Текст книги "Натрия Хлорид"
Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен
Жанры:
Прочие детективы
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 27 страниц)
ГЛАВА 31
ГЛАВА 31
Среда, 16 декабря 2020 г.
АССАД/КАРЛ
Это была истинная история о былом величии, когда Асад припарковался в пригороде Оденсе и уставился на белый особняк, небрежно расположенный на холме в добрых двухстах метрах от жилой улицы с её обилием роскошных автомобилей, купленных в кредит.
– Я была весьма удивлена вашему звонку, – сказала женщина, открывшая дверь. – Прошло, должно быть, уже почти десять лет с тех пор, как я в последний раз говорила с полицией о смерти матери.
Она пригласила его войти; элегантная с головы до пят, как и подобает наследнице миллиардного состояния в евро.
– Да, я живу здесь, в мамином доме, с тех пор как в 2012 году завершилось дело о наследстве, – сказала она. – К моему удивлению, мама в молодости отдала ребенка на усыновление, так что из-за этого всё немного затянулось, поскольку она включила того ребенка в число наследников.
Дочь Пии Лаугесен провела Асада внутрь, в роскошь «Тысячи и одной ночи» с подлинными коврами, и указала на кожаный диван размером больше, чем вся гостиная Асада. Ей было за сорок, пару раз разведена; она занимала дом вместе с четырнадцатилетней дочерью, которая летом должна была уехать в школу-интернат.
Ассад улыбнулся так хорошо, как только умел, и попытался с трудом протолкнуть в себя несладкий чай с молоком, дымившийся в изящной чашке перед ним.
– Очень вкусно, – заставил он себя произнести в том же предложении, где сообщил Тютте Лаугесен, что дело было открыто несколько дней назад и что теперь встал вопрос о более детальном расследовании.
– Сначала я хотел бы осмотреть бассейн, – сказал он, когда последний глоток чая испытал его истосковавшееся по сахару горло.
Плавательный бассейн оказался гораздо больше, чем он ожидал, – как минимум двадцать на пятьдесят метров, помпезно построенный еще перед Первой мировой войной немецким оптовиком, у которого было пятеро детей и который хотел, чтобы они были более атлетичными, чем он сам.
– На зиму он накрыт брезентом. Да и на весь год, честно говоря, потому что ни мы, ни друзья не хотим устраивать здесь коронавирусные посиделки.
Она указала на место, где её мать якобы споткнулась о мешок; Асад легко мог себе это представить. Вопрос был в том, так ли всё происходило на самом деле.
– Мама ненавидела плавать. Она сохранила бассейн исключительно потому, что фотографии с её приемов и деловых встреч на его фоне выглядели очень эффектно. Уж точно не ради меня.
– Кто следил за бассейном? – спросил Асад.
– Наш садовник, Август.
– Садовник, понятно. Вы, случайно, не знаете, жив ли он еще?
– Конечно. Хотя он уже человек в годах, он в добром здравии.
– Тогда вы, может быть, знаете, где он находится?
Она поджала губы, отвела руку назад и указала в конец сада.
– Сейчас он в оранжерее, ухаживает за нашими камелиями, они должны успеть распуститься к Рождеству.
Августу Нильсену было как минимум семьдесят, а выглядел он на восемьдесят пять. Жизнь на открытом воздухе сделала его кожу дубленой, а борозды на лице сплетались в паутину от лба до подбородка. От голоса мало что осталось, но память не подводила.
– Это не я бросил там мешок, я это знаю, потому что Пиа Лаугесен терпеть не могла, когда вещи валялись где попало. Меня много раз спрашивали, не ошибаюсь ли я, но разве я похож на того, кто ошибается? – Он хрипло и почти беззвучно рассмеялся. – На самом деле я несколько раз пытался сказать, что не понимаю, откуда взялся этот мешок с солью, и что его должен был положить кто-то другой. Просто я не мог объяснить, кто именно, и мне, очевидно, не поверили. Когда со мной так обращаются, я просто замолкаю.
– Когда нужно дезинфицировать бассейн, вы просто засыпаете туда хлор?
– Вот именно это я и говорил полиции: всё гораздо сложнее. – Он указал на маленькую деревянную постройку рядом с живой изгородью из туи. – Там внутри специальные резервуары, за которыми нужно следить и дозировать. На самом деле требуется немало химии и регулировок, чтобы вода была в нужном балансе. Есть еще система подогрева, но Пиа Лаугесен никогда ею не пользовалась, так как не любила купаться.
