Текст книги "Развод на спор (СИ)"

Автор книги: Любовь Попова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц)

Глава 26.1

– Конечно. Ты прям там спал?

– Ну да, в комнате отдыха.

– А Марк?

– Ну, он на диване валялся, когда я его разбудил.

– А Ксюшу… Ксюшу-то до дома довезли?

– Ну Марк довез, конечно. Я прямо отсюда к матери поехал. Она, кстати, привет тебе передаёт. Помнит тебя.

– Я тоже помню. Привет ей.

– Так, может, в гости приедешь, поздороваешься?

– Обязательно, – говорю ровно, настолько ровно, что даже внутри становится пусто.

Его дружелюбный, лёгкий тон, словно ничего не было, словно всё – в порядке, вдруг больно хрустит внутри меня, как тонкие кости под тяжестью. Как пляски на костях моей души.

Спросить?

Да разве он ответит.

А может, я всё себе накрутила.

Может, и правда – ничего не было.

Ну бухали.

Ну плавали.

Ну заснули.

ТОГДА ЗАЧЕМ СОВРАЛ?!

Из кванртиры – шаги.

Марк подходит сзади и вдруг нежно целует меня в шею.

Так неожиданно, что я вздрагиваю – и резко дёргаюсь, инстинктивно отстраняясь.

– Ты чего, малыш? О, минералочка, – радуется, и выпивает всю бутылку залпом.

Потом садится за стол, как ни в чём не бывало. Принимается за фруктовый салат.

Подмигивает мне, а я смотрю на него.

На своего любимого мужчину.

И понимаю, что не узнаю.

Словно в моей квартире – чужак.

Словно в моей жизни – посторонний, которого надо выгнать. Прямо сейчас. А лучше – убить.

– Как вкусно, – говорит он. – То, что нужно, Даш.

Я отворачиваюсь.

Смотрю в сторону кухонной стойки.

На чёртовы ножи.

И в этот момент я понимаю…

Я прекрасно понимаю тех женщин, что сидят в тюрьме из-за любви.

Понимаю, как можно взять и пырнуть двадцать раз.

Если ты любил больше жизни – значит, после предательства эта жизнь не должна существовать.

– А ты чего не ешь? – спрашивает он, и голос у него заботливый, почти весёлый. – Только не говори, что опять на диете. Твоё тело шикарно. И не сравнивай себя со всякими костлявыми малолетками.

– ЗАТКНИСЬ! Заткнись! Заткнись! – срываюсь. – ХВАТИТ ДЕЛАТЬ ВИД, ЧТО НИЧЕГО НЕ БЫЛО!Хватит делать из меня дуру!

Он вздрагивает, но быстро берёт себя в руки.

– Даш…

Я разворачиваюсь, смотрю прямо в его лицо.

Когда-то любимое.

Красивое.

А сейчас – мерзкое, пустое, уродливое.

– Истеришь на пустом месте.

– Было? – спрашиваю я тихо.

Впервые по-настоящему тихо.

И холодно.

– Что было?

Я смахиваю со стола тарелку.

С грохотом она бьётся о стену, рассыпаясь на белые осколки.

– Ксюша там была! – кричу.

Он замирает.

Потом вдруг успокаивается.

Трёт лицо рукой. Усмехается.

Как будто выдохнул.

– Ну… было разок. По пьяни. Зато теперь я точно знаю – лучше тебя никого нет.

Глава 27.

Я не шевелюсь. Даже вдохнуть толком не могу – грудь сдавило так, что кажется, ещё чуть-чуть, и рёбра просто лопнут.

Лучше бы он соврал. Лучше бы врал до последнего, отнекивался, изворачивался, хватал меня за руки, прижимал к себе и шептал в ухо самую сладкую ложь.

А потом – по-тихому уволил бы Ксению, чтобы не всплыл его обман.

Так бы поступил любящий человек. Даже не так – так бы поступил человек, который ценит отношения. Брак длиной в двадцать лет.

Но Марку плевать. Это читается в его расслабленной позе, в небрежном тоне: «Ну, было по пьяне».

И только глаза… его красивые глаза – кричат о панике.

А может, и это я себе придумала. И любовь нашу тоже придумала.

Дочь выросла, общих интересов нет, даже секс – и тот он пошёл искать на стороне.

