Текст книги "Развод на спор (СИ)"

Автор книги: Любовь Попова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц)

Глава 8. Дарья Александровна

Сижу, разбираю последние документы по делу, которое завтра хочу обсудить с прокурором. Пальцы немного ноют от ручки – снова давлю сильнее, чем нужно. Устала. Глаза цепляются за строчки, но мысли всё чаще ускользают в сторону…Но все равно продолжаю, потому что без своих спать все равно не смогу.

Когда ключ поворачивается в замке, спина будто сама выпрямляется.

Встаю. Иду к двери – шаг за шагом, готовая улыбкой встретить любимых, но судя по всему хорошее настроение только у меня.

Тася входит первой. Напряжённая до предела, как струна, готовая лопнуть. Лицо перекошено от злости, глаза блестят, как у зверя, загнанного в угол. А за ней – Марк. Тоже не сильно радостный.

– Ну почему ты не выгонишь этого паскудного ублюдка? Ты слышал, что он мне говорил?! – срывается она с места.

Я краем глаза замечаю, как дрожит у неё подбородок. Боль прячется за агрессией, как всегда.

– Ты и сама не слишком за языком следила, – старается он говорить ровно, но голос всё равно выходит звенящим.

– Ну конечно, он же тебе как сын! – плюёт она с ядом. – Ведь я, к твоему великому сожалению, родилась девочкой!

Марк бросает на меня резкий взгляд. В этот момент всё внутри сжимается. Я рефлекторно подбираюсь, как будто он не смотрит – а бьёт.

И всё же не могу не услышать собственную мысль, не остановить её: если бы… если бы тогда получилось…Если бы я смогла родить еще ребенка.

Ком в горле стоит такой, будто глотаю гвоздь. Та боль, старая, забитая в глубину, снова поднимается. Глухо, тяжело.

Не смогла. Ни тогда. Ни потом. Кто – то даже говорит, что матерью становишься после третьего ребенка.

– Хватит чушь нести! – резко бросает он. Голос хлёсткий, как пощёчина. – Была бы ты пацаном, я бы давно отпиздил тебя за твоё поведение и твой грязный язык!

В воздухе повисает гул. Тишина, от которой начинает звенеть в ушах. Тася дышит часто, лицо её вспыхивает от унижения.

– А ты разве не слышал, что воспитывать сначала надо себя? – бросает Тася, зло, с вызовом. Обороняется. – Я ведь явно не от мамы набралась этих грязных словечек. Мам, есть чего поесть?А то бабушка питается одним вином и роллами.

Я вздрагиваю, так и не решившись влезть в конфликт, но тут же натягиваю улыбку. Она не хотела задеть словами про сына. Просто пытается удержаться на плаву в этом аду из эмоций, обид, и мужчин, которые только ломают, но не извиняются.

Раскрываю руки для объятий – она входит в них, немного колючая, чуть напряжённая, но всё равно моя. Моя девочка, которая будто держится из последних сил. Да и нужны ли ей братья и сестры. Слишком она любит внимание.

– Нажарила картошечки с грибами, – говорю, мягче, чем обычно. Как будто еда – это единственный способ выразить тепло.

– Мам, на ночь жареное?

В её голосе снова появляется насмешка, но уже лёгкая, почти игривая.

– Знаешь что… – начинаю с укором.

– Ладно, сейчас я готова съесть и жареное, – сдается она, и я веду её за собой на кухню. Двигаюсь механически – достаю тарелки, расставляю, будто от этого зависит покой в доме. Ставлю и для Марка. Хотя внутри всё скребётся.

И тут чёрт дёргает меня за язык – даже не успеваю подумать, просто говорю, как только Тася уходит мыть руки:

– А что, Ксения тебя не накормила?

Слова повисают в воздухе. Не вопрос. Не упрёк. Скорее – рана, что сама себя выговаривает. Но в ней уже не столько ревности, сколько усталости. А ведь я только начала что – то подозревать.