– А соль в мешке – вы использовали её для каких-то других целей?
– Ого, а вы задаете правильные вопросы. Могу я тогда спросить вас, почему вы так хорошо говорите по-датски?
– Я живу здесь с детства.
– А-а-а, – протянул он, перемещаясь вдоль цветочных рядов. – Значит, вам, наверное, не привыкать к здешней жаре? – Он усмехнулся. – Но и да, и нет: мешок был такой же, какие мы используем, когда солим дорожки зимой, но соль в нем была гораздо мельче, чем обычно. И этого я, честно говоря, тоже не понял.
* *
– Асад, ты, слышал что правительство закрыло Данию? На этот раз – уже с завтрашнего утра? – Голос Гордона дрожал, будто наступал конец света. – Школы закрываются, парикмахерские закрываются, универмаги и торговые центры закрываются. Я не успел купить подарки к Рождеству, и кто знает, успею ли, прежде чем они закроют еще больше? Это катастрофа!
Он посмотрел на Розу и Карла, которые, казалось, ни о чем не беспокоились. Асаду было всё равно, в их доме Рождество всё равно не праздновали.
– Черт, как же жалко нас всех. Это же не настоящий праздник у елки, когда мы не можем держаться за руки, танцуя вокруг неё. А еще нам нельзя петь, и собираться можно максимум по десять человек, я считаю… – Гордон сел в угловое кресло с таким видом, будто сейчас разрыдается.
– Да, это не очень хорошо. Определенно катастрофа для многих, – Карл кивнул и после подобающей паузы повернулся к Асаду. – Ну, что скажешь о своей поездке в Оденсе? Нам вычеркивать Пию Лаугесен из схемы или как?
– Нет. Я всё еще думаю, что Пиа Лаугесен была убита, – ответил Асад. – Её дочь рассказала мне, что пыталась добиться тщательного расследования, но безуспешно. Потом она принесла пару альбомов с вырезками, чтобы я посмотрел. Она собирала их для матери – интервью с ней, а в конце и материалы, связанные с её смертью. Они лежат у меня на столе, я планирую просмотреть их чуть позже.
Карл повернулся к Гордону. – Какого черта, ты всё еще здесь?! Не пора ли тебе бежать за подарками, пока есть время? Твоё нытье просто невыносимо слушать.
Бледный парень тяжело вздохнул и попытался взять себя в руки.
– Кажется, я кое-что обнаружил, – сказал он. – Это может быть общим знаменателем для всех убийств, и это никак не связано с Ближним Востоком.
Они пристально посмотрели на него.
– Вчера я был на ужине у родителей с парой их друзей. Все сдали тесты на корону, так что можете быть спокойны. Муж из этой пары владеет винным импортом, он принес три бутылки белого вина «Пюлиньи-Монраше», вкус был просто божественный.
– Ах, сразу в горле пересохло, – вставила Роза.
– Да, вино было деликатное, и я выпил немало – целую бутылку, кажется, поэтому разболтался и упомянул дело Пии Лаугесен. Я сказал, что мы его расследуем и что это сложно, так как дело старое, от 20 августа 2010 года. – Он посмотрел на Карла. – Да, извини, Карл, обычно я никогда не обсуждаю работу за этими стенами.
Карл пожал плечами. Знали бы они, что он сам мог наговорить после бутылки белого.
– И тут его жена говорит, что это забавно, потому что 20 августа – её день рождения.
Карл попытался улыбнуться. Если бы подобные забавности решали дела, его бывшая теща могла бы снабжать его ими пачками.
– А потом она добавила, что всегда недолюбливала эту дату, потому что она боснийская сербка, а человек, развязавший Балканские войны, Слободан Милошевич, родился в тот же день.
– И? – спросила Роза.
Гордон посмотрел прямо на Асада. – Ты ведь помнишь, Марва говорила, что дата смерти Олега Дудека совпадает с днем рождения Саддама Хусейна, так?
На мгновение в комнате воцарилась тишина.
– Прямо перед тем, как премьер-министр шокировала нас новостями, я проверил 19 мая – день, когда был убит Палле Расмуссен. – Он победоносно посмотрел на них; в этот момент он, похоже, забыл о катастрофе с испорченным Рождеством.
– Ну, выкладывай, – сказала Роза.