Даже лучшая версия событий не помогает.

А может… я сама его оттолкнула? Может, можно ещё всё вернуть?

Самое страшное – я хочу в это верить. Хочу, чтобы он усмехнулся и сказал: «Шутка».

Да, будет скандал, будет битая посуда, но будем мы.

А без этого нас уже нет. «Мы» рассеялись, как пар в остывшей бане.

– Даш, это ничего не значит для меня. Завтра же я её уволю, чтобы ты не думала, что это будет продолжаться.

– Лучше уволь меня, чтобы Ксения не думала, что ты всё ещё сохнешь по своей старой кошёлке.

– Смешно, – он и правда скалит зубы, уголки губ чуть подрагивают. Ему весело. Весело, когда мой мир полыхает, словно после пожара. – Но я предпочитаю остаться со своей любимой старой кошёлкой.

– Вот только старая кошёлка больше не предпочитает тебя, – подхожу и убираю со стола свою тарелку. Не мою, не ставлю в раковину – просто выкидываю в мусорку, слыша сухой стук фарфора о пластиковые стенки.

– Ну я понял, понял, ты расстроена. Можешь сказать, что была права.

– Спасибо за разрешение.

Шагаю в сторону спальни.

Можно выгнать Марка, но он из принципа не уйдёт, а на фоне стресса может и больно сделать. Лучше самой.

Тихо. Без паники. Без слёз – хотя они застряли где-то в горле и царапают изнутри.

Открываю шкаф, достаю чемодан – тот самый, что всё ещё стоит, готовый к поездке на море.

Бросаю туда бельё, косметику, любимый фен, пару платьев, самое необходимое.

Марк входит, когда я уже складываю несколько блузок и туфли.

Я сажусь на край кровати, и захожу в телефоне на «Госуслуги», чтобы оформить развод.

Хорошо, что дочь уже взрослая, а из денег Марка мне всё равно ничего не нужно.

– Ну Даааш, ну что за спектакль. Ну прости меня. Ну сглупил. Не будешь же ты из-за такой глупости уходить из дома.

Он садится рядом, и наши бёдра соприкасаются.

Меня прям выворачивает, и я отодвигаюсь – слишком резко, слишком демонстративно.

Пожалуй, надо было просто уйти и вернуться за вещами потом.

– Это что ты делаешь?

В голове крутится: всё равно придётся через суд.

А так хотелось бы росчерком пера закрыть эту маленькую трудность.

– Даша, блять, я с тобой разговариваю.

– Блять та, кто спит с чужим мужем, – отвечаю спокойно, даже ровно, хотя внутри всё дрожит.

Он резко хватается за мой телефон и со всей силы бросает его в стену.

Треск. Экран отлетает, корпус с глухим звуком падает на пол.

– Пиздец ты, Даш. У тебя реально крыша едет, если ты из-за такой херни решила уйти от меня и на развод подать. Может тебе таблеточек каких попить.

Рука срывается. Даю звонку пощечину, от чего на щеке Марка остается алое пятно от моей ладони. Кровь отливает от лица.

– Хватит, хватит напоминать мне про больничку. Потому что я прекрасно помню благодаря кому я там оказалась. Может в этом вся проблема? Может тебе еще тогда нужно было отпустить меня, не написывать, встреч не искать. Может быть мы сделали тогда ошибку, а сейчас просто ее нужно исправить?

Глава 27.1

Шагаю из комнаты, стараясь не смотреть на него. На автомате нахожу на полке папку с документами, вытаскиваю свой паспорт и загранник. Да… будь не дела в центре помощи, я бы уехала. Села бы на первый попавшийся поезд или самолёт – и исчезла. Но сейчас… сейчас я не могу так опрометчиво поступить.

Господи, как же больно-то. Где-то под рёбрами жжёт, будто туда загнали раскалённый гвоздь. Нужно уйти. Просто уйти, пока он не видит, как мне больно.

– Ладно, – он вдруг хватает меня за плечи. Пальцы впиваются в кожу сквозь ткань, как тиски. Я дёргаюсь, но понимаю, что это бессмысленно. – Я пошутил.

Вот оно. Даже смешно. Теперь действительно смешно. – Смешно. Ха. Ха. – улыбаюсь одними губами, а внутри пустота. – Отпусти, ты делаешь мне больно.

