Текст книги "Сердце потерянное в горах (СИ)"

Автор книги: Анна Сарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц)

Глава 2

Макс

В беспилотнике работает климат-контроль, но мне все равно становится жарко и я расстегиваю пальто. Тихая музыка начинает действовать на нервы, но я не хочу просить убавить звук, иначе придется разговаривать с Клаусом. Я рассеянно смотрю в окно, откинувшись на кожаное сидение.

Купол Небес разделен на три сектора, которые объединяют торговые, жилые, коммерческие и гражданские кварталы. В деловом секторе находится резиденция правительства, включая корпорацию «Возрождение» и Национальный архив. В секторе Наследия восстановлены традиционные дома с внутренними двориками, где живут перворожденные и семьи консулов из других стран. Последний отдан под развлечения. В двенадцати башнях размещаются рынки, магазины, гостиницы, бордели, клубы, кафе и рестораны.

У меня урчит в животе. Я проголодался, но знаю, Клаус не будет тратить время на перекусы. Даже если я скажу, что умираю с голода. Он магистрат отца, но почему-то всегда сопровождает меня. С самого раннего детства, он выполняет его приказы и передает мне.

Что надеть. Куда поступить. И что говорить.

Сейчас Клаус сидит напротив меня и что-то записывает в своем ежедневнике. Он не пользуется электронными девайсами, но это не распространяется на его навороченный телефон, нашпигованный самыми модными приложениями.

В кармане моих брюк пищит мобильник, отвлекая меня от дороги. Клаус недовольно смотрит на меня из-под тонкой металлической оправы своих очков, которые носит исключительно для имиджа. Я не обращаю на него внимания, молча открываю сообщение:

«Сегодня вечером в «Соло», не опаздывай».

По моему телу проходит дрожь.

– Что-то важное? – сухо спрашивает Клаус, резко захлопывая блокнот, он убирает его в сумку вместе со старинной ручкой «Omas», подарком моего отца. Алмазный колпачок подмигивает мне, прежде чем исчезнуть в кипах бумаг.

– Нет, – лаконичный ответ самый лучший вариант для тех, кто не расположен к диалогу, но только не для Клауса.

– Опять она?

Я втягиваю воздух.

Почему просто не оставить меня в покое. Моя личная жизнь только моя, не хватало, чтобы мне указывали, с кем встречаться.

– Если даже так, ты против? – в упор смотрю на Клауса.

Ему слегка за шестьдесят, в его черных волосах начинает проглядывать седина, вокруг глаз собираются морщинки, когда Клаус улыбается, а улыбается он редко.

– Нет, если это просто секс, – его серые глаза пытаются проникнуть в мой мозг и прочесть там правду. Я убираю телефон обратно в карман, не думая отвечать, – Еще одно выступление твоего отца, на котором ты должен присутствовать и можешь быть свободным.

– Это обязательно? – не могу скрыть недовольство в своем голосе.

Меня не устраивает, что отец везде таскает меня с собой, как выставочный образец идеального сына. Хотя на самом деле, не испытывает ко мне никаких чувств, кроме ненависти. Но на публике всё иначе.

Любящая семья. Идеальная, как и всё вокруг.

– Да, – твердо отвечает Клаус,– Ты приемник отца и скоро тебе предстоит стать советником, – он пожимает плечами и продолжает всё тем же ровным голосом, – Ведь ты один из аристократов.

Мы оба смотрим на рубиновое кольцо на моем мизинце, отличающее меня от других совершенных.

Меня причисляют к элите. Точнее из-за моих предков, участвующих в создании корпорации «Возрождение». Каждый из стран старался навязать свое решение проблемы. Из-за розы-ветров все столкнулись с катастрофой мирового масштаба. Война длилась несколько лет. Чтобы остановить кровопролитие, были воздвигнуты стены купола и принято решение согнать всех измененных за стену.

Принятый законопроект действует и по сей день:

Никто из Низшего мира не имеет прав.

Экосистема купола поддерживает высокий уровень жизни целого города. Она контролирует погоду, теперь никаких кислотных дождей, ураганных ветров, жуткого холода и губительного ультрафиолета. Все привыкли к комфортной температуре зимой и летом. Машины регулируют подачу чистого воздуха. Купол надежно защищает от проникновения ядовитого газа, что пролился на землю еще до моего рождения.

