Текст книги "Развод на спор (СИ)"

Автор книги: Любовь Попова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 26 страниц)

Глава 42.

– И куда ты собрался? – рявкает Северов мне в спину, а я зачем – то включаю диктофон на телефоне. Наверное, потому что теперь Даше только так можно доказать, что не один я ублюдок на ее пути. – Я забираю свою долю из твоего бизнеса. Бабки мне завтра перекинешь.

– Тогда и сына своего забирай. От него слишком много проблем.

– Твоей проблемой может стать его интерес к твоей жене.

– Вот сейчас не понял. Ты мне тут втирал, что у вас чуть ли не свадьба завтра.

– Одно другому не мешает. Дашка твоя в разнос пошла, как я понимаю. Решила так сказать наверстать упущенное с тобой за двадцать лет жизни.

Не выдерживаю, поворачиваюсь к Северову, шагаю на него и бью в челюсть.

Тут же поднимаю руки, когда охранники пытаются меня скрутить.

– Все, все пацаны, ухожу. Знаешь почему ты никогда не станешь президентом, Тема.

– Просвяти.

– Потому что никого не уважаешь. Даже ту, кого ждал столько лет.

Глава

– Что будешь делать? – спрашивает Рома, когда я ему звоню и обрисовываю ситуацию.

– Надо выяснить, куда девчонки отправились. Я могу понять – природа там, снятие стресса, но ни одна из них палатку не поставит. Ещё наткнутся на каких-нибудь уродов.

– Согласен, – отвечает он. – Сейчас Настя с Тасей свяжется, выяснит. А что с бизнесом делать будешь? Ты же помнишь, я готов помочь.

– Не хочу в это вас втягивать. Ко мне как-то приходил Айдар Хасанов. Предлагал выкупить клуб и бойцов.

– Не понимаю, тебе это зачем?

– Ну я же мирный Ром. Со мной договориться можно, а вот как Северов будет с Хасановым договариваться – будет интересно. А я тренером останусь. Или вообще в медицинский пойду.

– Смешно, Марк. Смешно. Ты нехило так подставишь Северова. Ему не простят связи с криминалом.

– А именно это мне и нужно. Всё, жду инфы насчёт девчонок, да пойду рюкзак собирать.

Он отключается, а я тут же звоню нашему бухгалтеру.

– Марк Владимирович, я уже начала волноваться. Проверка кончилась, ничего не нашли.

– Да я и не сомневался в тебе. У нас бои всё равно нигде не зафиксированы. У меня просьба к тебе. У меня на столе записная книжка, там телефон Рустама Хасанова, можешь найти?

– Да, конечно, найду, скину.

– И ещё… Ксении пока ничего не говори. Поняла?

– Поняла, Марк Владимирович. А вы когда появитесь? У нас бой в эту пятницу. Ребята волнуются.

– Пусть Тагир их подготовит, он знает, что делать. А я пока с личным разберусь. Скажи всем, что я заболел.

– Хорошо, как скажете. Номер скину.

Я сбрасываю вызов, кидаю телефон на сиденье и завожу двигатель.

Мотор взревел так, будто тоже злится вместе со мной.

– Прости Дашка, не стать тебе женой президента. И даже невесткой его не стать. Савва сука.

Выруливаю на трассу, резко жму на газ. Колёса визжат по асфальту, стрелка спидометра взлетает. Воздух из приоткрытого окна хлещет в лицо, вырываясь из салона вместе с моим бешеным дыханием.

В голове рой мыслей, они шумят громче двигателя.

Девчонки, поход, палатка. Чёрт, да кто из них вообще умеет костёр разжечь? Что они будут делать, если нарвутся на ублюдков похлеще Северова?

Руки сами сжимают руль так, что суставы белеют. Я давлю на педаль ещё сильнее, обгоняю колонну фур. Клаксоны гудят, но мне плевать. Пусть хоть весь мир сигналит – у меня цель.

