Текст книги "Развод на спор (СИ)"

Автор книги: Любовь Попова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 26 страниц)

Глава 24.1 Марк Владимирович

Хочется нажраться. До помутнения. Просто вырубить мозг, забыть о том, что Даше, как всегда, важнее кто угодно, кроме собственной семьи. Каждый раз, когда я начинаю забывать об этом, она находит способ напомнить. Снова и снова. Дать понять, что будет заботиться обо всех – чужих, посторонних – кроме своей дочери, с которой неизвестно что творится, и мужа, который уже теряет терпение и готов в любой момент поставить ультиматум: или работа, или семья.

Она не понимает, что её могут покалечить. Что её могут просто убить. Потому что работа с этим слоем населения – это не остроумные пикировки с моей матерью за семейным столом. Это не защищённые стены офиса, не разговоры на повышенных тонах, а реальная, грязная, опасная жизнь, в которой она всё ещё ничего не понимает.

Я отвожу отчима Галициной в отделение, а сам остаюсь в тачке. Плотно прикрываю дверь, чтобы отсечь уличный шум, и закуриваю. Дым медленно заполняет салон, цепляется за обивку, и я долго смотрю, как за решётками ворот отделения лениво перемещается дежурный – руки в карманах, шаркающая походка. Всё будто в замедленной съёмке.

Хочется нажраться. Последнее время всё чаще.

Достаю телефон. Набираю Мирона – он отписывает, что мчится в сторону аэропорта. Пишу брату – тот уже не отвечает, да и вряд ли согласится со мной выпить. Даже Рому набираю, но у него завтра какая-то важная операция.

И кто остаётся? Артемий. Последнее время уделяющий слишком много внимания моей жене. Но он из тех, кто всегда свободен, когда дело доходит до выпивки и разговоров «по душам». Иногда я думаю, что общаюсь с ним слишком много, слишком откровенно. И, возможно, делюсь с ним тем, чем не должен был делиться никогда.

Я набираю Артемия. Три гудка. Четвёртый. На пятом он наконец берёт трубку, и на фоне доносится приглушённый гул голосов и характерное, влажное эхо.

– О, Синицын, здорово, – голос у него расслабленный, довольный жизнью. – Я как раз в бане.

– В бане? – уточняю я, хотя и так ясно по этому гулу и влажным хлопкам, что он там.

– Ага. Сегодня решил попариться. – Он явно ухмыляется в трубку. – Слушай, давай присоединяйся. Возьми Дашу – и вместе приезжайте. Я тоже подружку приведу.

Я молчу. Долго. Так долго, что в трубке становится слышно, как где-то поблизости плюхается веник по спине и кто-то коротко матерится.

Артемий тоже замолкает, а потом, уже другим, чуть более осторожным тоном, добавляет:

– Можно и без нее, если поссорились.

– Мы никогда не ссоримся.

– Да я понял, понял. У вас любовь – морковь. – в трубке смешок, приглушённый паром. – Приедешь?

– Да. Отпимзжу тебя веником за твои взгляды в сторону Даши.

– Она красивая женщина, – произносит он с такой нарочитой невинностью, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. – Почему бы не посмотреть?

– Потому что она моя жена, – говорю я медленно, выделяя каждое слово, чтобы он не перепутал смысл.

– Да я понял, – снова этот ленивый тон, но в нём что-то скользит. – Не претендую. Наоборот, активно продвигаю семейные ценности.

В трубке слышно, как где-то рядом захлопали веники и кто-то громко фыркнул в таз с водой. Я смотрю в лобовое стекло, но вижу не дорогу, а его ухмылку, которую он, наверняка, сейчас прячет за этим «не претендую».

В этот момен телефон вдруг гаснет и я вместо того чтобы его зарядить, бросаю на переднюю панель и стартую к мэру, в его личный банный комплекс.

Глава 24.2

Приезжаю только минут через сорок. На входе меня встречает миловидная администратор – аккуратная коса, лёгкий парфюм, в руках стопка свежих полотенец. Выдаёт полотенце, банный набор и привычно улыбается.

– А веника из прутьев нет? Лучше с колючками, – спрашиваю тихо, но так, чтобы меня услышал выглянувший из-за угла распаренный Артемий.

Тот ржёт, и, заметив удивлённый взгляд девчонки, машет рукой:

– Марк Владимирович у нас шутник большой.