Беспилотник плавно сворачивает с автомагистрали и мы въезжаем в туннель.

– Отец сегодня выступает на стене? – аппетит у меня пропадает, – Почему ты мне не сказал? – я бросаю на Клауса холодный взгляд, и незаметно сжимаю руку в кулак.

– Ты бы нашел тысячи отговорок сюда не ехать, – невозмутимо отвечает он.

Я прикусываю язык, чтобы не выругаться. Клаус прав, но признаваться в этом я не собираюсь.

– И сколько он уже посетил? – мой голос звучит сдержанно, хотя внутри загорается костер ярости.

– Это вторая, – Клаус проверяет свой телефон и убирает его во внутренний карман пальто,– Компания твоего отца строит «Ковчег», рекламная акция привлечет инвесторов.

– Кому это вообще нужно? – мне плевать, что станет с измененными.

На мой взгляд, смерть лучше, чем жить так. Но сенат считает иначе. Огромные деньги уходят на их содержание и я искренне не понимаю, зачем.

– У тебя черствое сердце, сынок, – усмехаясь, отвечает Клаус,– Вы слишком избалованное поколение, думающее только о себе и своих нуждах, – далее следует притворный вздох, – Когда придет время закрывать шахты, мы сможем умаслить жителей Низшего мира, бросив им сладкую кость в виде «Ковчега».

– Разве это облегчит их существование?

Клаус как-то странно смотрит на меня.

– «Надежда – единственное благо, которым нельзя пресытиться», – говорит он, – Ты еще слишком молод, чтобы понять истинные масштабы всего, что происходит в действительности, – его французский акцент звучит сильнее обычного.

– А что происходит? – раздраженно интересуюсь я, не понимая, что Клаус хочет мне сказать.

– Полная задница, малыш, полная задница, – я не успеваю ответить, как беспилотник останавливается рядом с другими.

Клаус выходит из салона.

Вздохнув, я выбираюсь следом.

На меня сразу направляют вспышки фотокамер и мне приходится улыбаться. Проекция на цифровом небе меняется. Наступает вечер. Свежий искусственный ветерок высушивает выступивший на висках пот. Я с сожалением бросаю взгляд в сторону торгового сектора. Сейчас я мог бы пить красное вино в приятной компании, а вместо этого я улыбаюсь на камеру, чтобы потешить самолюбие отца.

– Отделайся от них по-быстрому, – просит Клаус, с осуждением глядя на мои черные ботинки. Он незаметно качает головой и отходит к стене. Я замечаю стражников, с интересом разглядывающих мой костюм-тройку.

Обычно я не нарушаю дресс-код, но иногда позволяю себе вольность и выбираю обувь сам.

Я знаю, что Клаус не раз мне это припомнит.

– «Голос эха» – представляется женский голос, – Что вы думаете о строительстве нового дома для измененных?

Я перевожу взгляд на молоденькую журналистку в белоснежной кофте и таких же брюках.

«А она прехорошенькая», – отмечаю про себя.

– Думаю, это прекрасная возможность сделать их жизнь чуть более терпимой, чем она есть на самом деле, – отвечаю я со всей искренностью, на которую способен.

– Каково это быть сыном одного из самых влиятельных людей?

«Хреново», – хочу сказать правду, но как всегда, говорю совсем другое:

– Дорогая, боюсь сенатор обидится на вас за такие слова, – шучу я, и журналистка сконфужено молчит, – А теперь я вынужден откланяться.

Щелкают затворы, у меня сводит челюсть от притворной улыбки, приклеенной на лицо. Я быстро отхожу от толпы, не позволяя другим корреспондентам остановить меня, и поднимаюсь вверх по ступеням.

– Иногда, красота важнее поступков, – хмыкает Клаус, как только я оказываюсь рядом с ним.

– Заткнись.

– Выступление твоего отца началось… – он делает паузу и смотрит на свои наручные часы, – … пять минут назад.

– Подождет, – я прохожу мимо.

Клаус громко вздыхает и весь оставшийся путь мы проходим молча.