Телефон на сиденье снова вибрирует. Одним глазом скосил взгляд: сообщение от Ромы. «Настя связалась с Тасей. Всё ок, они реально в поход пошли. Координаты у тебя».

Я переключаю передачу, машина рычит и несётся ещё быстрее. Каждая кочка, каждый поворот – и я будто ещё сильнее разгоняю свою злость.

Вскоре на моем телефоне номер Хасанова. Человека, который может очень поднасрать Северову. Человек, которого Северов очень боится.

Дома я быстро собираю рюкзак, достаю из гаража своего зверя и с ревом еду в сторону Шаховского, куда умчались Даша с Тасей. Главное, что Северов пока не знает куда.

Резко ухожу в правый ряд, подрезая машину. В зеркале дальнего вида мелькают встревоженные лица водителей, но я не чувствую опасности, только бешеный адреналин и желание все исправить. Но чтобы все исправить, вернуть на свои места нужно убрать с ринга соперника.

В этот момент в голове мелькает слова Северова насчет своего сына. Зачем это Савве? Потому что ему действительно понравилась Даша или потому что он просто хочет насолить своему отцу, прекрасно зная о его планах на Дашу. А она сама? Могла ли пуститься в разнос или это опять попытка очернить другого, что для Северова закономерно.

А я… А что буду делать я, если Даша уже успела отомстить мне с одним и с другим?

Глава 43. Дарья Александровна

Дорога сначала кажется бесконечной лентой свободы. Асфальт гладкий, как новая тетрадь, по краям – вспухшие от зелени поля, редкие коровы, ленты берёз. Солнце встаёт всё выше, пробивается через лобовое, тёплыми пятнами ложится на мои руки. В машине пахнет яблочными пластинками, одеколоном Таси и чем-то сладким, что Тома тайком жует с самого утра.

– Мама, смотри! – Тася высовывает телефон, на экране – карта с зелёными пятнами. – Если мы свернём с трассы раньше, попадём к воде. Там песчаная коса.

– Сначала доедем до стоянки, – говорю, но улыбаюсь. Они обе волнуются, как на кануне экзамена: то окна открой, то музыку потише, то «когда уже будет лес».

Мы смеёмся. У нас ничего не болит, никто не звонит, никто ничего не требует. Я ловлю себя на том, что дышу глубже, чем обычно. Легкие будто расправились. Ни Марка с его «я всё исправлю», ни Северова со скользкими обещаниями, ни Саввы с этими слишком уверенными глазами. Только дорога, девочки, и впереди – мы сами.

Стоянка объявляется внезапно: просека, деревянный щит «Осторожно! Клещи», ещё один – с правилами. Дальше – низина, тёмный лес и широкая поляна, пересечённая следами шин. Тишина плотная, с птичьими вскриками где-то вверху.

– Ну всё! – Тася хлопает в ладоши. – Давайте тащить наше имущество.

Наше «имущество» – два рюкзака, сумка с едой, свёрток с палаткой, пенки, плед. Мы складываем всё на траву. Трава пахнет сладко и влажно, как детское лето в деревне, и на секунду мне кажется, что я обратно – маленькая, в ситцевом платье, и передо мной целый день.

Сумки тянут вниз к земле, ручки врезаются в ладони, а плечи ноют от тяжести рюкзаков. Мы идём по тропе, и кажется, что она никогда не кончится – только корни, валежник да земля, усыпанная шишками. Травы по бокам выше колена, запахи густые: смола, хвоя, немного сырости.

Тома то и дело оглядывается – её глаза жадно цепляют каждую деталь. Для неё это тоже лечение, возможность самой контролировать каждый свой шаг: еловые лапы, под которыми темнеет мох, паутина, переливающаяся в лучах, как тонкая нить серебра, птичья трель где-то сверху. Но лес кажется ей бесконечным, сплошным, без просвета.

– Тут везде лес, – наконец говорит она шёпотом, словно боится спугнуть его.

