Текст книги "Натрия Хлорид"

ГЛАВА 13

ГЛАВА 13

Пятница, 4 декабря 2020 г.

КАРЛ

Это было правдой: актриса ревю<sup>[12]12
  театральное представление из ряда небольших относительно самостоятельных драматических сцен со вставными эстрадными песнями, танцами, цирковыми номерами.


[Закрыть]</sup> и кабаре Паулина Расмуссен была не в восторге от напоминаний о своей былой привязанности к дяде. Поэтому, когда на следующее утро Карл заявился на репетицию её будущего шоу и изложил цель визита, она затащила его за кулисы и попросила говорить потише.

Карл кивнул. – Думаю, тебе стоит сказать остальным на сцене, что ты берешь перерыв. Тогда мы сможем перейти на другую сторону канала, сесть на скамейку и спокойно поговорить.

Она слегка поежилась и поплотнее запахнула пальто, когда они сели – что было вполне объяснимо. Последний раз, когда Карл смотрел на термометр в тот день, температура лишь едва превышала нулевую отметку.

– Я перейду прямо к делу, Паулина. Тогда ты была влюблена в своего дядю, а сегодня ты на совсем другом этапе жизни, так что не переживай. – Он провел воображаемой молнией по губам. – Я знаю от одного из твоих родственников, что ты была единственной, кто был близок с Палле, и что ты ни за что на свете не верила в его самоубийство. Помнишь, почему ты так считала?

– Это стопроцентно точно, что это никогда и ни при каких обстоятельствах не выйдет наружу? – Она нервно посмотрела на него.

– Да, обещаю. Служебная тайна, сама понимаешь.

Карл знал её по телевизору – опытная актриса с комическим талантом и очень красивым голосом. Но там, на скамейке, в ней не было ничего ни комичного, ни колкого. Голос слегка вибрировал, а веки отяжелели.

– Я была совершенно им очарована, сейчас в это трудно поверить, но это так. Но при всей своей бесшабашности в нем было что-то абсолютно харизматичное – думаю, поэтому он и получал столько личных голосов на выборах. И я действительно влюбилась в него, у нас были отношения почти девять с половиной лет. Он порвал со мной за пару месяцев до смерти, объяснив это тем, что влюбился в другую.

И что ранило меня глубже всего – так это то, что эта влюблённость просто светилась из него до самой его смерти. Так зачем ему было себя убивать? Он был сверхсильной личностью, способной преодолеть что угодно.

– Даже если женщина, в которую он был влюблен, не хотела быть с ним?

Она кивнула. – Даже это.

Карл закрыл дверь своего кабинета. Его следующий разговор не предназначался для чужих ушей.

В трубке добродушно хрюкнуло, когда звонок дошёл до Курта Хансена – бывшего политика и старого вице-комиссара, который не раз давал Карлу дельный совет-другой. Правда, прошло уже немало лет с тех пор, как он бывал в Кристиансборге, но он точно там крутился в одно время с Палле Расмуссеном – это Карл вполне мог себе представить.

Он, судя по всему, был искренне рад услышать Карла – что было весьма странно. Возможно, он уже киснул в праздном однообразии пенсионного возраста – не говоря уж об убийственной нехватке общения в коронавирусные времена.

– Палле Расмуссен, говоришь! Ну и ну, подобного мерзавца еще поискать. Подумать только, мне приходилось сидеть с ним в одном зале на переговорах. И его невозможно было обойти. Он был повсюду в Кристиансборге, работал даже по праздникам, чертов атеист. Тьфу, мерзость!

– Курт, придержи коней на секунду! Я расследую его самоубийство, и мне крайне необходимо знать, были ли у него враги.

– Ха-ха! Ты не уверен, было ли это самоубийство, так? Но я, черт возьми, надеюсь, что было, потому что если это убийство, то убийце полагается медаль, а не тюремный срок, и только не цитируй меня в этом. – Он рассмеялся. – Да, у этого человека были враги, и еще какие. Ты уверен, что у тебя хватит времени, чтобы вникнуть во всё это?

– Я прочитал немало полных ненависти писем в редакцию, адресованных ему, а также часть его высказываний и интервью, так что масштаб я представляю. Я также предполагаю, что он получал письма с угрозами прямо в Парламенте.

– Если уж я за годы получил парочку, то он наверняка получал их в сотни раз больше.

– Такое там хранят?

– Хранят? Нет, в этом я сильно сомневаюсь. – Он несколько раз откашлялся, обдумывая ответ. – Но знаешь что, попробуй поговорить с Верой Петерсен, она была секретарем его крошечной группы, бедняжка. Вера была мировой бабой, просто работа у неё была дерьмовая, а сейчас она работает секретарем в «Dansk Industri». Позвони ей, поболтай. Она наверняка прочитала большую часть этого дерьма.

Совет был хорошим, так как Вера Петерсен оказалась гигантским хранилищем знаний, цехом по поиску решений и целым контейнером памяти – из тех секретарей, благодаря которым их начальники становятся просто формальностью.

Да, это правда, одно время она работала в партии Палле Расмуссена секретарем и координатором, подтвердила она. Не сахар, как понял Карл.