Вырываюсь, возвращаюсь в комнату и закрываю дверь на защёлку. Она тут же содрогается от первого же стука.

– Это была тупая шутка. Дебильный спор по-пьяни! – голос Марка за дверью глухой, сдержанный… но я знаю этот тон. Он на пределе. – Даш, открой дверь!

Я не отвечаю. Собираю с пола осколки телефона, машинально пихаю их в чемодан. Пластик режет пальцы, но я даже не чувствую. Я быстро надеваю водолазку и джинсы.

– Не оправдывайся, – произношу ровно, чужим голосом, открывая дверь и встречаясь с его взглядом. Злые глаза. Такой он бывает редко… последний раз я видела этот взгляд во время боя, ещё в его молодости.

– Не стоит делать из меня дуру. Ты не переживай, я ничего у тебя не возьму.

– Да причём тут это! Я люблю тебя.

– Так любишь, что суёшь член в другую.

– Не было ничего. Позвони Ксении сама и спроси. Позвони Артемию в конце концов.

– Может, мне ещё адвоката нанять, чтобы найти остатки твоей совести в той бане? Отойди. Мы всё равно разведёмся.

Он смотрит. Секунду. Две. Взгляд темнеет, сжимается в точку.

А потом… взрывается.

Шаг – и мой чемодан уже в его руках.

– Марк! Отпусти! Марк! Перестань! – я не успеваю выдохнуть, страх стягивает внутренности. В этот момент я осознаю насколько я маленькая рядом с ним.

Марк с силой швыряет чемодан в стену. Молния трещит, вылетает зубная щётка, кружится в воздухе флакон духов. Моя футболка падает на пол, как белый флаг.

Я замираю. Стою, как вкопанная. Как девочка, загнанная в угол, которая понимает – отступать больше некуда.

– Я сказал, никакого развода не будет!

– Ты больной!

– Успокойся и послушай.

– Что слушать? Сказку о споре? – я сжимаю руки в кулаки, ногти впиваются в ладони. Я стараюсь не шевелиться. В таком состоянии Марк способен на все. Вспоминаются его слова о боксерах и их нестабильной психике. Пожалуй Тасе дейсвительно не стоит связываться с таким как Тагир.

– Это правда. Мы поспорили.

– Думаешь, я поверю в то, что сорокалетний мужик поспорил на что… Мне даже представить сложно, в чём заключался спор. Ладно, ты спорил на меня когда тебе было двадцать, но сейчас…

Глава 28.

– Даш, послушай. Я сглупил, признаю. Повёлся на слабо. Был уверен, что ебаные двадцать лет брака для тебя что-то значат. Был уверен, что ты простишь измену.

– Прощаю, дай пройти.

Я чувствую, как внутри всё холодеет. Не потому что простила, а потому что слышу – он говорит об этом, как о чём-то будничном. Как о сломанной чашке.

– Ты не поняла. Мы реально поспорили. Как пацаны.

– Наверное, всё-таки двадцать лет не прошли даром, если я просто хочу уйти от тебя, а не вешаться.

– Хватит!

– Это тебе хватит! Зачем ты переобуваешься? Будь мужиком! Ты же уже признался.

Он злится, но в этой злости нет раскаяния. Только желание переубедить, заткнуть меня.

– Слушай, да послушай. Сейчас мы наберём Артемия, он всё подтвердит. А потом ещё позвоним Ксении – и она тоже скажет.

Я сижу, стараясь даже не шевельнуться, будто любое движение может спровоцировать новый виток его ярости. Слышу, как он вбивает номер, и в комнате становится тесно от напряжения.

– Тем, скажи Даше про спор. Скажи, что у меня с Ксенией ничего не было, – он включает громкую связь, и его голос звучит особенно твёрдо, почти вызывающе.

На другом конце тянется пауза. Артемий, кажется, мнётся, пытаясь понять, что за странные требования. Потом, будто загипнотизированный, произносит:

– Говорю, что с Ксенией у тебя ничего не было.

Отлично. Ну так и я могу сказать.

– Тем, расскажи про спор.

– Да что рассказывать? Что у вас там происходит?

– Тем, забери меня. Марк не в себе.

– Какого… Был спор? – рявкает Марк в трубку.

– Был, – спокойно отвечает Артемий.

