. Там, где мы будем делить имущество. И не раньше.

Тася смотрит на меня так, будто я чужая. Словно я сказала что-то невозможное.

– Ну конечно! – её голос ломается. – Ты же у нас стальная леди. Не совершаешь ошибок. Всё решаешь правильно. Что он сделал, мам? Носки раскидал? Посуду не помыл? Опять поговорил с тобой не так? Что?! Мам!

Каждое её слово – как плеть. Я сжимаю подушку, чтобы не сорваться.

– Закрыли тему, Тась, – мой голос звучит жёстко, но руки дрожат. – Уже всё решено.

Она замолкает, но в этой тишине слышно больше, чем в любом крике: её дыхание рваное, сердце бьётся, и мои собственные слова отдаются гулом в груди, как приговор.

– Если взрослая жизнь – это вот так, одним словом, рушить двадцать лет брака, то нихрена я не хочу быть взрослой! – кричит Тася, и голос её звенит от боли.

– Он переспал с ней, – выдыхаю я, уже не выдержав её давления. – Он сделал это.

Слова падают в тишину, как камни в воду.

Тася замолкает. Губы её дрожат, она качает головой, будто пытается стряхнуть с себя услышанное.

– Нет… нет. Папа не мог. Папа не такой.

– Ты сама говорила, – напоминаю тихо.

– Да чушь я говорила! – вскакивает она. – Он же говорил, что нет у них ничего! И я ему верю!

– Он сам признался, Тась. И Северов там был. – Голос мой срывается. – Дочь, я не смогу с ним больше… Не после такого.

Она соскальзывает по стене на пол. Колени прижимает к груди, лицо прячет в ладонях и начинает рыдать в голос. Так, как я сама не позволяю себе. Словно вытаскивает наружу мои собственные страдания, стыд, злость, унижение.

– Козлы… – сквозь слёзы шипит она. – Они все уроды и козлы!

Я опускаюсь рядом, глажу её по волосам, но она отталкивает руку.

– Не все, – пытаюсь возразить. – Наверняка есть и хорошие.

– Хорошие? – она вскидывает на меня красные, опухшие глаза. – Которые через двадцать лет поведутся на тощую жердь? Ненавижу его! А ты… ты ведь меня предупреждала! – она ударяет себя кулаком в грудь. – Ты обязана была это предотвратить! Найти её, за волосы оттаскать, киллера нанять, в конце концов!

– Если папа больше меня не любит, то новая Ксюша – это лишь вопрос времени, – глухо говорю я. – А ты прости его. Он меня разлюбил… но тебя никогда.

– Да пошли вы! – она рычит сквозь слёзы, поднимается резко, волосы падают на лицо. – Нет любви, да? Врал он.

– Кто врал, Тась? – почти кричу ей вслед. – Тася!

Но она уже не слушает. Хлопает дверью так, что звенят стёкла, выбегает во двор. Я бросаюсь к окну и вижу, как она садится в машину, захлопывает дверь. Двигатель взрывается ревом, и через секунду колёса взвизгивают по асфальту.

Глава 33.

Она уезжает. Быстро, без оглядки. Так, что мне становится страшно: за неё, за то, куда заведёт её эта боль.

А я остаюсь стоять в пустой комнате. И тишина давит сильнее любого крика.

Я сбегаю вниз, в прихожей ещё пахнет холодным утренним воздухом, с улицы тянет сыростью. Беру домашний телефон – старый, с тяжёлой трубкой, со сбившимися кнопками, но память всё ещё помнит нужный номер. Набираю клуб.

На третьем гудке отвечает Савва.

– Алло?

– Саввелий?

– Да, Дарья Александровна, – голос у него бодрый, будто и не ночь, будто он и не удивлён, что я звоню.

– Слушай… я у матери, у Ларисы. От меня только что уехала Тася, она на взводе, я волнуюсь, чтобы… – слова путаются, дыхание сбивается, сердце стучит так громко, что я сама его слышу.

– Кинете на неё точку доступа? – спокойно спрашивает он.

– У меня телефон сломался, – выдыхаю, чувствуя, как в груди растёт паника. – Боже… что же делать?

– Не переживайте, я сейчас Тагира попрошу. У него точно должна быть.

«Точно должна быть». Эти слова звучат как спасательный круг, и я только сильнее чувствую, как дрожат пальцы, сжимающие трубку.

