Текст книги "Хлорид натрия (ЛП)"

Автор книги: Юсси Адлер-Ольсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

11 КАРЛ
Четверг, 3 декабря 2020 года

– Я в амбулатории, здесь шумно, так что говори громче, Карл.

Карл прислушался. Никакого шума он не слышал.

– Мортен говорит, что ты делаешь успехи в Швейцарии. Ты настроен оптимистично, Харди?

– Оптимистично? Ты спрашиваешь, смогу ли я снова ходить?

– Думаешь, сможешь?

– Если последние операции на позвоночнике пройдут успешно, если они смогут сделать экзоскелет с кучей стабилизаторов для мужчины моего роста и при этом сумеют заставить работать мои несуществующие мышцы, то я смогу стоять. Но ты не задерживай дыхание в ожидании, что я побегу стометровку.

– Харди, я так далеко не загадываю. Надеюсь, ты понимаешь. А как насчет подвижности рук? Есть шанс, что ты сможешь ими пользоваться?

Долгая пауза была достаточным ответом. Харди был парализован почти на сто процентов ниже шеи уже более десяти лет. Зачем ему вообще задумываться над таким глупым вопросом? Он даже не мог бы ответить на этот звонок, если бы Мортен не держал телефон у его уха.

– Думаю, да, – сказал он, тем не менее.

Карл перевел дыхание. Если Харди вернет себе хотя бы часть подвижности, это изменит всё. Это было почти слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Кроме этого, Харди не хотел больше говорить о своем лечении. Пока Мортен и Мика каждый день подбадривают его, нет нужды поднимать шум. Это всё еще был эксперимент, и никто не знал, чем он закончится. Харди был осторожным человеком.

– И раз уж мы заговорили о Мортене, Карл, он упомянул, что вы работаете над самоубийством члена парламента Палле Расмуссена. Полагаю, поэтому ты звонишь?

– Нет, я…

– В этом деле было что-то гнилое. Какого черта публичная фигура, которая любила быть в центре внимания, вдруг решила свести счеты с жизнью? Никаких объяснений, никакой предсмертной записки, никаких признаков депрессии. Да, я хорошо помню это дело. Он был одним из самых ненавидимых политиков в стране и, казалось, процветал на этой ненависти, независимо от того, была ли она направлена на него или на других. Зачем ему вдруг ставить под сомнение свою жалкую жизнь?

– Да, это не имеет смысла. Но, Харди, ты помнишь, что на полу в гараже была кучка соли?

– Ты сказал, кучка соли?

– Да. Мы нашли похожую кучку соли в другом деле, которое случилось за несколько лет до этого.

– Нет, этой детали я не помню. Почему это важно?

Карл рассказал ему о сходствах между делами.

– Ну, будь я проклят. Но это может быть совпадением – как думаешь?

– Не знаю. Я еще раз займусь Палле Расмуссеном. Тогда мы проверяли, не было ли у него секса с кем-то, кто мог бы его связать. Ты не помнишь, что криминалисты нашли вмятины на его запястьях?

– Да, но, как я тогда говорил, и как подтвердил патологоанатом, такие вмятины не остаются на коже надолго, если человек жив. Так что либо у него был какой-то садомазохистский секс по дороге из парламента, – я помню, мы установили, что у него было на это время, – либо кто-то привязал его к рулю. Разве ты не помнишь, что его уборщица говорила, что на руле была какая-то искусственная ткань – плюш или что-то в этом роде – и что её не было, когда его нашли?

– Боюсь, что нет, Харди, не помню. Ты хочешь сказать, что если бы она всё еще была там, криминалисты смогли бы найти следы того, чем его привязали, на плюше?

– Я просто хотел сказать, что странно, что чехол на руле исчез.

– Почему дело закрыли? Я не помню. Конечно, я мог бы поговорить об этом с Маркусом, но если ты…

– Думаю, за мной сейчас придут, Карл, так что буду краток. – Он помолчал. – Дело закрыли, потому что всплыло кое-что о семейном ужине, на котором Палле Расмуссен был перед Троицей, всего за несколько дней до своей смерти.