И от этого слова, короткого и холодного, внутри меня всё падает. Отлично. Лучше бы он просто изменил. Потому что спор двух взрослых мужиков – выглядит ещё хуже. Это уже не предательство в порыве страсти. Это осознанная, циничная игра.

– Ксения потом пришла. Мы с ней поговорили, и она уехала.

– Я не знаю, о чём вы говорили, я же спать ушёл. Извини, но врать Даше я просто не имею права.

– Ублюдок! – Марк срывается, и глухой щелчок отключения связи режет уши.

Я обнимаю себя руками, прижимаю ладони к плечам так сильно, что ноют мышцы. Внутри пусто и холодно, как в неотапливаемой комнате.

– Даш, всё не так.

– Да, всё не так, Марк. Дай мне уйти. Просто уйти. Тебе надо успокоиться, потом мы поговорим, – я делаю попытку подняться, но он толкает меня обратно, и спина упирается в жёсткий край дивана.

– Тебе вообще похеру? Ты ведёшь себя так, словно ждала этого. Словно давно планировала уйти от меня.

– Ну да, я же сама заставила тебя поспорить на себя, и член твой в Ксению я сама засунула.

– А может, ты просто ждала удобного момента, чтобы свалить к своей юношеской любви? Или думаешь, я не помню, как вы ходили с ним парой весь первый курс?

– Очень удобная позиция, конечно. Раз ты изменил, значит, и я шлюха. Как твоя Ксюшенька?

– Я же сказал, не было ничего. Позвони Ксении, – он шагает на меня, и в его лице, в каждом движении – угроза. Настолько явная, что меня начинает бить дрожь, словно от ледяного ветра.

– Да не буду я никому звонить, Марк! Ты меня пугаешь, пугаешь, пойми… – слова рвутся всхлипами, и слёзы, наконец, прорываются, катятся по щекам, падают на руки.

Марк вдруг опускается на колени, обхватывает меня, утыкается лицом в бёдра так, что чувствую его дыхание через ткань.

– Даш, я же люблю тебя. Я не смогу без тебя.

А я сижу, застыв, с его руками на мне, и думаю, что любовь, которая доводит до такого, уже не спасает. Она душит.

Меня трясёт. Руки тянутся к его волосам сами, как к магниту – таким знакомым, родным, тёплым. Ещё миг – и я бы коснулась, но воспоминание о боли, выжигающей меня изнутри, обрывает движение. Эта боль глушит всё, даже дыхание.

Раздаётся звонок в дверь. Марк поворачивает голову, и его лицо меняется – настораживается, хмурится. Я пытаюсь встать, но он перехватывает моё движение, удерживает.

Смотрит на меня волком – хищно, напряжённо, словно знает, кто стоит за дверью.

– Сиди. Я сам открою. Ты никуда не уйдёшь, пока мы всё не обсудим.

Я сглатываю, киваю, но внутри желание закричать «помогите» распирает грудь. Страх душит, вязнет в горле, не давая выдохнуть.

Из коридора доносится шум – резкий, рваный, как треск сломанной мебели. Голоса. Марк орёт, а другой голос – узнаваемый, спокойный, но с металлóм – Артемий.

Минуту слышны удары, возня, звон разбитого стекла. Потом в комнату входит Артемий. Губа разбита, воротник рубашки порван, в глазах злость и решимость.

Он окидывает взглядом обстановку, забирает с кресла мою сумку, а меня берёт за руку.

– Сейчас нам лучше уйти, ты же понимаешь.

Я не спорю. Я и говорить устала – слова будто застряли в груди. Но когда замечаю, что Марк лежит лицом в пол, а его держат трое, сердце падает в пятки.

Это я допустила? Это я виновата?

– Попробуй только её увести – я тебя голыми руками…

– А вот это уже угроза представителю власти. Ты бы поаккуратнее, – голос Артемия обрывает Марка.

– Даша! – он рвёт моё имя, как будто оно способно всё исправить. – Не было ничего, верь мне!

Но я не двигаюсь сама – ноги словно налились свинцом. Вся сцена кажется дешёвым боевиком, только запах крови и пота слишком настоящий.

Мы выходим на улицу. Свежий воздух оказывается не спасением, а тяжёлой пеленой – густой, душной, липкой. Я вырываю руку из ладони Артемия, падаю на колени, и меня выворачивает.