– Должна вам сказать, что практически все письма с угрозами были анонимными, и во всех была одна и та же грязь. Чтобы он просто сдох, что он с куриными мозгами и должен сброситься с моста Лангебро, что он уродливый, мерзкий и у него изо рта воняет гнилью каждый раз, когда он его открывает.

Ой, секундочку, – говорила она каждые две минуты, передавая какое-то сообщение в офис, а затем возвращалась. Она была чертовски занята.

– Как вы думаете, есть шанс, что какие-то из этих писем еще существуют?

– В Кристиансборге – насколько мне известно, нет, но у него была привычка забирать подобное домой. Я думаю, чем резче были электронные письма, тем больше они его забавляли. Такие оскорбления, похоже, получили у него статус трофеев. Так что не исключено, что он планировал рано или поздно подать в суд на отправителей и, вероятно, подгадать это поближе к следующим выборам. Он обожал, когда СМИ смаковали подобное, это давало известность. Вообще он был великолепным стратегом в том, что касалось самопиара. Знаешь же поговорку: «Любое упоминание, кроме некролога, – это хорошо». Это, конечно, ерунда, но только не в его случае. Секундочку!

Она снова исчезла, но Карл уже закончил. На этом всё. С этой закончили, пошли к следующему.

Паулина Расмуссен прозвучала встревоженно, когда снова услышала его голос, на этот раз по телефону.

– Всего один быстрый вопрос, Паулина. Кто на самом деле наследовал за Палле Расмуссеном?

– Э-э, я, но вы же не думаете...?

– Мне просто нужно знать, что сталось с его имуществом и вещами.

– Я получила всё, но мало что из этого чего-то стоило, скажу я вам. Только его компьютер и немного мебели – никакого датского дизайна от Ханса Вегнера или Поуля Кьерхольма, к тому же у меня и так было всё необходимое.

– Его компьютер? Он всё еще у тебя?

– Да, возможно, я не уверена. Но если и так, он оказался на чердаке. Я не смогла его включить, потому что это был Apple, а я в них не разбираюсь. – Она попыталась рассмеяться, но осеклась.

– Могу я попросить тебя поискать его?

– Ой, сейчас у меня небольшой стресс.

– Это ведь не должно занять много времени? Может, нам приехать и помочь тебе?

Видимо, предложение застало её врасплох, потому что ответ последовал с заминкой.

– Э-э-э, нет, спасибо, я сама, но только когда пройдет премьера.

– Хорошо, я понимаю, а когда премьера?

– Завтра.

Карл кивнул про себя. Компьютер! Сомнительно, что кто-то в полиции проверял его содержимое, раз человек якобы совершил самоубийство, так что это придется сделать им.

– Там также должна быть коробка с разными бумагами и распечатками, я полагаю.

– Коробка! – Она презрительно рассмеялась. – Там было как минимум пятьдесят битком набитых ящиков со всяким хламом, и они отправились прямиком на мусоросжигательный завод. Палле хранил всё это барахло дома, но мне оно было неинтересно, зачем оно мне? – Не слишком ли беспощадно это прозвучало?

– Спасибо, Паулина. Но попробуй всё же посмотреть, вдруг остался хоть один ящик. И я рассчитываю, что ты свяжешься со мной послезавтра, когда побываешь на чердаке. Ну и, как говорится, ни пуха ни пера тебе завтра вечером.

И разговор был окончен.

Это было действительно странно. В отчете по делу о самоубийстве такой публичной личности, как Палле Расмуссен, Карл не нашел ни слова о том, какая информация была в его компьютере, но проверить это было необходимо, раз теперь самоубийство казалось сомнительным.

– Можно войти? – Маркус Якобсен приоткрыл дверь и стоял на пороге с видом человека, которому очень нужно с кем-то посоветоваться.

Карл отодвинул офисное кресло и указал на стул в конце стола.

– Посмотри-ка, – сказал Маркус, пододвигая свой мобильный к Карлу. – Что ты видишь?

– Гроб в церкви. Это Майи?

– Да. А сверху на нем?

– Пара букетов цветов?

– Да, всего три. Один от кузины Майи и один от меня.

– А третий?

– Вот и мне стало любопытно, так что, когда служба закончилась, я подошел и проверил. На нем не было ни карточки, ни ленты.

– Это ведь не так уж необычно?

– Хм-м, это зависит от того, сколько людей пришло в церковь. В данном случае нас было только двое.

– Анонимный даритель?

– Я спросил церковного служителя, и он сказал, что букет уже лежал на крышке гроба, когда похоронный агент ввез его внутрь.

– Значит, его положил агент.

Маркус кивнул. – Да, так и было. Я позвонил ему, и он рассказал, что букет лежал перед дверью, когда он открывал контору. На маленьком клочке бумаги, приколотом булавкой прямо к букету, было написано просто: «Гроб Майи». Он удивился, это и вправду крайне необычно, но всё же положил его на гроб.

– И ты спросил его, сохранился ли у него тот клочок бумаги?