– 19 мая был днем рождения Пол Пота. Камбоджийца, который вместе с «красными кхмерами» совершил один из самых масштабных и жестоких геноцидов в истории. Так что теперь связь очевидна, вам не кажется?
Они кивнули. Саддам Хусейн, Пол Пот и Слободан Милошевич в одном ряду. Это делало крайне вероятным то, что эти убийства были запланированы на даты, совпадающие с днями рождения проклятых диктаторов и палачей.
ГЛАВА 32
ГЛАВА 32
Среда, 16 декабря 2020 г.
ПАУЛИНА
Из зеркала на Паулину смотрело усталое лицо, полное покорности судьбе. На лбу начали проступать глубокие борозды, такие же, как те, что тянули вниз уголки рта. Паулина не улыбалась уже много дней, да и причин для этого не было. В холодильнике было пусто, и на банковском счету – тем более. Перспективы найти работу окончательно померкли после того, как премьер-министр полностью закрыла страну на период новогодних праздников, и Паулина металась между отчаянием и гневом.
Завтра в двенадцать часов закроется значительная часть магазинов и вообще всё на свете – ну и дерьмовый же выдался год, ну и дерьмовое Рождество. По всей стране в этот момент шел штурм торговых центров. Люди совершенно лишились рассудка, но у них, в отличие от неё, по крайней мере было на что покупать. Никогда еще в жизни Паулина не была в такой глубокой заднице: куча расходов на дом и жизнь и абсолютно никаких доходов. Она пребывала в отчаянии уже несколько месяцев, и надежда на скорое улучшение условий для таких, как она, таяла. Мало помогало и то, что лучшая подруга поддерживала её ободряющими словами, признавая её правоту.
«О чем, черт возьми, думает министр культуры? На что, по её мнению, должны жить артисты?» – говорила она. – «Декламировать Гамлета, стоя на пивном ящике на Ратушной площади, или побираться на церковных ступенях, как в Южной Европе?»
Паулина покосилась на обувную коробку под кроватью. Почти двадцать лет она была её тайным спасательным кругом в моменты, когда уныние и жизнь играли с ней в кошки-мышки. Пылкие письма от Палле, которые могли всколыхнуть её чувства, раззадорить фантазию и вызвать живые воспоминания о плотской эротике и вещах похлеще.
И теперь даже это личное пространство было нарушено. Подумать только, а если бы тот полицейский добрался до этой коробки? Усилились бы подозрения против неё? Нашли бы они там слова и описания действий, которые могли бы вызвать недоверие к её искренней любви и привязанности к дяде? Тогда бы падение стало окончательным.
Но хотя она не имела никакого отношения к смерти Палле, мысли о ней вспыхнули с новой силой, особенно сейчас, когда она впервые услышала о глубоких следах на запястьях Палле. С этой информацией ей пришлось признать: в планы Палле входило уйти от неё. Но что же произошло? Ведь Палле никогда не позволял себя связывать. Однажды в пылу страсти, когда он слишком сильно вырывался, пока она его колотила, она предложила надеть на него наручники, но даже тогда он отказался.
Последние несколько ночей Паулина проплакала из-за своего ужасного положения и из-за того, что, вероятно, никогда не получит ответов на множество вопросов о времени, предшествовавшем смерти Палле.
Полицейский не раз намекал, что Палле не совершал самоубийства. И хотя тогда ей было трудно поверить, что он мог так поступить с собой, за много лет она смирилась с этой версией. Именно такой человек, как Палле, со всеми его темными сторонами, мог на такое решиться – это ей твердили снова и снова.
Но как тогда быть с отметинами на запястьях, откуда они взялись?!
Мысли заводили её в такие закоулки и тупики, от которых в обычное время лучше держаться подальше. В нормальной жизни её бы отвлекали ежедневные дела и активная карьера, но сейчас, когда всё вокруг сошло с ума, она и сама была на грани безумия в вихре этих мыслей. Был ли её любимый убит? И если да, то кто мог это сделать? Если это не было убийством с целью ограбления или политическим заказом, то совершить его мог только человек из близкого круга. А значит, это вполне могла быть соперница Паулины, Сисле Парк. Почему бы и нет?