Слёзы душат. Ком в горле распух, мешает дышать.

До чего мы докатились? Как всё это произошло?

Боже, как же хочется отмотать назад. Вернуться в тот момент, где можно было услышать сладкую ложь и поверить ей.

– Скажи им… чтобы отпустили, – мой голос хриплый, едва слышный.

– Даша, это плохая идея.

– Он мой муж! Да и тебе не нужны скандалы.

Артемий тихо ругается, но достаёт телефон, набирает кого-то. Через минуту, пока мы садимся в машину, его люди уже внизу.

Я откидываюсь на кресло, закрываю глаза, пытаясь принять новую, чужую реальность.

И вдруг – хруст. Стекло со стороны Артемия взрывается осколками. Я вскрикиваю, зажимая уши и зажмуриваясь.

– Это всё ты! Ты это с нами сделал?! Ждал удобного момента! – Марк кричит, вырываясь.

– Ты сам всё сделал. А теперь ещё и сядешь, придурок, – отвечает Артемий, а я качаю головой, стараясь больше не слушать и не слышать. Закрываюсь в себе, желая оказаться возле океана, в том моменте, когда у нас еще не было столько денег, но было счастье.

Крик «Даша» рвёт воздух и бьёт по моим барабанным перепонкам ещё долго, даже когда машина уже отъезжает.

***

Промики:

Беременна от сына президента

pCyHZSPg

Свадьба, в плену любви

pM5k4FzV Сделаю тебя любимой

eAZxZdvH

Жестокий муж

wkYYkad

Глава 29. Марк

Позвонить дают только на третьи сутки.

Три бесконечных дня, за которые я успел пару раз влезть в драку, просто чтобы выместить то зло, что копилось внутри и сжигало меня изнутри, как кислотой. Каждый час в этой вонючей камере растягивался до вечности, и, наверное, именно драка была единственным способом доказать себе, что я ещё живой, что меня не сломали.

Когда наконец разрешили звонок, пальцы дрожали, хоть я и старался держать их спокойно. Звоню Роме, зятю. Голос его в трубке спокойный, но я слышу, как напрягся, когда я коротко, без лишних подробностей, объяснил, где нахожусь и что меня нужно вытаскивать.

Он пришёл с адвокатом, и всё завертелось быстро, слишком быстро даже для моих ожиданий. Бумаги, подписи, мрачные взгляды. И вот уже я стою на улице. Втягиваю носом свежий воздух, который обрушивается на меня, как удар. Он пьянит, кружит голову, и в то же время раздражает, потому что слишком свободный – а я ещё не верю, что снова могу дышать им без решётки перед глазами.

Рома стоит рядом, курит, что с ним бывает редко и молчит дольше, чем обычно. Я жду.

– Ты выяснил? – спрашиваю наконец. Голос мой сиплый, как будто эти трое суток я не говорил ни слова. Как только я дозвонился, попросил выяснить где сейчас Даша. Где живет, с кем блять.

– Телефоны все отключены, – отвечает он, смахивая пепел, – Тася говорить с тобой не желает. Живут они у Ларисы.

Сжимаюсь внутри. Ну хоть не у этого ублюдка и на том спасибо.

– Заебись, – выдыхаю сквозь зубы. – Поехали тогда к свекровушке.

– Я бы не советовал, – влезает адвокат. – До суда вам запрещено приближаться к Северову или Дарье.

– Суд все – таки будет?

– Суд по разводу. Без этого в наше время даже мэру вас не развести, – усмехается Алексей Владиславович и коротко кивнув, садится в свой бентли.

– Давай я тебя к нам отвезу, – предлагает Рома, бросив на меня взгляд поверх его машины. – Аня на гастролях, а ты мне спокойно расскажешь, что всё-таки произошло. Я ведь почему-то был уверен, что у вас вообще не бывает разногласий. Накопилось?

– Вроде того, – сажусь на пассажирское и откидываюсь на кресло, закрываю глаза. Темнота за веками только подкидывает образы. Перед глазами сразу Даша – испуганная, маленькая, сжимающая себя за плечи, будто пытается спрятаться в собственных руках.

Сердце сжимается до боли. Я резко бьюсь затылком о спинку сиденья, словно этот удар способен вернуть время назад, стереть то, что уже случилось. Глупость, но мне хочется хотя бы физической боли, потому что душевную терпеть невозможно.