Стражники следят за нашим передвижением. Сотни глаз сверлят мою спину. Наверху воздух более синтетический, я застегиваю золотистые пуговицы своего пальто, отец терпеть не может неряшливости.

Я медленно продвигаюсь вперед, здороваясь с другими акционерами корпорации и консулами с других стран. Рядом с отцом стоит сенатор со своей дочерью, стройной привлекательной блондинкой в белоснежном длинном платье. Эмма, кажется. Мы учились в одной академии, но на разных факультетах.

Я становлюсь с другой стороны, Клаус держится в тени. За куполом. Там внизу. Генетические гибриды. Ядовитый газ превратил их хрупкий организм в агрессивных существ. Они кутаются в лохмотья и таращатся на нас.

Я поворачиваю голову и замечаю на лицах, стоящих рядом со мной мужчин, отвращение и… Восторг. Не хватает огромного пестрого шатра и палатки с едой. Я прячу руки в карманы и заставляю себя стоять ровно. Терпеливо жду, когда этот цирк закончится.

– Вы должны знать, что мы делаем всё возможное, чтобы поднять уровень жизни в вашем мире, – говорит мой отец в микрофон, перед собравшимися огромный экран, демонстрирующий его в увеличенном размере, – Моя новая компания – это еще один небольшой шаг в сторону нового будущего, – убедительно продолжает он, если бы я его не знал, то верил бы каждому его слову.

Внизу раздается недовольный рокот, стражники не спускают с толпы глаз, держа оружие наготове. Меня передергивает от мысли, что они пустят его вход.

– И я рад сообщить…, – он смотрит на меня и подзывает к себе, сенатор толкает вперед Эмму.

От дурного предчувствия у меня сжимается желудок, что-то давит в груди, но я автоматически переставляю ноги.

– Теперь наши усилия будут удвоены, – отец кладет тяжелую ладонь мне на плечо. – Благодаря союзу моего сына и дочери сенатора, полномочия корпорации возрастут! – дроны снимают каждую эмоцию на наших лицах, транслируя всё в прямой эфир.

Отец с силой сжимает руку, взгляд его прозрачно-голубых глаз приказывает мне не делать глупостей.

Я весь каменею, до меня, наконец, доходит:

Отец ненавидит меня до такой степени, что готов пойти на всё, чтобы испортить мне жизнь. И теперь, наконец, ему это удается.

Эмма спокойно встречает эту новость и я понимаю – она знала. Они все знали, выставив меня полным дураком. Сенатор протягивает мне ладонь и я машинально пожимаю ее, не прекращая улыбаться.

– Я очень рад, что ты войдешь в нашу семью, – говорит он мне, я киваю, не чувствуя ничего, кроме злости.

Собравшиеся кидаются поздравлять меня и Эмму, словно получают какой-то невидимый сигнал. Хлопают меня по плечу, грозят пальцами и ухмыляются.

– Будущее прямо перед вами, – как ни в чем не бывало продолжает отец, шум вокруг нашей помолвки стихает. На огромном экране появляются уютные аккуратные домики с ухоженными садами и детской площадкой, – И это скоро станет вашим, – эффектно заканчивает он свою речь.

Я смотрю вниз.

Измененные, как завороженные, следят за происходящим на экране. Стоит тишина, я слышу только, как быстро бьется мое сердце.

Может быть, Клаус был прав и надежда самый лучший способ управлять людьми.

Дисплей гаснет и все начинают расходиться, тихо переговариваясь между собой. Впереди я вижу длинное платье Эммы. Стражники сопровождают ее, и дают приблизиться к ней. Я поджимаю губы.

– Как вам удавалось столько времени хранить свой роман в секрете? – набрасываются на меня журналисты, как только я спускаюсь со стены.

От вспышек у меня начинают болеть глаза. Проекция неба меняется. Солнце садится и по периметру зажигаются фонари. Стражники возвращаются на свои посты.

– Сам удивляюсь, – честно отвечаю я, краем глаза слежу за отцом, который беседует с сенатором.

– Когда будет происходить обряд? – интересуется еще один корреспондент.

Я вздрагиваю, не знаю, что отвечать.

– Дайте им время насладиться друг другом, – приходит на помощь Клаус, – Вы же сами знаете, ритуал требует особенной подготовки, – он подмигивает журналистам, раздаются понимающие смешки.