Минут тридцать я сижу рядом с телефоном, уткнувшись в подлокотник кресла. Время тянется вязко, воздух в доме стоит тяжёлый. Я слышу каждое тиканье старых часов в коридоре, каждый шорох в трубке, будто сама жизнь замерла в ожидании.

Наконец телефон звонит снова. Я подскакиваю, хватаю трубку так резко, что чуть не роняю.

– Дарья Александровна, – голос Саввы. – С Тасей всё нормально. Я позвонил Тагиру, он её на трассе тормознул.

Я вдыхаю так резко, что в глазах темнеет.

– Они там не убьют друг друга? – спрашиваю глухо.

– Точно нет, – уверяет он.

– Спасибо за помощь, Савв. Спасибо.

Пауза. Я уже хочу повесить трубку, но он вдруг спрашивает:

– А что с вашим телефоном? Тренер нашу переписку увидел?

Я застываю. Сначала не понимаю, о чём он. А потом горячая волна вспыхивает внутри, по щекам ударяет жар. Я ведь совсем забыла. О той переписке. О Савве. О том, что он видел мою грудь.

– Не видел, – отвечаю быстро, почти огрызаясь.

– Жаль, – спокойно, почти лениво говорит он.

– Ты с ума сошёл? Что ты несёшь?

– Просто… тогда у меня был бы повод за вас побороться.

Я замираю, губы открываются, но слова не идут.

– Савва… – выдыхаю, но голос ломается. Я теряю дар речи и тут же резко опускаю трубку.

Дом снова тонет в тишине. Я сижу с колотящимся сердцем, уставившись на телефон, и думаю: дурак малолетний. Страшно даже представить, какая у нас разница в возрасте.

Остаток дня я слоняюсь по пустому дому родителей. Тишина здесь особенная – не уютная, а звенящая, давящая. Словно стены помнят шаги, голоса, а сейчас осиротели и только эхом отдают мои движения.

Вспоминаю детство. Эти же стены, те же занавески, запахи кухни. И одиночество, которое я тогда воспринимала как должное. Подруги где-то гуляли, а я часами сидела в комнате, листала книги или смотрела в окно. Тогда я думала: вырасту – и всё будет по-другому. А теперь выходит, что время вернулось вспять. Только в искажённой форме.

Принимаю душ. Вода шумит, стекает по телу, смывает остатки сна, грязь сегодняшнего дня, липкие слова Северова, его настойчивые взгляды и прикосновения. Пена уносит всё в слив, а вместе с ней уходит и чувство унижения – но ненадолго. Я думаю: если бы я и решила мстить Марку, то тоже выбрала бы кого-то молодого и красивого. Кого-то вроде Саввы. От этой мысли внутри становится жарко и мерзко одновременно.

Надежда Михайловна подаёт лёгкий ужин. Суп, салат, её фирменные пирожки – всё пахнет детством. Она говорит о своих внуках, о том, что те взяли ипотеку, смеётся над их «смелостью». Я киваю, но слушаю в пол-уха, взгляд то и дело уходит в окно. Сумерки. Тишина.

Звонок в дверь прерывает её рассказ.

– Кто? – спрашивает Надежда Михайловна, глядя в домофон.

– Курьер, – отвечает мужской голос из динамика.

Она удивлённо вскидывает брови и идёт открывать. Я почему-то нутром чувствую: это ко мне. Сердце сбивается. Может, Марк решил загладить вину – бриллиантами? Или Северов купил половину цветочного рынка? Я сама смеюсь над этой мыслью, но ожидание всё равно жжёт.

– Даш, это к вам, – зовёт экономка.

Я отодвигаю тарелку и поднимаюсь. В коридоре пахнет чужим одеколоном – свежим, с ноткой цитруса. Передо мной стоит мужчина в фирменной курьерской форме, в руках пакет. Цветов нет. И коробки с украшениями тоже.

– Добрый вечер. У вас паспорт с собой?

– Да… в сумочке. А зачем?

– Нужно для переоформления утерянной сим-карты. – Он протягивает ещё один пакет. – А это тоже вам.

Я беру. Телефон. Судя по бренду – недешёвый. Сердце замирает.

– Паспорт принесёте? – уточняет он.

Я машинально заглядываю в пакет. Новый аппарат сверкает экраном. Странно. Марк прислал?

– Мне ничего не нужно, – холодно отвечаю. – И передайте Марку Владимировичу, что телефон он может засунуть себе…

Курьер перебивает спокойно:

– Отправитель не Марк Владимирович.

– А кто? Северов? Та же история.

– Нет, – курьер опускает глаза в бланк. – У меня тут написано: Савелий.