– Мне нужно поговорить с ней, – говорю глухо. Скорее себе, чем этой компании пиджаков.

Телефон возвращают мне разряженный, но я в машине подключаю к сети – он оживает, экран вспыхивает десятками непрочитанных уведомлений. Смотрю: три десятка пропущенных. И ни одного от Даши. Ни одного от Таси. Как будто они вычеркнули меня за эти трое суток. Как будто меня и не было.

Как интересно Тасе всё это преподнесли. В какой упаковке подали? Виноватый, опасный, предатель. Конечно, легче отвернуться. Легче не слушать.

Пальцем пролистываю экран. Несколько пропущенных от бухгалтера клуба.

– Да, Галь, звонила?

– Ой, Марк Владимирович! Где же вы пропали! У нас тут налоговая рыщет, говорит, что налог за помещение не платился несколько лет.

Ерунда. Хотя этим Северов занимался.

– Не паникуйте там Галь, все решим.

– Вас Ксения потеряла. Где вы были?

– Неподалёку, – говорю и бросаю трубку. Ксения не виновата ни в чем, но видеть ее и слышать совсем не хочется. – А поехали-ка к мэру. Очень хочу посмотреть ему в глаза.

– Ты и так от шага до угрозы смерти, – Рома хмурится, не отрывая взгляда от дороги. – А это до пяти лет лишения. Думаю, вернуть жену на зоне будет крайне проблематично.

Сжимаю кулаки так, что хрустят костяшки. В груди поднимается крик, хочется рвать, ломать, снова врезать кому-то в лицо, лишь бы не чувствовать эту пустоту под рёбрами. Но я молчу. Просто открываю дверцу и сажусь в машину.

Домой возвращаться не хочется. Там пустота. Там холод. И внутри – такой же холод, только он не рассеивается, а нарастает, расползается по венам

Сжимаю кулаки так, что хрустят костяшки. В груди поднимается крик, хочется рвать, ломать, снова врезать кому-то в лицо, лишь бы не чувствовать эту пустоту под рёбрами. Но я молчу. Просто открываю дверцу и сажусь в машину.

Домой возвращаться не хочется. Там пустота. Там холод. И внутри – такой же холод, только он не рассеивается, а нарастает, расползается по венам.

Я почти не замечаю дороги, не чувствую, как колёса жуют асфальт. Всё словно в тумане, пока мы не доезжаем до жилого комплекса, где живут «Сладенькие». Да хоть чёрт с ним, плевать, где я буду есть и спать. Мне нужно только одно – смыть с себя всё это. Отмыться от трёхдневной грязи, от липкого запаха тюрьмы, от чужих рук, от собственной злости.

Долго стою под душем. Горячие струи обжигают кожу, сбивают дыхание, но мне мало. Я снова и снова подставляю лицо и плечи под воду, будто она способна смыть гнев и вину. Но они сидят глубже – под кожей, в крови, в костях. Не растворяются.

Я дебил. Меня опять развели, как последнего лоха.

Она же просила уволить её. Просила прямо, по-хорошему. А я что? Гордость во мне взыграла, херова величина. «Никто мной командовать не будет!» – и вот результат.

Бью кулаком в кафель, и на белой плитке остаётся кровавый след. Новая ссадина на костяшках – добавка к тем, что уже превратили руки в сплошное мясо. Всё тело в синяках, плечо саднит от заточки, которой меня ткнули, но я не чувствую этой боли. Она глухая, фоновая.

Потому что нет боли сильнее, чем осознание, что сам всё просрал. Сам.

Долго стою под душем. Горячие струи обжигают кожу, сбивают дыхание, но мне мало. Я снова и снова подставляю лицо и плечи под воду, будто она способна смыть гнев и вину. Но они сидят глубже – под кожей, в крови, в костях. Не растворяются.

Я дебил. Меня опять развели, как последнего лоха.

Она же просила уволить её. Просила прямо, по-хорошему. А я что? Гордость во мне взыграла, херова величина. «Никто мной командовать не будет!» – и вот результат.

Бью кулаком в кафель, и на белой плитке остаётся кровавый след. Новая садина на костяшках – добавка к тем, что уже превратили руки в сплошное мясо. Всё тело в синяках, плечо саднит от заточки, которой меня ткнули, но я не чувствую этой боли. Она глухая, фоновая.