– И шутник у меня тоже большой, – подмигиваю ей, а она тут же отводит глаза, но уголки губ всё же тянутся в улыбку.

Если честно, я ждал увидеть большую компанию, шум и смех, но в зале – только банщик Нестор, который уже машет мне веником.

– Скучаешь, смотрю, – кидаю в сторону Артемия.

– Да кого там, – он пожимает плечами. – Нестор так меня распарил, что кроме водки мне никто не нужен был. Но и ты лишним не будешь. Иди, попарься хорошенько, я пока остужу родную.

В парилке Нестор работает с таким азартом, что на какой-то момент я действительно забываю и про Дашу, и про все наши проблемы. В голове рождается простая мысль: надо просто куда-то вместе съездить, отдохнуть. И от работы, и от всей этой бытовухи. Может, даже попробовать ещё раз… ребёнка. Она ведь точно хочет – я видел, как она смотрит на малышей во дворе. Да и мне охота своего пацана воспитывать, а не переделывать чужие ошибки. Нет, я, конечно, люблю Савку с Ратмиром, но кто я им такой? Просто тренер, который ещё и неплохо на них зарабатывает.

Распаренный, с гулом в ушах, выхожу из парилки. На столе уже и закуска организована – селёдка с луком, огурчики, ломти тёмного хлеба – и водочка стынет в графине. Артемий наливает мне стопку, мы чокаемся.

– За семейные ценности, что ли? – хмыкает он.

Я фыркаю, опрокидываю водку и закусываю малосольным огурчиком.

– Так я не понял, чего ты не женишься-то, поддержатель ты наш семейный?

Он хохочет так, что плечи ходят ходуном, и капает нам снова. Рюмки звякают, когда он ставит бутылку обратно.

– Мне и отец весь мозг проел, – делится он, с лёгкой пьяной растяжкой в голосе. – Мол, ты мэр, а живёшь как босяк, без первой леди.

– Первая леди, – усмехаюсь я, подцепляя вилкой кусок хлеба. – Это ты, батенька, выше метишь.

– Мечу, Марик, мечу, – он кивает, уже едва удерживая серьёзное лицо. – Не всем же по подвалам шариться, кому-то надо и на Олимп взбираться. Дашка, кстати, отлично бы там смотрелась. – Он подмигивает и, не дожидаясь моей реакции, пьёт снова.

Я догоняю. Горячая волна спиртного обжигает горло, и я даже откашливаюсь, сдерживая желание сказать что-то резче.

– Дашке не Олимп нужен, а я, – произношу с нажимом.

– А мне кажется, ей нравится вся эта благотворительность, – он облокачивается на стол, наклоняясь чуть ближе. – Ходить по нищебродам и протягивать руку помощи. Ты только представь, как круто это бы смотрелось в новостях. Этакая мать Тереза с грудью Моники Белллучи.

– Харе, – чтобы еще раз Дашка такое декольте надела.

Мы ещё пьём, редко закусывая, и разговор уходит в сторону – обсуждаем, как в последнее время некоторые представители власти повернулись на теме религий. Пьянка становится вязкой, мысли цепляются одна за другую без фильтра.

– А вы, кстати, венчаться не будете? – вдруг спрашивает он, наклоняя голову. – Я бы обвенчался с такой, как Дашка.

– Заканчивай о моей жене болтать, – резко обрываю, и голос уже не такой ровный, как в начале. – Заведи себе свою мать Терезу, а мою не трогай.

Артемий лишь ухмыляется и медленно наливает нам ещё, будто мои слова – просто тост, а не предупреждение.

– Нет, конечно, – ухмыляется он. – Мы же друзья, а друзья жён друг у друга не отбивают. – Чокаемся, и он снова опрокидывает стопку.

Лично меня уже развозит. Мир вокруг чуть плывёт, движения становятся мягкими и вязкими. Я скидываю полотенце, почти швыряю его на скамейку и, не раздумывая, ныряю в ледяной бассейн. Вода обжигает, мгновенно сжимает лёгкие. Проплываю несколько метров, чувствуя, как каменеют мышцы, но зато возвращается резкая, бодрая ясность.

– Хотя знаешь… – доносится его голос сквозь плеск воды, – она сама тебя бросит, когда ты с Ксюхой замутишь.