Конечно, Сисле тогда могла преуспеть в том, чтобы столкнуть Паулину с трона – чем больше она об этом думала, тем логичнее это казалось. Красивее, богаче, умнее и куда изысканнее – она была в другой лиге. За кратчайший срок эта женщина стала опасной для положения Паулины. Но стала ли она опасной для Палле? Зашли ли они слишком далеко?
На мгновение Паулина улыбнулась.
«Я её уничтожу», – подумала она.
Паулина вытянула коробку и положила её на колени. Где-то среди этих реликвий наверняка найдется письмо, достаточно анонимное, чтобы его можно было адресовать Сисле Парк так же легко, как и ей самой. Письмо, намекающее на слишком близкую и бурную связь. И неважно, виновна Сисле или нет, Паулина позаботится о том, чтобы пошатнуть её мир настолько, что та предпочтет откупиться.
Паулина рассмеялась – это принесло невероятное облегчение.
Да, Сисле Парк придется раскошелиться на кругленькую сумму, и если кто и мог себе это позволить, так это она.
Через пару часов они сидели друг против друга в самом сердце «Парк Оптимайзинг», среди роскоши классической мебели и неброских картин с подписями, которые стоили больше всего, чем Паулина когда-либо владела.
За изящным столом из стали и стекла Сисле Парк смотрела на неё с трудночитаемым выражением лица.
– Да, я знаю, кто вы такая, Паулина Расмуссен. Ваша жизнь не назовешь скромной.
Сисле Парк смотрела на неё, излучая примерно то же чувство, которое возникает, когда в тарелке оказывается не то блюдо, которое заказывал.
– Вы не кажетесь радостной при виде меня, – сказала Паулина, оглядывая богатство, которое она намеревалась «собрать в урожай».
– С чего бы мне радоваться? Я вас не знаю, у нас нет ничего общего. К тому же я занята. – Она нажала кнопку и подписала лист бумаги. – Так что будьте кратки. Чего вы хотите? Разве вы не говорили, что у вас есть ко мне деловое предложение?
– У меня определенно есть то, что вы захотите купить. – Паулина слегка отодвинула стул и откинула голову. Эта манера работала на сцене, почему бы не попробовать здесь? – Вы говорите, что не знаете меня, но это не совсем правда, не так ли?
Сисле Парк повернулась к двери и протянула вошедшему секретарю бумагу: – Это нужно отправить немедленно, воспользуйтесь курьерской службой. – Когда она снова перевела взгляд на Паулину, её веки казались тяжелыми. – Ну, выкладывайте. Помимо того, что я иногда читала о вас, откуда мы можем знать друг друга и что вы хотите мне предложить?
– Вы прекрасно знаете, что я племянница Палле Расмуссена и что вы украли его у меня. Вот откуда мы знаем друг друга.
– Палле Расмуссен?! Боже правый, на что вы намекаете? Украла его!!? Я не имела с ним ничего общего, кроме того, что он мог сделать для меня в политическом плане. Милосердный боже! Этот жирный, отвратительный человек! Посмотрите на меня, женщина, зачем такой женщине, как я, кто-то вроде него?
Паулина на мгновение сникла под её презрительным взглядом. Затем она взяла себя в руки, достала из сумки помаду и накрасила губы ярко-красным оттенком, который ослеплял не меньше, чем тот, что использовала Сисле Парк.
– Видимо, достаточно, чтобы захотеть убить этого жирного, отвратительного человека, которого я любила. – Она убрала помаду, не глядя на женщину, чтобы ожидаемая агрессия просто прошла мимо.
– Ты совсем рехнулась, – последовал ответ. – Проваливай обратно в ту чепуху, в которой обычно крутишься.
Паулина криво усмехнулась. Наверное, через секунду последует настоящая атака.
– Если у вас есть комментарии по поводу смерти Палле, которые раньше не озвучивались, я с удовольствием позвоню в полицию, чтобы вы могли посвятить их в свои безумные теории, – произнесла Сисле.
Паулина кивнула, приковав взгляд к черным сапогам Сисле Парк. Если она не ошибалась, это были Celine на высоком каблуке ценой свыше десяти тысяч крон.
– Да посмотрите же на меня, женщина. Мне звонить в полицию?
Паулина подняла глаза на руку Сисле, лежащую на белой трубке стационарного телефона.
– Я думаю, это отличная идея, если вы хотите сесть лет на пятнадцать вместе с другими убийцами. С другой стороны, вы могли бы просто убрать руку и выслушать моё предложение. Это обойдется вам в полмиллиона, но зато вы сможете окончательно перечеркнуть прошлое. Разве это не было бы чудесно?