Он уводит меня в сторону беспилотника и я скрываюсь в салоне.

– Сукин ты сын, – набрасываюсь на Клауса, как только он усаживается на место, – Ты обо всем знал, – меня начинает трясти от едва сдерживаемого гнева.

– Следи за своим языком, – он окидывает меня ледяным взглядом,– Союз выгоден вам обоим и если ты включишь мозги, то поймешь это раньше, чем натворишь глупости.

Но если я надену на палец Эммы свое кольцо и поклянусь в вечной верности и любви.

Никто из нас до конца жизни не сможет развестись.

Если, конечно, кто-нибудь из нас не сделает одолжение другому и не покинет этот мир раньше.

Я чувствую, что сейчас взорвусь. Дверь резко открывается и в салон забирается отец.

Вот кого бы я хотел видеть в последнюю очередь.

– Выйди, – приказывает он и ждет, когда Клаус удалится, – Я знаю, что для тебя это шок.

– Правда? – едко интересуюсь я, – Неужели ты заметил, поздравляю.

– Давай без истерик, – морщится отец и я сжимаю пальцы в кулак до хруста, больше всего на свете, я хочу врезать отцу, чтобы стереть снисходительное выражение с его лица, – Вы дадите друг другу то, что оба хотите, – уже второй человек говорит об этом.

– И что же? – я удивляюсь, как мне удается держать себя в руках и даже разговаривать с ним.

– Ты – свое положение, – как ни в чем не бывало продолжает отец, как всегда наплевав на мои чувства, – А она в обмен власть и красоту.

– Разве это не одно и тоже? – издеваюсь я, понимая, что этим ничего не добьюсь, – Или ты хочешь, чтобы я жил как вы с мамой?

Доктор Полк правнучка уважаемого всеми американского ученого, который первый начал разрабатывать возможность выращивать синтетические органы. Это стало настоящим прорывом. Аристократы никогда не остаются в стороне и используют любой шум в свою пользу.

– Не мели чушь, – голос отца приобретает стальные нотки, – Ты лучше меня знаешь, почему она уехала, – он ослабляет узел галстука.

Внутри меня что-то дрожит, словно отцу удается добраться до моего сердца, сжать его своими пальцами и не отпускать.

Я смотрю на шелковую темно-синюю ткань. Пытаюсь выглядеть нормально.

– Выбора у тебя все равно нет.

Это выводит меня из себя.

– Ты уверен? – наклонюсь к нему, – Я могу отказаться, – вижу, как глаза отца наливаются яростью, красные прожилки становятся почти бардовыми.

Я визуально наблюдаю его ненависть ко мне.

– Только попробуй выкинуть что-нибудь, – выплевывает он мне в лицо и я отшатываюсь от него, – Ты узнаешь, что бывает с теми, кто совершает ошибки и встает на моем пути.

– Ты мне угрожаешь? – я скрещиваю руки на груди.

Отец внимательно смотрит мне в глаза, прежде чем ответить. У него идеальное лицо. Безупречное, как маска.

Он слишком часто прибегает к услугам пластического хирурга.

– Пока я тебя только предупреждаю, – отец берется за ручку двери, – И знай, Агата слишком стара…

Я весь напрягаюсь.

– Что ты хочешь этим сказать? – как можно спокойнее спрашиваю я.

– Мне не составит труда определить ее в криокамеру, – я думаю, что ослышался, но отец не шутит, – Никого не удивится, ведь перворожденные предпочитают смерти сон в криокапсулах.

На миг я перестаю дышать, будто отец перекрывает мне кислород.

– Ты не посмеешь, – силой воли заставляю себя говорить.

Если отец догадается, что меня это пугает, будет использовать страх против меня.

– А ты проверь, – он покидает салон беспилотника.

У меня пересыхает во рту, я понимаю, что выбора у меня не остается.

Тата единственный в мире человек, ради которого, пойду на всё, если понадобится. Я быстро блокирую двери и приказываю автопилоту ехать. В окно я наблюдаю за растерянным лицом Клауса, пока он не исчезает из виду.

– Адрес? – голос беспилотника звучит механически, я не отрываясь, смотрю в окно.