– Не бросит, – вырывается автоматически. Чёрт. То есть в том, что я «замучу» с Ксюхой, у меня сомнений нет? Придурок. Хорошо, что Дашка мысли читать не умеет.

– Чего это? Думаешь, терпеть будет?

– Она любит меня. Меня, понял? – почти ору, вылезая из бассейна и направляясь к столу, с меня стекают капли. Я резко запахиваю полотенце, чувствуя как кружится голова, в внутри рождается лютая ярость. – И чтобы я не сделал – не уйдёт.

– Ты так не думаешь, – тянет он, лениво улыбаясь. – Иначе давно бы завалил Ксюху. А ты ссышь, что Дашка тебя бросит.

– Кто ссыт? Я? – подхожу ближе, чувствуя, как в голове гулко бьётся кровь. – Да я могу прямо сейчас поехать к ней, трахаться всю ночь, а утром во всём Даше признаться. И знаешь, что будет? Ничего! Она никуда от меня не денется.

Он в голос хохочет, громко, надрывно, и это выбешивает ещё сильнее. Как он вообще смеет надо мной смеяться?

– Хочешь по ебалу? – голос срывается на хрип.

– Да ты только грозишься, Синицын, – отвечает он спокойно, глядя прямо в глаза. – И вообще, все твои слова – один сплошной трёп. Ты пиздабол.

– Что ты сказал? – пьяно качаюсь вперёд.

– Что слышал. – Он чуть подаётся ко мне, в голосе уже нет шутки. – Докажи, что мужик, а не каблук. Иначе я прикрывать твои грязные делишки по отмыванию бабла больше не буду.

– Ты мне угрожаешь?.. – голос у меня уже ниже и тише, но от этого только опаснее.

– Да забей.

Я уже держу его за плечо. Пальцы впиваются в горячую от пара кожу, чувствую, как под ладонью напрягаются мышцы. Целюсь, чуть выношу корпус вперёд и бью в челюсть. Кулак скользит по влажной коже, и боль отдаёт в запястье тупой волной. Удар выходит не таким мощным, как хотелось – алкоголь замедляет, лишает точности.

Но он всё равно падает на скамью, плечом с глухим стуком задевает край стола. Вытирает тыльной стороной ладони кровь с губы, прищуривается. И смотрит на меня как на гавно, словно я ни на что не способен. Словно я сам ничего добиться не могу.

– И Ксюху я трахну, понял? – вырывается у меня, и голос звучит как вызов.

– Прямо сейчас? – его бровь чуть ползёт вверх, в улыбке нет ни капли шутки.

– Была бы здесь – трахнул бы прямо сейчас.

– Понял… – протягивает он, медленно вставая. – Ладно, пойду отолью. Сейчас тебе чая принесут. Уже хуйню всякую несем. Мы же не серьёзно?

– Нет, конечно. Мы не серьёзно, – отвечаю, но знаю, что это ложь, и он это знает тоже.

Он уходит, а я тяжело опускаюсь на диван, полотенце сползает чуть ниже бёдер. Прикрываю глаза, позволяя шуму бани и гулу в голове сплестись в вязкий коктейль. Хочется оказаться дома. У сладких, тёплых булочек моей Даши, в её привычных объятиях, где всё просто и спокойно.

Дёргаюсь, когда что-то тёплое и мягкое касается бедра. Рефлекторно скидываю рукой, но вместе с этим просыпаюсь, и… замираю.

Передо мной – Ксюха. Абсолютно обнажённая, с её фирменными штангами в сосках, блестящими от света ламп. Она просто стоит, смотрит на меня снизу-вверх – покорная, всегда готовая, с той хищной сексуальностью, которая в ней живёт. Настолько еб*бельная, что член под полотенцем тут же даёт о себе знать, несмотря на пол-литра водки в крови.

– Марк… – её голос тихий, тянущий, как струна. Она подходит ближе, ее колени задевают мои. – Я так тебя люблю. Ты лучший мужчина в моей жизни.

Я молчу, просто смотрю на неё. Влажный пар из парилки тянется в этот угол, оседает каплями на её коже, и они медленно скатываются по животу, вниз, между бёдер. Сердце бьётся в такт этим каплям, а в голове – пустота, только тяжёлое дыхание и стук крови в висках.

Дашу я помню каждую секунду. Её запах, её смех, то, как она морщится, когда я слишком задерживаю поцелуй. Но сейчас это воспоминание, как тень, отодвигается куда-то на задний план, вытесняемое Ксюхой – реальной, тёплой, в шаге от меня.