Было заметно, что в этот момент рука Сисле на мгновение тяжело легла на трубку. Затем она медленно подняла её и снова нажала кнопку вызова секретаря.
«Раскусила», – подумала Паулина, нащупывая бумагу в сумке.
Около часа она просидела на самом нижнем уровне здания, дожидаясь. Секретарь, проводившая её туда, была вежлива и заверила, что Сисле Парк придет, как только закончит дела. Она указала на буфет, где были шоколад, кофе и чай в термосах, а также обязательная бутылка воды.
– Угощайтесь. И еще Сисле Парк просила передать, что она с нетерпением ждет возможности прояснить пару недоразумений между вами.
За этот час душевное состояние Паулины изменилось. Из уверенности в том, что она прижала женщину неоспоримыми фактами, она перешла к мысли, что следующими, кто войдет в дверь, будут полицейские в форме. Записала ли Сисле их разговор? Не будет ли это естественным для женщины в её положении, если подумать?
Полмиллиона за то, чтобы забыть прошлое – так она сказала. Кто-то назовет это шантажом, а за это садятся в тюрьму.
Паулина злилась на себя: как можно было быть такой неуклюжей? Она сжала кулаки. «Но я еще поборюсь, Сисле, будь в этом уверена», – подумала она и налила себе чашку кофе.
Полиции она скажет, что всего лишь пыталась заманить Сисле Парк в ловушку. Что это вице-комиссар полиции Карл Мёрк – если они его вообще знают – сообщил ей, что дело Палле Расмуссена еще не закрыто.
Спустя еще четверть часа она подумывала уйти. Во-первых, это проучило бы Сисле, показав, что её нельзя водить на поводке, во-вторых, она начала чувствовать усталость, сухость во рту и глазах, а по всему телу разливалась нарастающая слабость.
Она зажмурилась от потолочного света, который вдруг показался слишком белым, и заметила ряд устройств, похожих на споты[26]26
это точечные светильники, небольшие светильники направленного света, которые часто встраиваются в подвесные или натяжные потолки и используются для акцентного освещения.
[Закрыть]. Была ли эта продвинутая демонстрационная система в этом супервылизанном помещении – или всё-таки камеры наблюдения?
– Эй! – крикнула она. Должны же они, черт возьми, отреагировать. Нельзя же просто заставлять людей сидеть и пялиться в пустоту.
Она встала, неуверенно направилась к двери и взялась за ручку.
Она дернула её пару раз, прежде чем осознала, что дверь заперта.
Паулина уставилась на ручку, которая медленно расплывалась перед глазами.
И когда в помещение наконец кто-то вошел, она уже лежала на полу, судорожно хватая ртом воздух.
ГЛАВА 33
ГЛАВА 33
1984
ЛИСБЕТ
– Ты говоришь, что чувствуешь готовность к выписке. На чем ты основываешь это мнение, Лисбет?
Она попыталась приправить свою улыбку капелькой тепла, как будто это когда-либо могло подействовать на такой тип людей, как он.
Смотрел ли этот человек на неё вообще, пока сидел там и выковыривал перхоть из брови, в то время как очки сползали ему на нос?
И кто он вообще такой? Главврач? Дежурный по замене? Очередной ординатор? Она понятия не имела.
Она глубоко вздохнула, впитывая вид весны там, за окнами, где ждала и манила свобода.
За те четырнадцать месяцев, что она провела в разных отделениях, через душу Лисбет прошло множество психиатров. У была уйма времени, чтобы задавать одни и те же вопросы снова и снова, другие же дрожали от усталости, непосильной работы и ответственности и просто хотели домой. Они были высокими и низкими, а их имена составляли калейдоскоп обычных датских имен, но в остальном были поразительно похожи друг на друга.
Она посмотрела на именную табличку на груди врача. «Торлейф Петерсен», было написано там. Может быть, на самом деле именно он здесь всё и решал? Ей казалось, что она где-то уже встречала это имя, но сейчас засомневалась.
Из тех, кто сидел рядом с ним за столом для совещаний, она узнала лишь одну – старшую медсестру отделения. Двух других врачей, по её мнению, могли просто привести с улицы – на них не было даже халатов.
– Да, я хочу выписаться, потому что сейчас со мной всё в порядке. Лечение подействовало, и я готова вернуться к жизни и продолжить учебу в университете.