– В «Соло», – я откидываюсь в кресло, надеюсь, еще не поздно и она меня дождется.

Я закрываю глаза.

Глава 3

Лилит

Я жду еще несколько минут, пока дыхание Самары не становится глубоким и быстро встаю на ноги. Если всё пройдет гладко, я успею вернуться до того, как она проснется и нам придется идти в лазарет, чтобы сдать кровь.

Еще один закон, который ни в коем случае нельзя нарушать.

Если мне совсем повезет, я смогу найти работу и мне заплатят. Деньги здесь не в обиходе, мы просто не сможем внести их в свой кредит. Платят всегда товаром. Каждый из отверженных имеет свои источники «дохода». Я про них не спрашиваю. Кто больше слушает и меньше говорит, живет дольше.

Укрываю сестру своим одеялом, ее безмятежное лицо покрывает легкий румянец.

Она такая беззащитная!

Мне сложно оставлять ее одну, но другого выхода нет.

Я целую Самару в теплую щечку и шепчу, что скоро вернусь. Выхожу на улицу, захватив черную сумку в коридоре.

Полная луна освещает лучше любого фонаря, но мне это только мешает. Я огибаю дом и направляюсь в сторону строго колодца, почти у самого огорода, заросшего высокой, с меня ростом, сухой травой. Остановившись, я оглядываюсь, не заметив ничего подозрительного, я присаживаюсь на корточки и убираю с земли опавшие листья.

Черт. Грязь просочилась внутрь моего тайника.

Мое сердце готово выпрыгнуть из груди, пока я разворачиваю пластиковый пакет.

Слава Богу, одежда совершенных чистая. Мне столько труда потребовалось ее достать.

Я убираю ее в сумку и быстро вскакиваю на ноги. Чем быстрее я доберусь до бара, тем больше времени у меня останется на обратный путь. На теории всё просто. Но могут возникнуть непредвиденные обстоятельства. Никогда нельзя быть самоуверенной и полагаться на случай.

Я ускоряю шаг, почти переходя на бег, легкие начинают гореть, но так я не чувствую холода. Заглохшие проржавевшие машины разбросаны по улицам. Металл полностью зарос растительностью. Иногда можно найти мотоциклы и отыскать мопед в гаражах или подвалах. Но от них мало толку.

Всё это давно устарело.

«Верхние» отправляют за стену сухие пайки, иногда овощи или фрукты. Каждую субботу привозят целые коробки и раздают по талонам. Никаких горючих жидкостей. Это слишком опасно.

Для них.

Можно только представлять, каким был город до техногенной катастрофы. Я не знаю, в каком районе мы живем. Указатели полностью сгнили. За столько лет всё слишком изменилось, и карты, которые я нашла в старых книгах, теперь служат украшением стен в моем доме.

В детстве Самара любила играть в игру: «а если бы», суть проста. Она выбирала страну, тыкая в него своим пальчиком и говорила: « Если бы я жила в Калифорнии» и я начинала сочинять целую историю о нашей жизни в штате, расположенном на берегу Тихого океана.

Жаль, что теперь она считает себя чересчур взрослой для таких игр.

Я двигаюсь быстро, свет отключат ровно в три ночи, у меня всего два часа в запасе. Бар работает только до четырех, но у меня есть еще одно дело. Я стараюсь держаться в тени. Крысы разбегаются прочь, услышав мои шаги. Ободранные тощие кошки шипят на меня, и выгибают лысые спины, их глаза горят зеленым хищным блеском.

Наш мир никому не прощает слабости.

Я иду к небольшому домику, и стучу в окно. Свет сразу загорается, и наружу выглядывает беззубое лицо старухи.

– Опять ты, – недовольно говорит она, увидев меня, – У нее жар?

– Нет.

– Тогда зачем пришла?

– За микстурой от кашля, – я не двигаюсь с места

Старушка внимательно смотрит на меня.

– Ладно, заходи.

Я жду, пока она откроет мне дверь и прохожу на веранду. Мне приходится пригнуться. С потолка свисают веники, травы сушатся здесь же, на газете. На полках стоят пыльные пузырьки. Все это напоминает мне о матери, и внутри все сжимается.

– А где тот, что я давала тебе в прошлый раз?