– Ладно, должно быть, я упустил это.

– Но тебя не было на этом деле последние несколько дней. Ты был на другом деле с Анкером.

– Был? Ну ладно. Что за история с этим ужином?

– Семья рассказала, что Палле Расмуссен в своем обычном пьяном угаре тем вечером пошутил о телеведущей, которая застрелилась перед камерой, и сказал, что это самое безумное самоубийство, какое только можно вообразить. «Если вы планируете покончить с собой, – сказал он, – по моему мнению, вы должны убедиться, что оставите после себя красивое тело». «Когда вы это делаете» – его точные слова, и, по мнению семьи, это был признак того, что он может сделать это сам. У нас в том месяце было много дел, поэтому Маркус, вероятно, просто отложил его в долгий ящик. И, честно говоря, меня это разозлило.

Карл услышал какой-то шум на заднем плане и несколько французских фраз, на которые Харди ответил по-английски.

– Разве всё это про чехол на руле и ужин с семьей не должно быть в отчете, Харди?

– Ну, разве нет? – Снова шум. – О, это за мной, Карл. Надеюсь, это хоть чем-то помогло.

Конечно, помогло, но также породило множество новых вопросов.

– Мы на связи, Харди, хорошо?

– Чао-чао, – ответил Харди и закончил звонок.

***

– Привет, Роза, извини, что отвлекаю.

Она, всё еще прижимая телефон к уху, бросила на него сердитый взгляд.

– Возможно ли, что в деле о самоубийстве члена парламента есть другие приложения или страницы?

Она неохотно закончила разговор.

– Что ты имеешь в виду?

Карл рассказал ей о разговоре с Харди.

– Боже, с ним всё в порядке?

– Да, он делает успехи. Он пока мало что знает, но звучал оптимистично. Но вернемся к моему вопросу. Возможно ли, что один или несколько листов из этого дела куда-то затерялись?

– Понятия не имею. Но если это так, Гордон может наткнуться на них, просматривая кипу дел. Спроси у него сам. – Она указала на бледного худого мужчину, сидевшего в окружении вырезанных из бумаги рождественских эльфов, с башней из папок с одной стороны и совсем маленькой стопкой – с другой.

– Как дела, Гордон? Продвигаешься?

Гордон поднял на него отсутствующий взгляд. Он явно был где-то далеко.

– Ты почти закончил, я вижу, – пошутил Карл, показывая на высокую стопку, которую Гордону еще предстояло разобрать.

– Что ты имеешь в виду? Это ерунда. В архивах еще полно нераскрытых дел о насильственных преступлениях со смертельным исходом.

Карл утешающе похлопал его по плечу, бросив взгляд на бледного эльфа, сидевшего на верхнем углу монитора.

– Кто-то уже украсил всё к Рождеству. Выглядит очень празднично, – солгал он. Он быстро ввел Гордона в курс дела, чтобы помочь ему в поисках, а затем исчез в коридоре, пока парень не успел выплеснуть свое разочарование.

***

Ему не составило труда решить, к кому из ближайших родственников Палле Расмуссена обратиться, поскольку он смог найти только того человека, который, как ближайший член семьи, был вызван для опознания тела.

Дверь открыл мужчина в клетчатой рубашке, свободном коричневом вельветовом пиджаке, удобных ботинках и мешковатых джинсах. Вероятно, когда-то у него была густая рыжая борода, но теперь от нее осталась только седая, неопрятная масса с едва заметными следами былого цвета. Этот прототип хипстера, неряшливый школьный учитель из семидесятых, был зрелищем не из приятных – как, впрочем, и его современные собратья.

Карл достал удостоверение и опустил маску.

– Насколько я понимаю, вы двоюродный брат покойного члена парламента Палле Расмуссена. Это так?