– А ты думала, тут парк с асфальтом? – улыбается Тася и вытирает пот со лба.

На пути попадаются таблички. «Берегите природу», «Осторожно, клещи», «Не оставляйте мусор». Мы читаем их вслух, как школьницы, хихикаем, хотя ноги уже тянут вниз, а спина ломит.

Наконец, впереди слышится шум. Сначала слабый, будто ветер играет в ветках. Потом громче, гуще – будто сердце бьётся где-то в земле. Выходим к водопаду.

Вода рвётся вниз по камням, белая, вспененная, грохочет так, что заглушает мысли. Мы становимся ближе, в лицо летят капли – холодные, живые. Тася достаёт телефон, мы фотографируемся: сначала вдвоем, потом по отдельности, потом дурашливо, высунув языки. Тома улыбается пока нас фотографирует – впервые по-настоящему широко, и в этот миг я понимаю, что стоило тащить эти чёртовы сумки.

Но дорога продолжается вверх. Тропа становится круче, каждый шаг отдаётся в икрах. Ноги напрягаются, мышцы горят, дыхание сбивается. Солнце постепенно катится к закату, и тени становятся длиннее, холоднее.

Мы останавливаемся на небольшой площадке, садимся прямо на траву. Сумки валяются рядом, мы достаём воду, бутерброды, яблоки. Едим молча, жадно, и только потом, когда жажда утолена, а в желудке чуть потеплело, Тася тянется к небу:

– Как же красиво… Но мы зря так долго собирались. Нужно уже останавливаться.

Я киваю. Мы переглядываемся, и в этом взгляде всё ясно: дальше идти бессмысленно. Надо ставить палатку. Пока не стемнело окончательно.

– Палатку я умею, – самоуверенно заявляет Тася и распарывает чехол.

Изнутри, словно пружины, выскакивают дуги, колышки, тросики, ткань. Всё это рассыпается по траве, как детали гигантского конструктора. Тася опускается на колени и принимается за дело.

– Стойте, не мешайте, – отмахивается она.

Мы с Томой послушно отходим в сторону, стоим кругом, будто на каком-то странном обряде, и наблюдаем, как уверенность Таси тает прямо на глазах.

Ткань мягко распластывается на земле, дуги, длинные и упругие, выскальзывают из рук и, словно живые змеи, бьют её по пальцам. Она ругается, шипит, пробует снова.

– Нет, подожди, – вмешиваюсь я, присаживаясь рядом. – Сначала вот эти карманы… вот сюда дуги. Потом крест-накрест.

– Ага, щас, – ворчит Тася, и одна из дуг в ответ едва не прилетает ей в лицо.

Тома смотрит то на нас, то на кучу не поддающихся деталей и тихо смеётся, прикрывая рот ладонью.

– Может, это заколдованная палатка? – предполагает она. – Типа из «Гарри Поттера»… без волшебной палочки не собирается.

Мы переглядываемся, и, как назло, именно в этот момент небо гремит. Глухо, протяжно, словно кто-то перекатывает по своду огромные каменные валуны.

Тася поднимает голову.

– Охренеть. Только этого не хватало, – она хватается за телефон, но связи тут нет. – Капеец!

Я ощущаю, как в воздухе становится влажнее, гуще. Где-то на горизонте уже тянутся тяжёлые тучи, и в сердце неприятно ёкает: мы заигрались. Пока пытались изобразить туристок, время ушло. А теперь лес собирается показать нам, кто здесь хозяйка.

– Давайте быстрее, – говорю, хватая одну из дуг. – Пока не ливануло.

Но пальцы дрожат, и я понимаю: быстрее не получится. Мы даже не знаем, с какой стороны подступиться к этому чёртову шатру.

И гром снова перекатывается по небу – ближе.

Мы наконец бросаем палатку, признавая поражение. Дуги и ткань лежат на траве как побеждённые солдаты, и от этого только злее становится.

– Ладно, – бурчит Тася, отряхивая руки. – Зато костёр я точносмогу.