– Разбился, – мне не хочется признаваться, что я была так глупа, что не спрятала его в тайник.

Старушка сердито причмокивает губами.

– Ты же знаешь, сколько уходит времени, чтобы собрать необходимое.

– Знаю, я хорошо заплачу.

– Заплатит она, чтобы сказал твой отец? – старушка берет с полки завернутый в бумагу флакон.

– Его здесь нет, – грубо замечаю я и тут же об этом жалею.

– У твоей мамы был талант врачевателя, – она говорит мне об этом постоянно, я киваю, и протягиваю ей плитку шоколада.

– Хватит?

– Хватит, – ее побледневшие от возраста глаза радостно вспыхивают, – Бери. – всовывает мне пузырек и я осторожно убираю его в карман, – Теперь иди.

На улице становится прохладнее, и я ежусь от холода. Смотрю на пятиэтажный дом, спрятанный между двумя высотными зданиями, раньше здесь размещался исторический музей, но его полностью разграбили. Неподалёку руины церкви.

Совершенные хотят, чтобы мы чтили только законы «Золотой крови».

Я помню, как мы всей семьей ходили на службу, прячась от стражников. Ранним утром мама наряжала меня в нарядное платье и вплетала в волосы ленты. Папа снимал шахтерскую робу и надевал костюм. Мама шутила, что он похож на аристократа, если бы у того были серебристые волосы и белая кожа. Но самой красивой была мама. В длинном платье цвета сочной травы, она напоминала мне сказочное существо.

В церкви проповедник открывал потрепанную библию и цитировал Ветхий завет. В воздухе витал запах ладана и меня охватывал покой. Я теребила нательный крестик, повторяя тихие слова молитвы. Но все изменилось, когда кто-то доложил о верующих и стражники разгромили последнюю уцелевшую церковь.

Священнослужителя казнили и оставили гнить на улице, запрещая его хоронить. Родителям пришлось сжечь псалтирь и наши деревянные крестики прямо в кастрюле, в которой мама варила травы.

Больше никто не вспоминал о боге.

Все кроме меня…

Я шагаю в сторону обшарпанной двери, помеченной красной краской. Со временем она почти стерлась, но я знаю, что означает этот знак. В этом доме все были изменены ядовитым газом. Я захожу в подъезд, в нос сразу ударяет запах сырости и разложения. Я спешу на четвертый этаж, перепрыгивая через две ступени. На площадке горит одинокая лампочка. Ветер задувает сквозь разбитые окна и она раскачивается, как голова кобры.

Я стучу в металлическую дверь. Два удара. Всегда только два. Пароли становятся невербальным общением между измененными. Это спасает от чужаков и облавы стражников.

Дверь медленно приоткрывается.

– Чего тебе? – хмуро спрашивает Чулок.

Он очень высокий. Мне приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. У него сломанный нос, из-за этого кажется, что его лицо вечно недовольное. Серебристые немытые волосы топорщатся на голове, как вызревшие колосья пшеницы, начавшие подгнивать.

– Ищу работу, – нетерпеливо переминаюсь с ноги на ногу.

Мы друг друга недолюбливаем с того дня, как я забрала у него одно дельце. Ему пришлось взять другое, но Чулок облажался и его едва не схватили. И хотя я здесь не при чем, он до сих пор думает, что я подставила его перед заказчиками. Его исключили из ряда искателей. И теперь Чулок охраняет вход в бар и тихо ненавидит меня.

Не моя проблема, что он не желает пачкать руки и работать на шахте. Я не отвечаю за глупость другого человека.

– Тебя до сих пор не схватили? – он гнусно лыбится, его желтые зубы, покрытые черным налетом, вызывают омерзение.

Меня даже передергивает от отвращения.

– Как видишь, твоими молитвами, я всё еще здесь, – бесцеремонно отталкиваю его и под возмущенные крики, прохожу внутрь.

На стенах висят постеры, картины и лозунги с непонятными теперь цитатами. На потолке болтается гирлянда из лампочек. Их яркий свет падает на пол, где лежат грязные ковры еще с того времени, как мне исполнилось десять. Я прохожу дальше и попадаю в шумный зал. Голоса на миг стихают, когда они видят меня, но узнав, возвращаются к прерванному разговору.