Она медленно садится на край дивана, так близко, что её колено касается моего. Я чувствую тепло её кожи, вижу, как поднимается и опускается грудь с металлическими кольцами, которые так и тянут руку.

– Ты же знаешь, я для тебя всё сделаю, – шепчет она, и взгляд у неё не дрожит. – Всегда.

Пальцы сами собой сжимают край полотенца. Алкоголь делает своё дело – размывает границы, глушит разум, но обостряет всё остальное. Я чувствую, как каждая клетка тела тянется к ней, а в голове в то же время мелькает лицо Даши. И вот эта борьба – тошнотворно сладкая – рвёт меня изнутри.

Я наклоняюсь чуть ближе, ловлю взгляд Ксюши, эти зеленые, кошачьи глаза… и замираю на полпути. Ее ноги раскрываются, демонстрируя шарик пирсинга прямо в клиторе. Охуеть.

Может, оно и правильно. Один раз попробовать, что это такое – трахать это тощее, гибкое, пропитанное сексом, загорелое тело. Один раз утонуть в её коже, в этом влажном жаре, и вычеркнуть всё из головы.

А потом… покаяться Дашке.

Дашку я люблю – это как аксиома, которую не надо доказывать. А с Ксюхой… с Ксюхой это будет просто секс. Один половой, ничего не значащий акт. Механика, без сердца.

А Дашка простит. Дашка точно простит. Она всегда прощает.

***

Дорогие мои, прошу поддержать мою новинку о сестре Козла Синицына, Ольге.

Эта история о простом библиотекре и бандите, который случайно оказался в библиотеке.

Название «Ночной абонемент для бандита» ссылочка: https:// /shrt/if54

Глава 25. Дарья Александровна

Просыпаюсь от резкого, дерганого писка будильника. Звук такой обыденный, знакомый, почти утешительный. Я всегда ставлю его даже на выходных – просто чтобы проснуться… и снова уснуть. Это своего рода ритуал. Маленькая капсула безопасности: знать, что можно не вставать, что можно уткнуться носом в тёплую шею Марка, вдохнуть этот едва уловимый аромат его горячей кожи и снова провалиться в сон.

Обычно так и бывает. По воскресеньям он особенно долго спит – после субботних боёв, измотанный, довольный. А я лежу рядом, поджав под себя ноги, и просто дышу его дыханием.

Но сегодня…

Я выключаю будильник, но не могу снова закрыть глаза. Тело лежит в постели, но разум уже в какой-то другой реальности – острее, холоднее, чем сон. Одеяло давит, простыня кажется слишком чистой, слишком правильной. Идеально взбитая подушка рядом – белая, нетронутая.

Его не было. Он не ночевал дома.

Я тянусь за телефоном, наощупь, как в темноте ищут что-то важное. Пальцы дрожат – не от страха, а от тревоги, ещё не осознанной. Я набираю Тасю. Внутри теплеет, вспоминаю, как она всегда ночевала дома, даже когда ссорилась с нами. Тася – последняя, кто держал этот дом живым, настоящим. А теперь…

Трубка не берётся. Сердце предательски ускоряется. И только когда я уже почти собираюсь положить телефон, в динамике звучит сонный голос:

– Да, мамуль. Прости, что телефон выключила.

Я выдыхаю. Но облегчение не приходит.

– Доч… Просто скажи, где ты.

– Я… я у Кости.

Тишина повисает, липкая. Я откидываюсь на подушку, смотрю в потолок, где медленно играет свет утреннего солнца, преломляясь сквозь шторы.

– Ты провела с ним ночь? Ты уверена?

– Уверена ли я, что провела ночь с парнем? Вполне.

Сухо, спокойно. Такая взрослая. Такая… чужая.

– Уверена ли ты, что не пожалеешь об этом? Он ведь не самый верный. И вообще...

– Мам, давай я сама буду решать. То время, когда ты ещё могла что-то вложить в меня, закончилось. Дальше я – сама.

Внутри что-то хрустит. Тихо. Как будто сломалась тонкая хрустальная вещица.

– Боже... неужели лишение девственности прочищает мозги?

– Ма-ам…

– Ладно, ладно… Косте привет. Расскажешь потом, как…

– Ма-аам! – теперь почти смех в голосе. Но я знаю – не совсем весёлый.