Мы собираем сухие ветки, щепки, даже бересту с коры соскабливаем. Складываем всё в кучку. Тася щёлкает зажигалкой.

Пламя вспыхивает, дрожит… и тут же гаснет. Ветер будто нарочно дует сильнее.

– Да твою ж мать! – злится Тася, снова щёлкает, снова прикрывает ладонями. Едва костёр начинает оживать, его снова срывает холодный порыв.

Я пробую сама, нагибаюсь ближе, дую осторожно, будто уговариваю огонь. Пламя поднимается – и тут же тухнет, оставляя только дым и запах палёной бересты.

Тома молча жмётся к нам, обхватив себя руками. На её лице – страх, которого она даже не пытается скрыть.

– Может, ну его? – Тася нервничает всё сильнее, уже почти визжит. – Мама, давай домой! Честно, я не выдержу тут ночь!

Я поднимаю глаза на небо. Тучи уже совсем чёрные, и через секунду первые капли падают на лицо – холодные, крупные.

– Поздно, – отвечаю, сдерживая раздражение. – Мы по лесу ночью не пойдём. Тут хоть площадка ровная, не заблудимся.

И в ту же минуту дождь хлещет всерьёз. Густой, тяжёлый, как будто небо решило нас добить. Ветки мгновенно становятся скользкими, трава липнет к ногам, вся наша гора кострового материала намокает за считаные секунды.

– Чёрт, чёрт, чёрт! – Тася подпрыгивает на месте, сжимая плечи. – Я так простужусь!

– Сюда, – говорю, хватаю за руку Тому, другой подбираю тент от палатки. Мы втроём сворачиваемся клубком, накрываемся тканью, прижимаясь друг к другу.

Под нами холодная трава, сверху барабанит дождь, ветер рвёт края тента. Но под ним всё же чуть теплее. Мы сидим, вжавшись друг в друга, и впервые за весь день нам нечего сказать. Только дыхание, шум дождя и холод, который пробирает до костей.

Ночь придётся переждать здесь.

***

Просыпаюсь от тепла. Оно разливается по коже мягко, как будто кто-то подбросил в нашу импровизированную «пещеру» одеяло. Сначала думаю, что приснилось. Холод и дождь должны были оставить нас дрожащими, больными. Но в палатке сухо, воздух уже не ледяной.

Я осторожно высовываюсь наружу – и вижу костёр. Настоящий, яркий, живой. От него идёт ровное, сильное тепло, и пламя отбрасывает золотые отблески на мокрую траву и деревья.

А у костра – Марк. Сидит на корточках, подбрасывает ветки в огонь. Лицо освещено неровным светом, то скрывается в тени, то вспыхивает, как в кадре старой киноплёнки.

Я с трудом могу поверить, что вижу его вживую. Может, это горячка от простуды, которую я легко могла подхватить. Может, сон. Но пламя трещит слишком реально.

– Что ты тут делаешь? – шепчу, сама удивляясь, как тихо прозвучал голос.

Он оборачивается, на лице лёгкая усмешка.

– Ну, судя по всему, спасаю вам жизнь. Как ты вообще могла согласиться на эту авантюру? Ты же ни разу в походе не была. Со мной – тоже.

– Ты и не хотел, чтобы ездила, – отвечаю глухо. – Зачем тебе жена, ничего не знающая о кострах и палатках? Буду ныть, жаловаться, проситься домой.

– Ну и что, – пожимает плечами. – Я же много раз предлагал.

– И каждый раз молился, чтобы я отказалась.

– Не каждый, – говорит он и кидает ветку в костёр. Огонь вспыхивает, а я отворачиваюсь. Не могу смотреть на мужа. Не могу разговаривать с тем, кто так легко меня предал.

– Спасибо за помощь. Но тебе лучше уехать.

– А кто-то должен приехать вместо меня?

– Нет. Просто Ксения тебя ждёт. Не хочется разочаровать девочку, которая так долго добивалась твоего внимания.