– Даша, – хохочет Марк и буквально затаскивает меня к себе на колени. Руки крепкие, тёплые, обволакивающие. – Я хоть раз давал повод в себе усомниться?

– Ну вообще нет, – фыркаю я, хоть и не позволяю себе расслабиться. Не даю поцеловать, соскальзываю с него, будто масло со сквородки и иду налить себе воды.

Тася возвращается из ванной. Садится за стол, запах жареной картошки снова витает в воздухе – тёплый, домашний. Едят молча, но с таким аппетитом, что становится светло внутри. Хоть немного. Хоть на мгновение.

– Мам, знаешь, то что я днём тебе наговорила… – начинает Тася, и стакан застывает у меня в руке.

Бросаю взгляд на Марка – он ест. Словно ничего не слышит. Не вздрагивает, не комментирует.

– В общем, показалось мне. Папа бы никогда, – тихо добавляет она. И я слышу в её голосе не столько раскаяние, сколько надежду. Её внутренний ребёнок всё ещё хочет верить в отца.

– Давайте уже закроем эту тему. И сегодня. И завтра. И всегда, – почти умоляю, и Тася, к моему удивлению, только кивает, обнимает меня после ужина и убегает к себе.

Я убираю со стола. Одна. Погружаюсь в ритм тарелок, звона посуды, воды – почти медитативно. И в этот момент чувствую, как Марк крадётся ко мне. Его шаги мягкие, как у хищника. Он резко хватает меня за грудь – крепко, нахально.

– Марк! – вскрикиваю, оборачиваясь, в голосе всё – от удивления до почти смеха.

– Ещё напряжена. Хочешь, сам загружу посудомойку?

– О, мой герой! – фыркаю, и, как по щелчку, всё забывается.

Он редко бывает дома, но когда вдруг впрягается в мой быт, предлагает помощь – это почти как… да нет, это и есть удовольствие. Почти такое же, как от секса.

А может, даже глубже.

Ухожу в спальню, принимаю душ. Тёплая вода будто смывает дневную тревогу, но внутри всё ещё зудит нечто несформулированное. Вытираюсь, наношу крем – на лицо плечи, грудь, ноги. Кожа слегка прохладная, скользкая, и в этот момент я будто заново возвращаюсь в своё тело.

Сажусь на кровать, заворачиваясь в халат. Марку же, как всегда, хватает того, чтобы просто умыться и с разбегу рухнуть на свою половину кровати. Только почему-то, глядя на него сейчас, я вновь ловлю себя на мысли: с возрастом он становится только сексуальнее. Эти чуть поседевшие виски, грубые черты, уверенность в движениях…

– Что? – спрашивает он и снова рыщет в ящике в поисках пульта.

– Ничего, просто ты красивый.

– Я знаю.

– Марк! Ты должен был сказать, что я красивее.

– Так посмотри в зеркало, там же всё видно.

– Женщины любят ушами.

– А я думал, они любят, когда им лижут титьки.

– Боже, ну какой же ты придурок, – хохочу я, отворачиваюсь и натягиваю одеяло до подбородка. Хочется и смеяться, и закатить глаза. Всё-таки умудряется, паразит, сбить любую волну тревоги одним грязным шуточным выстрелом.

Он включает телевизор, и спальню тут же заполняет грубый звук ударов, рёв толпы и комментаторский надрыв. Его любимые бои без правил. Я прижимаюсь щекой к подушке, чувствуя, как кровь в жилах чуть замедляется, но всё равно мороз пробегает по спине от этих звуков.

– Так что там с парнями?

– Да, за девками приударили и нарвались на друзей с Ближнего Востока. Но их там вроде как десять было, и мои их раскидали.

– Гордишься?

– Только не начинай про насилие.

– Даже не буду. Просто ты пытался меня убедить, что бокс и бои без правил делают парней спокойными в обычной жизни…

– Ну так они спокойно раскидали десять человек. Никакой агрессии.