Деревянные столы отличаются по форме и размеру, они стянуты сюда из разных квартир, и занимают почти всё свободное пространство. Возле каждого стоят бочки вместо стульев. Внутри хранятся припасы и выпивка. Я это знаю, потому что видела, как Крот складывает внутрь сухие пайки и самодельный алкоголь.

В самом углу, на ящике, работает телевизор, проигрыватель CD-дисков стоит там же. Из динамиков звучит рок. Бар с напитками занимает всю бывшую кухню, и я иду прямиком к нему.

– Привет, давно ты сюда не заглядывала, – произносит Крот, как только я усаживаюсь за грубо сколоченную столешницу.

– Самара приболела, – я оглядываю зал, – Как сегодня? – я меняю тему, чтобы он не стал меня ни о чем спрашивать.

– Работы всем хватает, – подхватывает Крот, – Не стой столбом, неси заказ за третий столик, – рявкает он своему десятилетнему сыну, тот испуганно хватает поднос, живо выполняя его приказ.

Крот поворачивается ко мне, одну сторону его лица пересекает грубый шрам. На левом глазу чернеет повязка.

– Заказчики есть?

Крот ставит передо мной граненый стакан и наливает горячительный напиток.

– Заходит сюда один тип, – помедлив, отвечает он, и я вся превращаюсь вслух, – Дело у него есть. Мутное. Я бы ему не доверял, – Крот начинает вытирать тряпкой стол.

– Какое? – я не обращаю внимания на его последние слова, выбирать не приходится.

Мне срочно нужно найти антибиотики, а лучше «Фторхинолон девятого поколения», что используют совершенные для лечения. Пузырек с микстурой врачевателя оттягивает мой карман, но он почти перестал действовать.

– Этого я не знаю, но многие мои ребята отказались, – Крот наблюдает, как его сын идет обратно. У мальчика короткий ежик серебристых волос и ярко-голубые глаза. Не сложно представить, каким красавцем он вырастит.

– И не сказали в чем дело? – удивляюсь я.

Крот явно что-то не договаривает.

– Я не спрашивал, – он пожимает плечами и поворачивается ко мне спиной, формируя другой заказ, – Дел невпроворот, – Крот отбирает у сына поднос.

– Он еще заходил? – я еще раз обвожу взглядом зал.

В основном здесь собираются искатели, способные достать за стеной почти всё, что закажет заказчик. Если это в его силах, он этого найдет и принесет. Сигареты, выпивку, еду или что-то покрупнее. Каждый из нас понимает: то, что мы делаем незаконно и карается смертью.

– Таскается сюда который вечер, – Крот бросает взгляд на часы, – Если задержишься до закрытия, то застанешь его здесь.

– Хорошо, – я опрокидываю стакан, алкоголь согревает меня, загоняя страх глубже.

Я надеюсь, что Самара еще спит, и утром ей не станет хуже.

Крот улыбается и наполняет мой стакан доверху. Я благодарно киваю ему, после смерти родителей, он единственный, кто поддержал меня, и делился со мной едой.

– Какие люди! – кто-то резко хватает меня за плечи и приподнимает, – Не надеялся увидеть тебя здесь, – шепчет он мне в самое ухо и не позволяет сдвинуться с места.

Черт.

– Отпусти, – спокойно говорю я, хотя сердце бьется чуть быстрее, – Сейчас же.

Данте громко смеется, разжимает пальцы и усаживается рядом со мной. Мои мышцы расслабляются, когда я вновь могу двигаться и недовольно смотрю на него. Данте слегка за двадцать, он одет в свою самую любимую клетчатую рубашку, почти затертую до дыр и джинсы, выглядевшие еще хуже, чем рубаха. Его длинные серебристые волосы убраны в низкий хвост. Блестящие черные глаза, и соблазнительная кошачья улыбка.

– Дружище, твоей, фирменной, – весело обращается к Кроту Данте, – Ну что, рассказывай, как у тебя дела? – вновь сосредотачивается на мне и его взгляд заставляет что-то вибрировать внизу моего живота.

– Не жалуюсь, – дыхание учащается и становится неровным, – Но ты мог бы и зайти. Поздороваться с Самарой, она будет рада тебя видеть.