Он резко поднимает глаза. В них нет ни насмешки, ни злости.

– У меня ничего с ней не было. Кроме пьяного поцелуя. И я никуда не уйду. Хочешь – игнорируй меня, но одних я вас тут не оставлю.

Костёр трещит, искры поднимаются к небу. А я сижу, слушаю его слова и чувствую, что удивляюсь уже не теплу от огня, а его голосу – такому уверенно-спокойному, как будто все эти дожди и ссоры были где-то далеко.

Глава 44.

– Ну, думаю, после твоего появления нам вряд ли захочется здесь оставаться, – выдыхаю я, чувствуя, как в горле пересохло. Вылезаю, садясь рядом с костром, чувствую, как кожа покрывается мурашкам от взгляда Марка. Я поднимаю голову вверх, наблюдая как искры пламени улетают к звездам, точно так же как наши с Марком годы. Наверное, все это давно назревало, а Ксения просто дала нужный толчок. Еще бы любить так же быстро перестать… Выключить это болезненное чувство, от которого в груди тяжело. – Так что вернёмся в город и разведёмся… как нормальные люди.

Марк фыркает. В темноте его глаза блестят, словно угли в костре.

– Нормальные люди сначала говорят, – отвечает он, и от этого «говорят» меня передёргивает.

– Ты хочешь поговорить? – я усмехаюсь, но голос предательски дрожит. – Давай поговорим. Поговорим о том, как даже спустя двадцать лет ты споришь на меня. Как рассказываешь о наших отношениях, будто это анекдот для друзей. Как хвалишься, что у тебя настолько всемогущий член, что я прощу тебе любой залёт. – Я делаю паузу, смотрю прямо на него. – И это я ещё молчу про баню с Ксенией. Которую ты, кстати, до сих пор не уволил.

Он резко оборачивается ко мне. В свете костра его лицо тёмное, жёсткое.

– Да не было у меня с ней ничего! – рявкает он, но голос неуверенный, как будто оправдывается не передо мной, а перед самим собой. – Да, хотел. Но потом о тебе вспомнил. И остановился.

Костёр трещит. Искры срываются вверх и тут же гаснут в ночи. Я обхватываю колени руками, вдавливаю подбородок в ткань брюк. Держусь, чтобы не заплакать. Молчание между нами становится тяжелее дождя, тяжелее этой сырой ночи.

Я опускаю глаза в огонь. Смотрю, как языки пламени облизывают сырые ветки, как они упорно борются, вырываются, чтобы согреть нас. И думаю: я ведь тоже так боролась. Двадцать лет. За него. За нас. За то, чтобы хоть раз он увидел во мне не привычку, не часть мебели, а человека. Женщину.

– Знаешь, Марк… – голос мой звучит тихо, чуждо. – Уже не важно, было у тебя с ней или нет. Не важно, что ты скажешь. Важно другое. – Я делаю вдох, и слова словно сами рвутся наружу. – Я стала зависима. От тебя. От твоего голоса. От твоих решений. От твоего настроения. Я устала жить так. Устала кому-то подчиняться.

Он хмыкает, будто не слышит боли в моём голосе, будто всё это – пустяк. Подбрасывает в костёр ещё ветку, и огонь вспыхивает ярче.

– А может, ты просто погулять хочешь? – бросает он, и слова его режут, как нож. – Селишься у Северова, катаешься с Бергером. Устала быть замужней женщиной. Не ожидал, что одна проблема и ты резко дашь заднюю, словно и не было двадцати лет. Всего, что мы пережили.

Я застываю. Слышу его, и меня словно ударили в живот. Гнев поднимается, смешиваясь с бессилием. Как будто всё, что я сейчас пыталась сказать, он свёл к банальной измене.

Внутри меня клокочет: обида, злость, отчаяние. Хочется кричать, бить, ломать. Но я только смотрю на него, и в голове гремит одна мысль: он всё равно никогда не поймёт.