Он говорит это спокойно, даже с оттенком гордости, лёжа на спине, одной рукой подложив под голову, а другой лениво перебирая пульт.

– Ну да. А что там Тася? На кого она так?

Поворачиваюсь на бок, подгибаю ногу под себя, прикрываю колени пледом. Мне не нравится, как в последнее время в голосе Таси всё чаще проскальзывает что-то взрывное.

– На Тагира. Никак общий язык найти не могут.

Я играю бровями, чуть прищуриваюсь, будто невинно дразню:

– Так может они...

Но договорить не успеваю – вижу его взгляд. Быстрый, резкий, с колючим отблеском – будто порезалась о стекло.

– Нет. Пусть вон со своими додиками тусуется.

Голос твёрдый, как шершавый металл. Я чувствую, как что-то сжимается у меня в животе – тревожная жилка.

– Почему?

Он резко приподнимается на локтях, мышцы на плечах напрягаются под кожей, голос глухой, сдержанный:

– Потому что если она натворит херню, а она натворит, Тагир или любой из бойцов не будет с ней церемониться. Тогда она окажется в реанимации, а этот парень – в морге, а я – в тюрьме.

Я моргаю, медленно вбирая в себя этот мрак. Сердце стучит чуть громче, чем нужно.

– Этот додик ей изменил.

– Найдёт другого. Мало их, что ли, у неё в универе. Но её мужем точно будет не боксёр.

Он снова откидывается на спину, потирает лицо ладонью, как будто смывает с него разговор.

– Пахнет лицемерием. Ты же адекватный, – напоминаю я. – Хотя и боксер.

– Любой мужик будет адекватным, если его женщина не творит херню. Проблема в том, что "херня" – понятие субъективное, и каждый понимает его по-своему.

Он говорит это уже тише, голос уходит в ленивую сонную вибрацию, а я вдруг чувствую, как между нами на кровати нарастает нечто тяжёлое. Не ссора. Не злость. А то, что остаётся после – тень несказанного.

– Ты никогда не заставляла меня ревновать, никогда не уезжала без причины. Ты вообще тихая домашняя кошечка. На тебя нет причин злиться, и меня это категорически устраивает, – шепчет он сонно, зевает, откидывает планшет и прижимает меня ближе, укладывая руку на мою талию.

Я не сопротивляюсь. Не отстраняюсь. Но и не закрываю глаза. Лежу, чувствуя его дыхание у себя на затылке, тяжесть его руки, ровное сердцебиение за спиной.

А внутри медленно нарастает глухое ощущение: будто это был не комплимент. А приговор.

Не похвала, а объяснение, почему со мной удобно. Безопасно. Привычно.

И мне почему-то хочется выть.

Глава 9.

На следующий день...

– Как встреча с Огнесенко? – Артемий встречает меня у ресторана. Я заглядываю за его спину, но там только водитель.

– Нормально. А что ты тут делаешь?

Он стоит слишком близко. Тепло от его тела доходит до меня сквозь пальто. Пахнет табаком, кожей и чем-то дорогим, тёплым. Таким… надёжным. Как и всегда.

– Переживал. Он человек взрывной, хотел поддержать.

Я моргаю. Сердце делает неловкий скачок.

– Спасибо, конечно, но…

Он всегда помогает – встречу организовать, информацию достать. Но чтобы вот так – приехать, встретить…

– Даш, ты чего напряглась? Я сам планировал с ним встретиться, – смеётся он. Голос лёгкий, чуть насмешливый, но без укола.

Я выдыхаю. Да, конечно. Придумала себе глупостей. Как всегда.

– Мне вот заняться нечем, как только за тебя волноваться, – продолжает он, догоняя, – У тебя вон муж есть.

Слова сказаны легко, но я слышу, как под ними что-то колет.