Врач еще раз просмотрел её карту и кивнул.
– Да, то, что вы пережили, было действительно ужасно, и стоит быть благодарной за то, что вы остались живы. Но тот гнев, который у вас иногда и совершенно внезапно прорывается наружу, указывает на то, что вы всё еще не преодолели прошлое. Я полагаю, вы понимаете: если мы согласимся вас выписать, вам придется продолжить прием медикаментов. Не могу сказать, как долго, но, по моему мнению, возможно, навсегда.
Она кивнула. Если этот сухарь думал, что может её напугать, то он был слишком глуп для своей работы.
– Да, но это было давно.
– Давно – что? – Он поправил очки и одарил её рентгеновским взглядом.
– Гнев. Я больше не злюсь. Я же говорю, у меня всё хорошо.
– Ваша карта говорит мне о том, что молния едва не убила вас. Что ваш мозг и центральная нервная система подверглись мощнейшему воздействию, но в то же время я понимаю, что неврологическое отделение Ригсхоспиталя, слава богу, не считает, что могут быть хронические последствия. Однако вызывает беспокойство то, как это сильное воздействие отразилось на вас в физическом и психическом отношении.
Сидевшие рядом врачи авторитетно закивали. Но говорили ли они когда-нибудь с ней об этом всерьез? Она в этом сильно сомневалась.
– Я вижу, вы считаете, что на то была воля Божья, что вы выжили после удара молнии, а остальные погибли.
– Воля Божья, да. А чья же еще?
Он нахмурился.
– Вы, может быть, не верите в Бога? – спросила она.
Он немного полистал карту. Достаточный ответ сам по себе.
– Здесь, в отделении, вы много раз разговаривали с Богом, как говорят. Вы слышите голоса, Лисбет?
– Нет!
Он уставился на неё. «Ты уверена?» – говорил его взгляд.
– Вы не захотели подробно рассказывать нам, почему считали, что ваши сокурсники должны быть поражены Божьей карой, почему же?
– Послушайте. Я легла сюда добровольно, потому что меня уговорила мать. Теперь она мертва, а у меня всё хорошо, так что…
– Ваша мать мертва, и это, судя по всему, не особо вас задевает, не так ли?
Она положила руки на колени и немного подалась к нему. – Она была нечестным человеком, так что нет. Наша любовь друг к другу никогда не строилась на чем-то глубоком и прочном.
Тут вмешался один из других врачей.
– Лисбет, был период, когда вы ни о чем другом не говорили, кроме как о справедливости, о Божьей каре и о том, что Сатана сотворил с нашей землей. Это казалось почти одержимостью. Что теперь?
Она кивнула. С подобными разговорами она, к счастью, покончила, но кто из них мог понять глубину всего этого в этом богом забытом месте.
– Это в прошлом, это было давно. Сейчас мне хорошо.
– То есть вы хотите сказать, что ваша сильная агрессия по отношению к окружающим больше не управляет вами?
Она позволила себе осторожно рассмеяться. – Конечно, нет. Ни в коем случае.
Теперь все трое сидели и благоговейно кивали. Раздражало то, что при этом они выглядели скептическими, как и подобает профессионалом.
– Есть еще кое-что, чего я хотел бы коснуться, Лисбет, – сказал третий врач. – В дополнение ко всему прочему, я вынужден напомнить вам о мании величия, которая, казалось, оказывала большое влияние на ваши мысли о будущем. Вы много раз говорили, что хотите достичь вершин в Дании. Что создадите великие вещи и что средства, которые вы намерены собрать в своей компании, будут значительными. Я полагаю, что каждый имеет право на большие мечты и добрые амбиции, но здесь, мне кажется, нить оборвалась. Считаете ли вы, что ваши мечты стали теперь более приземленными, Лисбет? Иначе жизнь там, по ту сторону, принесет вам разочарование и разрушение в такой степени, которую вы даже не можете себе представить.
Она снова улыбнулась, и это было непросто. Сидят тут люди со средними способностями и оценивают её из своего маленького посредственного, так называемого «нормального» мира. Они никогда не продвинутся дальше того места, где находятся сейчас, и, скорее всего, вполне этим довольны и горды. Врачи-специалисты, отцы семейств, с девяти до четырех изо дня в день. Никакого революционного ментального прорыва. Никаких эпохальных идей. И лишь однажды выйдя на пенсию, они смогут откинуться на спинку кресла в своём тоскливом безделье и удивляться, что, по сути, ничего большего из этого и не вышло.