Я открываю рот, готовая возмутиться, оправдаться, крикнуть, что он ничего не понимает. Что всё сложнее, чем его примитивные подозрения. Но возмущение настолько сильное, что слова застревают в горле, будто комом.

Я поджимаю губы, ощущая, как они дрожат, и решаю больше не оправдываться. Хватит. Он всё равно не услышит. Если ему нужна боль – он её получит.

– Может, и хочу, – бросаю холодно, не мигая. – Знаешь… Савва мне тебя напоминает в молодости. Такой же горячий. Такой же несытный.

Слово «Савва» падает между нами, как искра в сухую траву.

Марк вскакивает мгновенно, словно его ударило током. Всплеск пламени высвечивает его лицо – перекошенное злостью, стиснутые челюсти, вены на висках. Он даже дышит тяжело, будто готов кинуться.

Я отшатываюсь, сердце колотится так, что заглушает всё остальное. От ужаса и упрямства одновременно я отползаю назад, прячусь в палатку, застёгиваю молнию до конца, дергаю за неё, пока пальцы не белеют. Будто этот тонкий слой ткани способен защитить меня от него, от себя самой, от всего, что между нами давно срослось болью.

Темнота внутри палатки душит, но я не рискую высунуться. Лежу, зажмурившись, кутаюсь в плед, стараясь не всхлипнуть.

И всё равно – сквозь шум ветра, треск костра, я слышу, как он роняет грубое, тяжёлое слово.

– Сука.

Глава 45. Марк Владимирович

– Милый, милый, – шепчет в ушко нежный голос Даши, горячее дыхание обжигает шею. – Вставай, вставай… я так по тебе скучала.

– Дашка… – выдыхаю, и сердце сразу бьётся быстрее. Ну слава Богу, одумалась. Сама ко мне в палатку залезла, сама целует. Трётся всем телом – мягким, родным, знакомым до дрожи. Такая сладкая, пахнущая домом, лесом и вишней. Всегда вишней.

– Всё у нас хорошо будет, понимаешь? – бормочу, прижимая её ближе, чувствуя под пальцами её бедро. – Не стоит это того, чтобы расставаться, не стоит. Нахрен всех, только мы с тобой важны.

– Милый, любимый… поцелуй меня, – её губы жадно ищут мои, тёплые, влажные.

Снимаю с неё штаны, ладонями сжимаю попку, упиваюсь её стоном. Тело вжалось в моё, горячее, извивающееся.

– Ты поняла, да? – шепчу в перерывах между поцелуями. – Мы должны быть вместе. Только мы.

Она вдруг останавливается. Смотрит в глаза странно, слишком спокойно.

– Ну что же ты не целуешь меня? Не любишь меня?

– Люблю, Дашка. Люблю… – отвечаю хрипло, крепче прижимая её.

– А меня все любят, – шепчет она, и в её улыбке что-то безумное. – Сейчас Саввушка с Тёмой придут и тоже меня любить будут. А вот и они…

Я резко оборачиваюсь и вижу, как в палатку нагибаются ещё двое – знакомые силуэты, знакомые ухмылки. Они тянутся к ней, к нам.

– Это что за хрень?! – кричу в голос, рвусь к кулакам, но воздух сжимается, становится липким, словно я в паутине.

Рывок. Вскрик. И я просыпаюсь.

Сижу, тяжело дыша, в своей палатке – совершенно один. Пот струится по вискам, сердце гремит в груди, будто готово разорвать рёбра.

Выбираюсь наружу – и вижу, как девчонки что-то готовят у костра. Огонь трещит, поднимает искры к утреннему небу. Запах дыма и хлеба, детский смех. Всё так реально, так обыденно… что мой сон кажется ещё страшнее. Потому что первая часть вряд ли станет реальностью в ближайшее время.

Я вылезаю из палатки, моргаю на утренний свет. Воздух чистый, холодный, пахнет дымом и мокрой травой. Девчонки сидят у костра: Тома здоровается сдержанно, почти официально:

– Здрасте.