– Надеюсь, ты больше не ревнуешь к Ксении?

Уголок губ дёргается. Он бросает этот вопрос между делом, будто бы в шутку. А я чувствую, как от него холодеет где-то под рёбрами.

– Нет, – глотаю воздух, будто в горле вдруг стало тесно. Горячий, вязкий ком оседает где-то в груди. Ладно. Сама виновата. Не надо было вообще его ничего спрашивать. – Бес попутал.

– Ну и правильно, – отвечает он легко. – Ксюха – она полезная. Вчера, вон, как вовремя рядом оказалась. Иначе все бы пробки на своём танке собрал.

Улыбается. Почти не придаёт значения словам. А меня будто током бьёт.

– Они на мотоцикле? – спрашиваю и стараюсь держать голос ровным, нейтральным. Хотя внутри всё уже затопило – жарко, липко, тревожно.

Незначительная деталь. Казалось бы. Но в голове тут же вспыхивает картинка – розовый мотоцикл, его руки на руле, она – прижатая к его спине, грудью, животом, коленями. Её волосы развеваются, он что-то ей говорит на ухо. Она смеётся.

Я моргаю – резко, болезненно.

Мне нужно увидеть. Просто увидеть. Убедиться, что они только работают вместе. Только работают. .

Мне нужно увидеть, как она смотрит на него. Как он смотрит на неё. Как она смеётся или не смеётся. Как стоит рядом. Близко? Или всё же на расстоянии?

Мне нужно. Иначе я правда сойду с ума.

– Ну да, – отвечает Артемий и неожиданно касается моего плеча. Лёгкое, почти мимолётное касание – но от него будто короткий импульс пробегает под кожей. Я чуть замираю. Он убирает руку не сразу, а будто с паузой.

– Мне пора, Дашуль. Огнисенко не любит выбиваться из расписания.

– Как и ты, – усмехаюсь, стараясь звучать легко, но голос предательски дрожит на последних слогах.

– Как и ты, – повторяет он, чуть опуская подбородок подмигивая, и сразу же уходит в сторону ресторана. Спина ровная, шаг уверенный. Всё по плану. Как всегда.

Я смотрю ему вслед – и вдруг, резко, почти на автомате, зову:

– Артемий!

Он оборачивается, останавливается у самой двери.

– В субботу устраиваю ужин для своих. Ты обязательно должен быть.

Он удивлённо моргает. Чуть приподнимает брови, задерживает взгляд. Невольно поправляю пиджак, надеясь, что он такой же отглаженный как утром. Потом Артемий хмыкает.

– Последний раз я был у вас в гостях на твоё сорокалетие.

– Ну вот, мог бы и не вспоминать мой возраст.

– Поверь, Дашенька, тебя возраст делает только лучше.

Он произносит это спокойно, но голос у него становится чуть ниже, бархатнее. Он смотрит прямо в глаза – без тени иронии.

– Скажешь тоже, – выдыхаю, чуть отводя взгляд, словно боясь, что он прочтёт лишнее в моих зрачках.

– Не в моих привычках врать тебе, – бросает он тихо, без нажима. И именно этим тонким спокойствием он и выбивает у меня почву из-под ног.

– Знаю. Иди, а то прокурор тебе срок впаяет, – улыбаюсь снова, на этот раз уже мягко, почти с теплом.

Он смеётся. Ему это идёт.

И исчезает в дверях ресторана, оставляя после себя лёгкий запах дорогого парфюма и странную, острую пустоту где-то под рёбрами.

Я вздыхаю, только сейчас осознавая, что ни с того ни с сего решила устроить ужин. Настоящий вечер для своих.

Только вот одна деталь – Ксения тоже обязательно должна быть на этом ужине.

Сажусь в машину, закрываю дверь – и несколько секунд просто сижу, прижавшись затылком к подголовнику. Пространство наполняется тишиной, только снаружи шумит город.

Достаю телефон. Долго смотрю на её контакт. И на аватарку.