– Нет, у меня больше нет таких амбиций, – солгала она. – Я вернусь к изучению химии. Вы знаете мои оценки, вы говорили с моими преподавателями, так что вы знаете: это моё призвание, и в этом я буду хороша.
Теперь настала очередь медсестры. – Я здесь только для того, чтобы передать впечатление о том, какой я вижу вас в повседневной жизни, Лисбет. По-моему, вы вели себя здесь хорошо, и некоторые из ваших сотоварищей по несчастью очень расстроятся, когда вас выпишут. Но реальность такова, что далеко не все снискали расположение в ваших глазах, и вы это прекрасно знаете. Я считаю, что вы были даже очень суровы с некоторыми из них. Если вернуться к самому началу вашей госпитализации, то по вашей вине здесь возникали весьма хаотичные ситуации. И в одном случае особенно – вы наверняка знаете, о чем я.
Она кивнула. Конечно, это должны были припомнить сейчас.
– Да, но это было давно. Больше года назад, верно? И мне всё еще жаль. Я не хотела, чтобы та женщина так сильно пострадала.
– Она покончила с собой, Лисбет. Покончила ужасным способом, который повлиял на отделение еще несколько месяцев. Некоторые пациенты стали вас бояться. В том числе и поэтому нам приходилось переводить вас с места на место.
– Я знаю, что это было плохо, Карен, но здесь требуется много месяцев, чтобы осознать, как сильно твои слова могут ударить по другим психически больным людям. Сейчас я знаю лучше, и я действительно сожалею, что так вышло
Она кивнула, глядя в пол, а про себя вспоминала, каким истинным триумфом было заставить ту помешанную женщину несколько раз воткнуть вязальную спицу себе в область сердца. Таким образом, в мире стало одним гадким человеком меньше – человеком, который не принес ничего хорошего и ничего хорошего не мог принести в будущем. Нечистая сердцем, нечистая речью и безнравственная. Нет причин проливать из-за этого слезы.
– Рада это слышать, Лисбет, я тебе верю, – сказала медсестра.
Врачи обменялись взглядами, и первый врач, всё еще ковырявший бровь, снова взял слово.
– Да, как я уже сказал, мы не можем вас удерживать, вы это знаете, но, по моему мнению, вы определенно не готовы выйти и столкнуться с реальностью. – Он пододвинул к ней бумагу. – Теперь вы можете поставить здесь подпись и выписаться по собственному желанию, а мы обеспечим вас таблетками на ближайшие четыре недели и рецептами на будущее.
Она кивнула. – Две таблетки утром и две вечером, спасибо. Я согласна.
На этот раз щелчок двери отделения, закрывшейся за её спиной, прозвучал совсем иначе, чем когда она уходила в отпуск, на обычную прогулку или уезжала на выходные к матери. Казалось, будто крошечный вакуум позади неё высосал все предыдущие месяцы в отделениях из её жизни. Будто сам этот щелчок был животворным.
Чемодан на колесиках, который она тащила за собой, был легким. Большую часть одежды она оставила в шкафу своей комнаты. Ничто из того, что она использовала в этом учреждении, не должно было вызывать воспоминаний о пребывании там, потому что это уже было прошлым.
Теперь она была сильна и полностью готова к следующей и самой важной части своей жизни.
Когда она дошла до аллеи с шелестящими деревьями, она сунула руку в сумку и подняла маленький пластиковый пакет перед глазами. Четыре блистера по тридцать синих и белых таблеток, предназначением которых было утихомиривать её, гасить инициативу, стирать нежелательные всплески чувств и вообще притуплять сбивающие с толку, деструктивные воспоминания и мысли.
Она рассмеялась, открыла пакет и стала бросать их в гравий одну за другой, чтобы, как в сказке Гримм, пометить путь, по которому пришла, и по которому в её случае она никогда не рискнет вернуться.
– Нет! – крикнула она громко, так что пара сгорбленных пациентов, тщетно пытавшихся подышать свежим воздухом на улице, обернулись в её сторону.
Никогда, никогда больше ни один человек не сможет манипулировать тем, кто она есть, что она из себя представляет и за что стоит.
Об этом она позаботится, даже если это её погубит.