А вот Тася даже головы не поворачивает, демонстративно отводит взгляд.

– Что, пап, после предательства, как после убийства, кошмары снятся?

Слова бьют больнее пощёчины. Я выдыхаю сквозь зубы, но промолчать не даётся.

– Тася, прекрати, – шипит Даша и кладёт на колени дочку ладонь, утихомиривая. Потом поднимает взгляд на меня. – Садись, Марк. Чай попей с нами. Тася накупила всякой дребени, так что будем кушать печенье.

Я смотрю на неё, и дыхание перехватывает.

Не выспавшаяся, в простом спортивном костюме, который явно купила наскоро, на скорую руку. Волосы распущены, падают на плечи, спутанные, чуть влажные от сырости. Ни грамма косметики. Кожа бледная, но от этого взгляд кажется чище, резче. Такая простая. Настолько простая, что обжигающе красивая.

Я давно её такой не видел. Всегда она собиралась: макияж, платье, прическа, каблуки. А сейчас – будто сняла все маски, оставила только себя настоящую. Ту, в которую я влюбился.

– А когда мы домой? – ворчит Тася, откусывая печенье, крошки осыпаются ей на колени. – Мне если честно уже надоело тут.

– Дочь, ты же только проснулась. Чего за истерики с утра, – Даша устало вздыхает и отодвигает от лица волосы.

Я не могу оторваться. Она и правда красива именно так – без прикрас, без чужих взглядов, без всех этих игр. Смотрю и думаю, что вот он, мой дом. Не стены, не квартира, не бои, не клубы. А эта женщина в спортивном костюме у костра.

И самое больное – я уже не уверен, пущена ли туда дорога обратно.

Костёр трещит, искры уносятся в небо. Я держу кружку с горячим чаем, но пальцы всё равно дрожат – не от холода, от напряжения. Даша сидит чуть поодаль, волосы растрёпаны, простая спортивная кофта обрисовывает плечи. Она такая живая и настоящая, что хочется смотреть и не отводить глаз.

– Тут недалеко есть минеральные пещеры, – говорю, чтобы разрядить обстановку. Голос звучит спокойнее, чем я сам себя чувствую. – И подвесной мост через ущелье. Красиво. Но если вы хотите домой…

– Я бы посмотрела, – тихо отвечает Тома, глаза её блестят в свете огня.

Тася поджимает губы, сверлит меня взглядом:

– Так нечестно. Опять врёшь?

Я усмехаюсь криво, делая глоток чая.

– Сможешь убедиться только если дойдём туда.

Поворачиваюсь к Даше.

– Даш, ты как?

Она опускает взгляд в кружку, будто ищет там ответ.

– Я бы сходила, – говорит наконец. Голос ровный, но в нём слышна усталость. – Вряд ли я решусь ещё раз прийти сюда. Мужа-то у меня больше не будет.

Сердце дёргается так, что едва не проливаю чай.

– Ну как не будет, – стараюсь улыбнуться, но выходит горько. – У тебя теперь целый букет поклонников. Любого из них мужем сделать можешь. А ещё лучше – сразу двоих.

Она резко поворачивает голову, глаза сверкают в отблесках костра.

– Марк, чай горячий, а у меня руки дрожат. Ксении ты вряд ли будешь нужен, если лишишься своих причиндалов.

Я сжимаю кружку так, что обжигаю пальцы. Хотел пошутить, перевести в лёгкость, а получилось как всегда – уколоть и самому кровью захлебнуться.

– Как вы достали ругаться! – взрывается Тася, вскакивает и упирает руки в бока. – Объявляю день без претензий. Если хотите, чтобы я вернулась домой живой и здоровой – никаких больше скандалов.

Мы оба молчим. Даша смотрит в огонь, а я на нее, даже радуясь, что дочь у нас родилась такой шантажисткой. Может еще есть шанс все исправить.