Она в одном купальнике, дерзком, демонстрирующем ее идеальную фигуру. В шлеме. На мотоцикле.

Касаюсь её статуса в мессенджере.

И замираю.

На экране – Савва. Второй «сын» Марка. Названный.

Он сидит на мотоцикле Ксении, держит ее за талию и снимает видео. Они мчат по ночной Москве, и в этом кадре есть всё: драйв, ветер, свобода, звук мотора, который пробирает до мурашек.

Красивый мальчик. Чёрт возьми, очень красивый. Особенно в моменты яростного боя. Чем – то Марка напоминает в молодости, когда я тайком бегала на его бои и знала каждую деталь его тела, его лица. И Савва такой же. Светловолосый. Дерзкий.

Я не раз показывала его Тасе. Но она ненавидит боксером. Всех. И особенно – Тагира.

Ревность.

Вот корень всего зла, что творят люди.

И Тася в ней увязла. И я.

Ревность делает нас нерациональными, слепыми. Такой же стала я, когда в момент решила созвать всех на ужин.

Я, наконец, нажимаю на вызов и задерживаю дыхание, ожидая, когда Ксения ответит. Палец чуть дрожит, будто звонок – это прыжок в ледяную воду.

Сегодня утром она звонила Марку, сообщала о важной встрече – и он уехал. Обычно я его провожаю, целую в щёку, глажу по плечу.

А сегодня…

Сегодня я притворилась спящей. Зажмурилась, затаилась под одеялом, как будто от этого зависела моя психическое равновесие.

Я с ума сойду от этих подозрений. От своих собственных мыслей.

– Алло, Даш? Марк на встрече, если что, – отвечает она бодро. Голос звонкий, ни капли неловкости.

– Да пусть работает. Я тут устраиваю ужин в субботу. Буду рада тебя видеть.

Пауза. Такая короткая, но я слышу в ней: удивление, прищур, быструю оценку ситуации.

– Ого, а повод?

– Да так, давно не встречались все вместе. Соскучилась.

Я закрываю глаза, откидываюсь затылком на подголовник.

И когда я так врать научилась? И главное – зачем? Потому что не могу иначе. Потому что не хочу жить во лжи. Однажды иллюзия мне очень дорого обошлась.

– О, Марк мне ничего не говорил. Но я только за. Люблю вечеринки. В монополию будем играть?

– Конечно. Тогда в шесть?

– Супер, ну давайте, работайте, – прощаюсь, и голос её исчезает, как будто выдернули наушник из уха.

Я бросаю телефон на сиденье, смотрю в лобовое стекло.

Ну и ладно.

Ну и ладно.

Собирала же раньше гостей. На дни рождения. На Новый год. Особенно в те времена, когда не работала в администрации. Когда могла позволить себе печь пироги с утра, развешивать гирлянды, выжимать апельсины вручную.

А потом работа затянула. Всё закрутила.

Но ведь можно вернуть. Пора возвращать.

Входящий звонок заставляет меня вздрогнуть. Телефон мигает на экране, как вспышка тревоги.

Марк.

Сердце дергается, как будто его кто-то рванул за ниточку.

Блин. Как-то быстро у них «дела» закончились.

Если вообще были эти дела.

Глава 10.

Наверное, впервые за много лет я не беру трубку не потому, что занята, а потому что просто не хочу слышать его голос.

Не хочу отвечать на его вопросы. Не хочу оправдываться.

Потому что я прекрасно знаю – стоит ему задать прямой вопрос, я не смогу соврать

Поэтому я не беру трубку..

Просто кладу телефон экраном вниз и вливаюсь в липкий, вязкий поток пробок. Машины ползут медленно, будто в меду. Горячее солнце отражается от капотов, воздух дрожит над асфальтом.

Не думай про Марка. Не думай про Ксению. Сосредоточься.

Дела, только дела.