– Папе тоже привет. Спит ещё?

Я отворачиваюсь. На другой подушке – ни единой вмятины. Ни одного волоска. Ни запаха. Только холод.

– Спит, конечно, – отвечаю быстро, слишком быстро.

Сжимая телефон, чувствую, как внутри поднимается что-то густое, неизбежное.

Как будто всё трещит – но не громко. Нет. Это ещё не взрыв. Это тихий предвестник. Первое, что слышишь перед тем, как дом обрушится: едва слышный хруст несущих стен.

Прощаюсь с дочерью и слышу как вдалеке квартиры открывается входная дверь.

Глава 25.1

Я так и осталась лежать. Все тело налилось свинцом, стало неподвижным и чужим, будто кто-то разом выключил все мышцы. Я слушаю его шаги – медленные, уверенные, – и сжимаю пальцы в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Лишь бы не закричать. Лишь бы не показать, как страшно от того, что мой привычный, уютный мир рушится. Как карточный домик, который мы с Марком когда-то построили на обломках его неуверенности, моего безумия и чужого несчастья.

Часть людей из той истории уже нет. Ника умерла. Харитон стал инвалидом. Кирилл десять лет жил в одиночестве. Теперь моя очередь расплачиваться.

Марк появляется в дверях – в том же, в чем я видела его вчера. Спокойно, почти бесшумно стягивает штаны, кофту, носки, остается в одних трусах. Думает, я сплю.

Я принюхиваюсь. От него пахнет кожей, берёзой и жжёной древесиной. Этот запах бьёт в голову, мешает думать.

– О, Дашка, не спишь? – он улыбается, подсовывает руку под меня, вжимается лицом в грудь и выдыхает. Может, мне кажется, но в этом выдохе есть что-то похожее на облегчение.

– Марк… – я должна спросить, иначе сойду с ума. Сложно представить, чтобы после измены он вот так легко лег в постель и прижал меня к себе. Даже душ бы не принял. – Тебя не было всю ночь.

– Ну и что. Первый раз, что ли? – бросает он, даже не глядя.

– Первый, – выдыхаю я, сдерживая дрожь. – Даже если случался какой-то форс-мажор, ты всегда звонил. Или отвечал на звонки. Или Ксюша звонила. Да что угодно… Но не молчание всю ночь.

– Не бурчи, моя булочка. Ты же спала, а не обзванивала морги, значит, не сильно и волновалась.

– Марк! – голос срывается. – Я обзвонила морги. И больницы. Звонила Артемию – он не брал. В полиции сказали, что искать никто не будет, пока не пройдёт три дня.

– Даш, хорош истерить. Башка раскалывается. Есть таблетка?

Я молчу. Просто откидываю его руки – резко, так, что он чуть не теряет равновесие, – и встаю. Каждый шаг до кухни звучит в ушах, как удар. Открываю аптечку, нахожу блистер, выдавливаю одну круглую таблетку в ладонь.

Наливаю воду в стакан. Лёд в горле, дрожь в пальцах. Возвращаюсь. Протягиваю ему.

Он берёт. Сначала смотрит на таблетку, потом на меня. Запрокидывает голову, закидывает её в рот и делает первый глоток. Медленно. Будто специально растягивает момент.

Вижу, как по шее скользит тонкая струйка воды. Как он сглатывает. Ещё один глоток. И ещё. А я всё это время стою над ним, чувствуя, как внутри всё тянется, сжимается, нагревается до предела.

Последний глоток. Стакан в моей руке. Он выдыхает.

И в этот момент я понимаю, что если не сделаю что-то прямо сейчас – меня просто разорвёт.

Остатки воды я выплескиваю ему в лицо.

– Даша! – садится он резко на кровати, стряхивает с лица воду. – Ебанулась?!

– Где ты был?!

– В бане, блядь, с Артемием! – В голосе мужа раздражение, а в глазах насмешка. – Мы жрали водку и говорили о тебе. Я, знаешь ли, охуел слушать, какая ты классная, как достойна большего… и какая у тебя заебательская грудь. Я вот думаю: может, вся эта твоя ревность от чувства вины? Было у тебя с ним?

Глава 26.

– Вы были одни?

– Ловко ты спрыгнула с вопроса, – говорит он спокойно, но я чувствую: под внешней невозмутимостью вскипает раздражение.