– Не могу этого отрицать, так что да, – сказал он без всякого намерения приглашать Карла войти. – Он не из тех людей, о которых вспоминают с теплотой, мягко говоря.

– Вы помните, были ли вы на семейном ужине с Палле за несколько дней до его смерти?

– Могу я спросить, почему вы вдруг ни с того ни с сего явились сюда, вновь вороша прошлое? Прошло больше пятнадцати лет.

– Это связано с другим делом, которое мы сейчас расследуем. У него есть некоторые сходства с делом Палле, но больше я ничего не могу сказать.

– Ладно… – Такой ответ явно не устроил бывшего школьного учителя.

– Я входил в команду, которая расследовала его смерть тогда. Поэтому именно я занимаюсь этим сейчас.

– Но он покончил с собой, идиот, и туда ему и дорога.

– Что заставляет вас быть столь уверенным?

– Тут вы меня подловили. – Он рассмеялся, обнажив зубы, состаренные многолетним употреблением красного вина и трубки. – Но да, я был на том ужине. Это семейная традиция как раз перед Троицей, и, как мы объясняли вашему невероятно высокому коллеге тогда, Палле высказывался о самоубийстве, что было особенно неуместно в свете недавних событий в семье.

– Вот как. Каких событий?

– Как раз перед этим наш кузен Лауриц сказал нам, что у него рак. Он был очень расстроен.

– Чувство такта у него отсутствовало, я полагаю.

Школьный учитель бросил на него укоризненный взгляд, словно Карл не выучил урок.

– Отсутствие такта? Это было как раз то, что у Палле было в избытке. Он совершенно сознательно пытался шокировать и напугать нашего кузена, ковыряясь в его горе. Таким он был: злобным и совершенно лишенным эмпатии. Отъявленный подлец.

– Вы верите, что Палле покончил с собой?

– Я? Если честно, мне было наплевать тогда и наплевать сейчас.

– Вы думаете, это общее мнение в семье?

– Если хотите поговорить с кем-то, кто в это не верил, – сказал он, спускаясь на ступеньку крыльца, – поговорите с племянницей Палле. Она была без ума от него и его больных идей.

– Его племянницей?

– Да, они были почти одного возраста. Она была дочерью старшего брата Палле – Палле был младшим из братьев и сестер.

– Вы знаете, где она живет?

– О, не притворяйтесь, что не знаете. Паулина Расмуссен. Вы ее знаете.

– Ладно, вы говорите о той самой Паулине Расмуссен? Но она не может быть…

– Фашисткой? Ты это хотел сказать? Нет, совсем нет. Теперь она синяя, как малиновка[10]10
  «синяя, как малиновка»: В оригинале as blue as a robin's egg. «Robin» здесь – не «малиновка» (которая на самом деле robin redbreast), а американская зарянка (American robin), чьи яйца имеют характерный голубовато-зеленый цвет. В датском контексте фраза может означать «ярко-синяя». В русском языке устойчивое выражение «синий, как яйцо малиновки» отсутствует. Для сохранения смысла (радикальная смена политических взглядов) и адаптации для русского читателя использовано сравнение с «малиновкой», которое в данном контексте читается как образное (яйцо птицы, а не цвет оперения) и передает ироничный оттенок высказывания.


[Закрыть].

12 ПАУЛИНА
1993

Паулина была необычным подростком. Пока ее подруги мечтали о том, кем станут, когда вырастут, за кого выйдут замуж, мечты Паулины были гораздо более личными.

Паулина мечтала только о том, чтобы ее видели. Стоять в комнате или на сцене, чтобы на нее смотрели. Протягивать руки к свету софитов, и сотни пар глаз следят за ними. Чтобы ее не игнорировали, не смотрели на нее свысока, не чувствовали себя изолированной. Эта мечта заставляла ее ладони потеть, а кожу покрываться румянцем.