Потому что нет боли сильнее, чем осознание, что сам всё просрал. Сам.

Вода перестаёт быть горячей – становится чуть прохладной, но я всё равно стою. Лоб упирается в плитку, дыхание сбивается, капли стекают по лицу, словно слёзы, которых я не могу себе позволить.

Наконец поворачиваю кран. Тишина. Только собственное сердцебиение гулко стучит в висках.

Выхожу из душа. Полотенце прилипает к телу, но я почти не ощущаю ткани. В зеркале мутное отражение: лицо, будто постарело на десяток лет. Тёмные круги под глазами, щетина, взгляд – пустой. Ни силы, ни ярости сейчас не видно, только усталость.

Я сажусь на край кровати в гостевой комнате и какое-то время просто смотрю в пол. Белый кафель, белая стена, белые простыни – всё белое, но внутри меня только чернота.

Но постепенно, медленно, как холодный огонь, внутри проступает другое чувство. Решимость. Не вспышка – не та ярость, что заставляет ломать стены и бить людей, а тяжёлая, вязкая необходимость. Я понимаю: действовать придётся. Не ждать, не умолять, не надеяться, что всё рассосётся само.

Я сам всё просрал. Но пусть Холодов не думает, что я так просто сдамся.

Выхожу из комнаты с интересом рассматривая квартиру Сладеньких. От таких людей ожидаешь чего угодно, но только не живых цветов по всем стенам и точно не собственной роже на одном из фото.

– Что? – Рома наливает нам водки, а я пожимаю плечами.

– Ожидал увидеть кучу фотографий самой Ани. Ну знаешь, как в сериалах, когда заходишь в квартиру актрисы на тебя смотрят ее лицо с каждой свободной стены.

Рома усмехается, качает головой.

– Аня никогда не была из тех, кто любуется собой. Она бы незадумываясь отказалась от театра, если бы пришлось выбирать.

– Да, я помню, как ты ее в Париж отправить хотел, а она осталась.

– И такое было. У нас всякое было.

– А измены? – беру стопку и опрокидываю в себя залпом. Рома делает так же. Закусывает свежим огурцом, внимательно за мной наблюдая.

– Ты Дашке изменил?

– А ты никогда Ане не изменял, – взрываюсь моментально. – Так блять святой. Ты всегда был таким. Святой Рома, готовый в любой момент оказать всем поддержку. Тебя самого не тошнит от собственной правильности?

Рома спокойно наливает новую порцию, пододвигает ко мне огурцы.

– Ты поэтому всегда помощи искал у чужих, а не у меня. Потому что я дохуя правильный?

– Ты и так мне универ оплатил.

– Универ, который ты так и не закончил. Марк, нет правильных людей. Если человек слишком хороший, значит он отлично умеет скрывать свое дерьмо. Как ваш этот друг Артемий. Никогда он мне не нравился. Хотя в политике другим и не место. Скользкие, изворотливые, умеющие пустить пыль в глаза. Я изменял Ане, правда всего однажды. Она тоже тогда ушла от меня. Три года врозь. Возвращал шантажом. Сказал, что вылечу вашу мать, только если она вернётся ко мне.

– Что? – встаю. Я не знал этого. – Как ты…

– Ну вот, теперь ты меня ненавидишь.

– И как она живет с тобой после такого.

– У женщин есть удивительное качество забывать плохое, Марк. Но чтобы она забыла, нужно чем – то заменить эти воспоминания. Только ты так и не ответил на вопрос. Ты изменил Даше?

– Тебя словно это удивляет.

– Да, – опрокидывает он стопку, и я следую его примеру, чувствуя, как горечь греет, но нихрена не согревает.

– Почему?

– Я редко вижу, чтобы кто – то был так одержим собственной женой и не мог оторваться от нее даже на ночь. Хотя сколько раз я звал тебя и на рыбалку, и на охоту и каждый раз слышал, Даша не поедет, я тоже. А у меня как ты понимаешь, тоже не слишком много друзей.

Ну пиздец, теперь я себя ещё и перед Ромой чувствую виноватым.

– Ну так что? Было? – спрашивает он и наливает водки снова. Водка – это отлично. Нажраться и забыть все то, что произошло в ту ночь, словно можно стереть это из памяти.