– Я просто не собираюсь отвечать на подобную чушь, – бросаю я, отводя взгляд, будто от резкого света.

– То есть моя ревность – чушь, – продолжает он сдержанно, но голос стал чуть глуше, – а твоя…

Я выпрямляюсь. В груди – колючее, сдерживаемое. Досада. Желание оправдаться и одновременно – ударить в ответ.

– Я не признавалась тебе в желании поскакать на другом члене, – произношу чётко, без интонации. – Меня твой устраивает.

Пауза. Глухая. Напряжённая.

Он качает головой.

– Так устраивает, что ты вместо него выбираешь чужие проблемы.

От этих слов внутри всё стягивается в узел. Слишком много слоёв.

Я хочу сказать что-то колкое, резкое, но язык будто прилипает к нёбу. Вместо этого – почти шёпот:

– Марк, просто скажи…

– Мы были одни, – перебивает он. Глухо, резко.

– Жрали водку. Ну и в морду я ему дал – за грязные фантазии о моей жене. Он протягивает вперёд руку, сжимает пальцы в кулак. На костяшках – чёткие садины, свежие. Чуть покрасневшие. – Смотри.

Но в этом спокойствии – боль, усталость, обида и то самое чувство, что мы оба зашли слишком далеко.

У меня как будто гора с плеч.

Лёгкость – почти эйфория – накрывает с головой от самой простой мысли: он просто забухал, а не трахался.

Я улыбаюсь. Даже смеюсь – искренне, с облегчением.

Марк тоже улыбается – и вдруг смеётся в голос.

Раскрывает руки – широко, будто готов меня схватить, прижать, не отпускать.

Я не раздумываю. Прыгаю в его объятия, и он подхватывает меня легко, с каким-то мальчишеским напором, чуть кружит, прижимая к себе.

Губы находят мои. Шепчет, тёплым дыханием касаясь прямо в уголок рта:

– Люблю тебя, Даш. Когда ты уже это поймёшь?

– Наверное, когда мы станем дряхлыми стариками, – смеюсь я, уткнувшись носом в его шею. Он пахнет кожей, табаком, шампунем, и этим лёгким вином, что ещё не выветрилось.

– А Тася, кстати, где? Опять переживать будет из-за ссоры?

– У неё теперь своя личная жизнь и Костя.

– То есть… мы одни?

– Совершенно, – говорю по слогам, медленно, глядя ему в глаза.

И целую. Долго, влажно, глубоко – так, как целуют, когда знаешь: всё можно.

Он разворачивает меня, укладывая спиной к кровати.

Его рука скользит вдоль бедра, ласково, но настойчиво, задирает ночнушку.

Ткань шелестит, и в одно движение я перед ним – обнажённая, открытая, дышащая только им.

Он смотрит. Долго.

Словно впервые.

Словно запоминает, где кончаюсь я, и начинается он.

Потом опускается между моей грудью. Его лицо – у самой кожи.

Губы почти не касаются, но дыхание – горячее, плотное – сходит с ума.

Руки мягко сжимают грудь, пальцы находят соски – чуть сдавливают между подушечками, исследуют. Он действует вдумчиво, медленно, как будто в его ладонях – не тело, а воспоминание, к которому он возвращался слишком долго.

Я не любительница утреннего секса.

Тело обычно просыпается позже, ум сопротивляется.

Но сейчас – всё иначе.

Сейчас – кайф.

От этого странного, дикого контраста: напряжения, которое было… и эйфории, в которую я проваливаюсь.

Мои ноги широко раскрыты, и я принимаю Марка в себя с полным, почти болезненным восторгом.

Мы вместе. Он любит меня. И всё будет хорошо.

Я перестану себя накручивать.

Мы уедем. Мы поедем к морю. Будем трахаться на горячем песке, как безумные, – и солнце, и ветер, и соль на коже.

Марк словно теряет контроль. Он входит в меня резко, яростно, с напором, от которого перехватывает дыхание.

Грубо. Почти жестоко. Вбивает в меня себя на полной скорости, снова и снова, как будто хочет выбить из меня все страхи, всю тревогу, всю недосказанность.

Я не выдерживаю.

Кончаю быстро, в крике, в изломе тела, выгибаясь под ним дугой.

Ногтями цепляю его спину, ощущая под ладонями напряжённые мышцы.