– Он нашёл его в корзине для бумаг.

– Так скажи уже, Маркус, что там с этим клочком?

– Я отдал его на проверку: ни отпечатков, ни следов ДНК. Напечатано шрифтом Times New Roman на обычном восьмидесятиграммовом листе офисной бумаги, из которого и была вырезана эта записка.

– Ты ведь забрал букет в Управление?

– Да, и проверил всех флористов, супермаркеты, заправки и киоски в приличном радиусе от похоронного бюро. Букет не был обернут в бумагу или пленку, и хотя многие продавали именно такие букеты тюльпанов, никто не смог мне помочь – кроме того факта, что в это время года они не могли вырасти в чьем-то саду. И меня гложет то, что на бумажке не нашли абсолютно никаких следов.

– Я понимаю, о чем ты, Маркус, это подозрительно. Значит, человек, который его оставил, не хотел быть опознанным.

– Именно. Поэтому я весь день вкалывал, проверяя перемещения Майи за последние пару месяцев. Думал, может быть, этот человек выйдет из тени, но мне не удалось.

– Ты думаешь, Майю убили?

– Нет, на самом деле нет. Но, как ты знаешь, я так или иначе связан с её судьбой. Я проверял многие вещи Майи, потому что хотел найти того человека, и знаешь, что я обнаружил?

– Рассказывай.

– Личные счета Майи, аккуратно и в хронологическом порядке разложенные по папкам с датами, причем начиная аж с 1980 года, когда она получила свою первую подработку. Так что я получил полный обзор её финансов за все годы.

– Понятно, ты был занят, Маркус.

– Нет, не совсем, потому что часть доходов была помечена маркером – совершенно регулярно, каждый божий месяц, начиная с 1 марта 1988 года, и это не была её зарплата.

– Март 1988-го, примерно через месяц после взрыва.

– Да, и деньги она получала немалые. С 1988 по 1998 год это было пять тысяч крон в месяц. С 1999 по 2009 – десять тысяч, а с 2009 и по сей день – двадцать тысяч крон в месяц.

Карл прикинул в уме. Математика не была его сильной стороной, но и его учитель арифметики в Брондерслеве тоже не блистал умом.

– Почти полмиллиона крон – это большие деньги, Маркус. Не думаешь ли ты, что это у бывшего мужа проснулась совесть? Он, должно быть, хорошо зарабатывал, раз мог выделять такую сумму.

– Я скажу так: любой, кто может отдавать такие суммы, не имея возможности списать их с налогов, должен был хорошо зарабатывать, Карл. Но это не бывший муж, потому что он умер в 2008 году от рака.

Карл снова посмотрел на фото гроба в телефоне Маркуса. – Ты говорил об этом с кузиной?

– Да. Она знала, что Майя иногда получала деньги, но что их было так много и что они продолжали приходить – она и понятия не имела.

– Ты говорил с банком о переводах, я полагаю. – Тот посмотрел на Карла так, будто считал его идиотом. – Значит, переводов не было, я так понимаю.

Маркус вздохнул. – Кузина считала, что их каким-то образом присылали ей анонимно. Возможно, просто клали в конверт и бросали в почтовый ящик Майи, но это лишь догадки. А согласно банковским данным, Майя каждый месяц являлась в отделение с конвертом наличных, которые клала на счет. Думаю, она понимала, как к ним относиться, потому что никогда не трогала эти деньги. В сумме с её обычными сбережениями на счету на момент смерти было почти три четверти миллиона.

– Она ими не пользовалась, черт возьми. Значит, она, возможно, была в таком же недоумении, как и мы.

– Наверняка. Но она, должно быть, осознавала, что деньги связаны со взрывом. «Кровавые деньги», – наверняка думала она, и я думаю так же. Потому что моей целью – моим выводом – является то, что никто, кроме тех, кто был в мастерской, не должен был погибнуть. Но маленький сын Майи был убит.

Карл кивнул. «Collateral damage» – сопутствующий ущерб – это выражение часто слышалось в последние годы в связи с американскими атаками дронов. Непреднамеренное убийство невинных людей при целенаправленной атаке на тех, кого хотели уничтожить. Сын Майи был, если теория о кровавых деньгах верна, жертвой «сопутствующего ущерба».

– Кто платит кровавые деньги, Маркус?

– Тот, у кого очень нечистая совесть, или тот, чья культура предписывает человеку так поступать.

– Такие большие деньги, пожалуй, указывали бы на то, что мастерскую атаковала целая группа, которая и стояла за взрывом. Это по крайней мере объяснило бы, почему механики были настолько беззащитны.

Маркус глубоко вздохнул. – Не знаю, Карл. Стала бы банда иммигрантов или, скажем, байкеров класть скромный, неприметный букетик тюльпанов перед дверью похоронного бюро? В этой теории что-то не сходится.

Карл был согласен. – То есть ты думаешь, что мы говорим о возможности преднамеренного убийства пяти человек и о подрыве, который был полностью контролируемым и спланированным?

– Да, исходя из имеющегося, я считаю, мы должны на это рассчитывать, Карл. Чистой воды массовое убийство.