Притормаживаю у перекрёстка, вбираю в себя ритм мегаполиса – раздражённые сигналы, рваное дыхание кондиционера, чужие лица в окнах соседних машин.

Потолкавшись в обеденных пробках, я наконец выезжаю за пределы центра – улицы становятся шире, воздух чище, дома ниже. Тут уже начинается другой город.

Я приезжаю к Ахмедовым.

Подъезд с облупленной краской, запах влажного дерева. Удивительно, как этот дом еще не снесли, хотя вокруг уже полно многоэтажек.

Дверь открывает Мадина – худая, с тенью недосыпа под глазами, но с улыбкой. Словно надеялась на мой приход. Приглашает на кухню.

В углу у стола сидит Исмаил, отец семейства. Широкий, с тяжёлым взглядом, в вытянутом трико и майке без рукавов. От него пахнет табаком, потом и чем-то прелым. Он не встаёт. Просто смотрит, будто оценивает, как будто я уже лишняя.

Семья сложная. Шесть детей – и почти все уже стоят на учёте.

Живут в условиях, которые сложно назвать благополучными: облупленные стены, крошечная кухня, где вечно греется один и тот же суп.

Служба опеки не торопится вмешиваться. Слишком сложно. Депортировать – проще. Но если Мадина останется с ним там, без защиты, без закона, без даже слабого контроля… она не выживет.

– Ну что вы сказать нам? Депортировать нас? – хрипит Исмаил, не сводя с меня взгляда. Мадина ставит передо мной чай, и я из вежливости делаю глоток.

– Нет, – сразу качаю головой. Слишком резко, даже сама пугаюсь своего тона. – Есть несколько вариантов. Но мне нужно поговорить с Ильясом.

– Со мной говорить. Я хозяин.

Он говорит это, как бьет наотмашь. Я вижу, как напрягается Мадина, её плечи будто втягиваются внутрь. Она боится. И я чувствую – в этом доме никто не говорит без разрешения.

– При всём уважении, но даже ваши побои не смогли ограничить общение молодых людей.

Он фыркает и вдруг взрывается криком – так громко, что стеклянные створки кухонного шкафа звенят от напряжения. Его голос будто удар – не по ушам, а по воздуху, по самому пространству.

Я не понимаю их языка, но по интонации легко угадываются угрозы.

Мадина резко сжимается, будто внутри неё кто-то выключил свет. Плечи приподнимаются, взгляд уходит в пол. Она не женщина – она тень в своём же доме.

В этот момент в кухню вбегает девочка с двумя тонкими косичками – Алия. У неё доверчивые глаза, и она уже знает: у меня в сумке всегда припасено что-то вкусное.

Но не успевает она подбежать, как Исмаил рявкает – резко, зло. Девочка вздрагивает, словно её ударили, и с испуганным выражением на лице вприпрыжку уносится обратно. У меня сжимаются пальцы.

И это только то, что происходит при посторонних.

Входная дверь скрипит, и в комнату входит Ильяс – сын, из-за которого я когда-то и узнала об этой семье. Мадина была в панике, когда пришла ко мне, попросила помощи.

Обвинение в изнасиловании, заключение под стражу. История сложная. По словам Ильяса – всё было обоюдно.

Девушка – дочь прокурора, к тому моменту уже достигла возраста согласия.

Позже, Наиля Огнетенко и сама подтвердила. Отец пригрозил ей смертью.

Как легко родители бросаются такими словами, когда дети вдруг не оправдывают их ожиданий. Когда делают не тот выбор.

Сам прокурор Эмиль Огнетенко оказался вполне адекватным мужчиной. Взвешенный, разумный.

А вот Марк, наверное, убил бы. И не просто фигурально. Он вчера прямо сказал об этом – хриплым голосом, без улыбки. И я верю, что разбираться бы не стал. Просто пошёл бы и сделал.

Он снова мне звонит. Экран мигает, имя дрожит в воздухе.