Подстраиваюсь под каждый толчок, под его бешеный ритм, и у меня внутри крутит от сладкой боли, от этого остро-сладкого ощущения, будто на грани срыва.

Он переворачивается – движение сильное, резкое, как и он сам.

И я оказываюсь сверху.

Сажусь, ловлю равновесие и начинаю двигаться, скользя по всей длине его члена, вбирая в себя каждый сантиметр, с наслаждением, с хриплым стоном.

Боже, как же это хорошо.

Как же прекрасно быть с ним, быть его.

Он поднимается ко мне, ловит губами мой сосок – всасывает глубоко, почти болезненно.

Другую грудь удерживает в пальцах – шершавых, горячих, требовательных.

Вдруг резко тянет меня к себе, вжимает в грудь, и, удерживая, снова двигается – снизу вверх, резко, мощно.

Он вшатывает в меня себя с такой силой, что всё внутри дрожит, течёт, захлёбывается.

Тело не выдерживает – я снова кричу, в хриплом восторге, как будто в этот момент из меня выходит всё.

Он рычит – низко, глухо – и кончает, глубоко, сотрясаясь всем телом, заполняя меня изнутри тёплой волной.

Мы замираем.

Я улыбаюсь, не открывая глаз.

Дыхание сбито, но сердце стучит ровно.

– Никакой романтики, – шепчу, всё ещё на нём, лениво, почти сонно.

– Ладно, в следующий раз будет двухчасовая прелюдия, – отвечает он с усмешкой, ладонью поглаживая мою спину.

– Ой, нет. Боюсь, твой шершавый язык что-нибудь мне сотрёт.

– Что это он у меня шершавый? У Артемия другой?

– Господи, нашёл тоже, к кому ревновать. Если уж ревновать, то к молодому, горячему телу одного из твоих учеников.

– Сучка, – хохочет Марк.

Я смеюсь, целую его в губы и слезаю с него, почти играючи убегаю в душ.

Там, под горячими струями, пою – громко, счастливо.

Чувствую, как по телу растекается прилив сил, как будто только что заново родилась.

Сегодня, может, наконец разберу гардеробную.

Давно хочу выкинуть всё старьё.

Выхожу из душа, тело тёплое, влажное, волосы ещё капают на плечи.

А Марк – снова дрыхнет.

Растянулся на кровати, раскинув руки, один носок всё ещё на ноге. Улыбается во сне, как мальчишка.

– Завтрак?

– Да. И минералочки, – бормочет, не открывая глаз.

– Алкаш, – смеюсь, щекочу его по ноге. Он дёргается, но не просыпается.

Беру телефон, иду на кухню.

Ставлю его на зарядку, щёлкаю радио.

Из динамиков льётся что-то лёгкое, джазовое – ни о чём, но приятно.

Открываю холодильник, достаю творог, нарезаю фрукты.

Всё делаю быстро, ловко – руки заняты, а внутри распирает хорошее настроение.

Настоящее, редкое.

Секс по утрам действительно бодрит.

Ни один фитнес не сравнится – ни по эффекту, ни по удовольствию.

Я даже пританцовываю между плитой и столом – чуть, плечами, бёдрами.

Смеюсь себе под нос.

Вот она, счастливая жена.

Вдруг сквозь радио пробивается звонок.

Номер знакомый. Артемий.

Моментально перестаю двигаться.

Экран светится его именем, и внутри что-то подсказывает – взять.

Сейчас я заставлю его извиняться, гада такого.

– Даш, привет. Извини, трубку не смог вчера взять.

– Сволочь ты, Тёмка. И мужа моего спаиваешь.

– Да, грешен. Каюсь.

– А за свои провокации не хочешь покаяться?

– Какие провокации?

– Насчёт моей груди… и что ты там ещё наговорил Марку?

Пауза. Он хмыкает.

– Привёл его в тонус. Да мы коротко поговорили о тебе.

Я потом спать ушёл, а они с Ксюхой остались бухать дальше.

Миг.

И я будто выпадаю из собственного тела.

Отклеиваюсь от того места, где стою, и смотрю на себя со стороны —

на застывшую улыбку,

на пальцы, судорожно сжимающие край столешницы,

на лицо с закрытыми глазами.

Открываю их. Возвращаюсь.

В кухню.

В утро.

В реальность.

Туда, где мой муж соврал.

– Даш, ты тут? – спрашивает Артемий.