– А ты?

– И я, – выдержав короткую паузу, отвечаю я.

– Раз ты настаиваешь, – говорит так, будто весь мир вертится вокруг него, – Но учти, ты ранила мое эго.

Он всегда шутит. Я начинаю понемногу закипать. Крот ставит выпивку на стол и Данте берет в руки стакан. От меня не ускользает его разбитые в кровь костяшки пальцев.

– Ты опять дрался?

Данте молчит.

– Только не говори, что ты еще не завязал с Сопротивлением? – наклоняюсь к нему, и его лицо из приветливого, становится непроницаемым, – Ты хоть понимаешь, как это опасно?

Сопротивление устраивает мятежи, после которых нам живется еще хуже. Многих сажают в тюрьмы и казнят.

– Не хочу подчиняться корпорации, – он пристально смотрит мне в глаза, – Она убила наших родителей.

Я хочу накричать на него, но слова встают в горле.

– Совершенные превратили нас в бесхребетных рабов с клеймом на шее, – не дождавшись от меня ответа, продолжает Данте.

Опасные мысли и я оглядываюсь, боясь, что нас могут подслушать.

– Хотя многие из нас могут соперничать с учеными совершенных, возьми, врачевателей. Твоя мама была одной из них, – не унимается он, – Да, черт возьми, я не хочу горбатиться всю жизнь в шахте!

– Ясно, – упоминание моей матери отзывается глухой болью в сердце, будто от него оторвали огромный кусок.

Смириться с ее смертью было сложнее всего.

Мне не дали с ней попрощаться.

Отчаяние накрыло меня черным зловонным облаком, когда я не нашла ее в спальне, вернувшись от врачевателя. Я сжимала в потных руках пузырек с лекарством и смотрела на зареванную Гриф, которая держала на руках мою сестру. По ее взгляду я всё поняла и внутри меня что-то умерло.

– Лилит… – Данте поднимает руку и нежно касается моей разбитой губы. Я вздрагиваю, – Ты достойна лучшей жизни, – его голос звучит спокойно, намного спокойнее, чем я себя чувствую.

– Сопротивление не сможет ничего изменить, – я резко одергиваю голову, и Данте хмурится.

– Посмотрим.

Я возмущенно скрещиваю руки на груди.

– Пообещай, хотя бы не лезть на рожон, – выразительно смотрю на него и Данте цинично мне усмехается.

Он ведет себя слишком беспечно, когда выходит за стену или направляется в другие зоны.

Я очень не хочу однажды увидеть его в рядах отступников.

– Я делаю то, что умею лучше всех, – он опрокидывает в рот стакан и с грохотом ставит его на место.

– Знаю.

В телевизоре начинают крутить рекламу. Посетители хмурятся, поглядывая на экран. Уверена каждый из них хочет запустить в него чем-то тяжелым.

– Почему ты не хочешь присоединиться к нам? – опять один и тот же вопрос.

– Потому что я им не доверяю.

Данте раздраженно передергивает плечами.

– С чего бы?

Я не знаю, что ему сказать. Какое-то чутье подсказывает мне, не соваться в это. У меня есть сестра и обязанности.

– О, поглядите-ка, все злодеи собрались в одном месте, – Крот привлекает всеобщее внимание, и я радуюсь, что мне не придется отвечать на вопрос, – Надо послушать, – он делает звук громче.

– Неужто ты тоже запал на его смазливую мордашку? – Крот замахивается на Данте полотенцем и ему приходится пригнуться.

– Обладал бы ты такой же рожей, я бы тебе дала, – женщина с вызывающе глубоким декольте и пирсингом в нижней губе поворачивается к нам.

– Ты что-то имеешь против меня? – хмурится Данте, и она улыбается, – Видишь эти стальные мускулы?!

Я незаметно вздыхаю и перевожу взгляд на экран.

Две элиты собрались на трибуне, построенной прямо на стене. Но и там всемогущий купол защищает их от опасности извне. Представителей фракций можно различить только по цвету одежды. Аристократы предпочитают белому темно-синий, выделяя себя среди остальных.

Я сильнее сжимаю свой стакан, жалея, что не могу раздавить его в пальцах.