На этот раз – я сбрасываю. Спокойно. С чистой совестью.

– Добрый день, Дарья Александровна, – Ильяс здоровается первым.

Его голос ровный, без намёка на акцент. Как и у остальных детей в этой семье – в отличие от родителей. Они родились здесь. Здесь росли. Их язык – не только речь, но и взгляд, походка, жаргон.

Куда они отправятся, если их депортируют? В страну, которую никогда не видели? К чужим? В никуда?

– Что-то решилось?

– Да, – киваю, стараясь говорить мягко, спокойно. – Вас оставят. Обвинения с тебя снимут.

Он почти не реагирует, но я вижу, как у него дёргается скула.

Замечаю крупный кровоподтёк на худой щеке – он старается повернуть голову так, чтобы его не было видно. Но я уже увидела. И внутри всё сжимается.

– Но тебе придётся отказаться от Наили.

Он моргает. Несколько раз. Как будто не сразу понимает, о чём я. А потом – тишина.

– Мы любим друг друга, – говорит он. И это не протест. Это убеждение.

Я киваю.

– Я понимаю.

И правда понимаю. Это та самая любовь, в которую верят до дрожи. До крови. До самоуничтожения.

– Но если ты не послушаешь меня, всю вашу семью депортируют.

Говорю чётко, по слогам.

– Там, за границей, у твоей матери и сестёр не будет защиты от отца. Здесь хоть какой-то закон действует. Там – никого.

А ты отправишься в тюрьму.

Пауза.

– Кто их защитит? Кто защитит Наилю от гнева её отца?

Он дышит тяжело. Напряжение нарастает. Он опускает взгляд в стол. Кулаки сжаты. Вены на руках вздуваются – тонкие, хрупкие, как у подростка.

И он ведь подросток. Просто с лицом, которое слишком много пережило.

– И что мне делать? Просто сдаться?

– Тут я не советчик. Но всё, что зависело от меня – я сделала. Понимаешь? Потом я уже не смогу помочь.

Он молчит. Стиснутые губы, тяжёлое дыхание, злость, которую он не знает, куда деть. Я вижу, как он борется – с собой, с ситуацией, с моей правотой.

– Ты должен мне пообещать…

В этот момент Мадина смотрит на сына – с такой надеждой, будто верит, что он вытащит их всех. Одним словом. Одним отказом.

И он сдается. Молча. Только чуть кивает.

Не знаю, надолго ли его хватит. В молодости всё воспринимается слишком остро. Хотя… разве только в молодости?

Я до сих пор не знаю, как отреагирую, если узнаю, что Марк мне изменил.

Иногда думаю, что спокойно соберу вещи и уйду – у меня есть куда.

А иногда – что сломаю ему жизнь. Просто за то, что сломал мои ожидания.

Смотрю на худое, нервное тело Ильяса. На эти острые плечи, которые слишком рано стали нести слишком многое.

И, чёрт побери, думаю: а может, Марк прав – людям действительно нужно уметь защищать и защищаться.

А мальчишке, который всю жизнь живёт в режиме выживания, – тем более.

– Ильяс, если у тебя будет пару часов в неделю – позвони моему мужу. Он тренирует боксёров. Ну и… организует бои без правил.

– Да я слышал. Но куда мне…

– Ты позвони. Я поговорю, тебя возьмут.

Он смотрит на меня с осторожным сомнением.

– Спасибо вам. Почему вы это для нас делаете?

Я чуть улыбаюсь, уже поднимаясь.

– Потому что когда-то помогли и мне.

Уезжаю из дома Ахмедовых с тяжёлым сердцем.

Пакет с конфетами и печеньем оставляю в прихожей, у самой двери. Надеюсь, дети найдут его раньше отца.

Я уже несколько раз предлагала посадить Исмаила – причина бы нашлась.

Но Мадина стояла на коленях, просила: «не трогайте его».

И я отступала.