И вот однажды теплым летом, когда Паулине было шестнадцать, их маленькую семью пригласили в дом для отпуска вместе с парой братьев отца и их семьями.

Прошла почти неделя скуки, когда вдруг к ним присоединился молодой человек с дерзким выражением лица. С того момента, как он впервые посмотрел на нее, его взгляд заставил ее кожу покалывать.

Палле Расмуссен не был из тех братьев, о которых другие отзывались хорошо. Они считали, что он слишком несдержан, слишком бескомпромиссен, когда повышал голос и начинал спорить, из-за чего уютные вечера внезапно становились неуютными.

Паулина знала от отца, что Палле собирается строить политическую карьеру, и это было куда интереснее, чем быть лавочником, бухгалтером или кем-то еще из того, кем становились остальные Расмуссены.

В первый раз, когда Паулина осталась наедине с этим дядей, он вложил ей в руку ракетку для настольного тенниса и велел ударить его ею по лицу.

Она колебалась, но когда он схватил ее за промежность и сказал, что если она не подчинится немедленно, он ударит ее в живот, она размахнулась ракеткой и ударила его по лицу так сильно, что ракетка сломалась.

Он отшатнулся и посмотрел на нее с удивлением. Она тоже была потрясена тем, что действительно сделала это, но затем он взял другую ракетку и попросил повторить.

Кто-то из членов семьи, возможно, заметил бы его красные щеки, когда они сели за обеденный стол, но Палле был невозмутим. А к тому времени Паулина уже влюбилась в него.

Вскоре у Паулины появился ключ от квартиры Палле, и то, что они делали друг с другом, никто никогда не смог бы сделать лучше. Впервые она ощутила силу своей сексуальности и желания и поняла, что это путь к тому, чтобы получить в жизни всё, что она хочет.

Палле хвалил ее и слушал ее так, как никто другой, что возбуждало ее почти так же сильно, как и возможность возбудить его. Всё в них двоих, когда они были вместе, было уникально интимным и волнующим так, как она никогда не могла себе представить, и это чувство опьяняло ее. Опьяняло от осознания того, что она имеет власть над чужим телом. От того, что она слышала и чувствовала удовольствие от стонов боли другого человека, от того, что видела, как эта боль материализуется в красных отметинах и ранах.

13 КАРЛ
Пятница, 4 декабря 2020 года

Комедийная актриса и артистка кабаре Паулина Расмуссен, действительно, была не в восторге от того, что ей напомнили о былой привязанности к своему дяде. Поэтому, когда Карл на следующее утро явился во время репетиции ее предстоящего шоу и публично объявил о цели своего визита, она быстро увлекла его за кулисы и попросила говорить тише.

Карл кивнул.

– Думаю, вам стоит сказать остальным на сцене, что вы делаете перерыв. Тогда мы сможем перейти на другую сторону канала, присесть на скамейку и спокойно поговорить.

Она поежилась и плотнее запахнула пальто, когда они сели. Это было понятно: в последний раз, когда Карл проверял погоду, температура была едва выше нуля.

– Перейду к делу, Паулина. Вы и ваш дядя хорошо ладили в свое время, но с тех пор вы изменились, так что не волнуйтесь. – Он провел воображаемой молнией по губам. – Я слышал от кого-то из вашей семьи, что вы были единственной, кто был близок с Палле, и что ничто в мире не могло убедить вас в том, что он покончил с собой. Вы помните, почему вы так считали?

– Можете гарантировать мне, что это останется между нами? – Она нервно посмотрела на него.

– Да, обещаю. Конфиденциальность, сами знаете.

Карл знал ее по телевидению. Она была опытной актрисой с талантом к комедии и очень приятным голосом. Но здесь, на скамейке, она не выглядела ни забавной, ни собранной. Голос ее слегка дрожал, а глаза выглядели печальными.

– Я была без ума от него, хоть сейчас в это, наверное, трудно поверить. Я знаю, люди осуждают меня, особенно учитывая, как мы познакомились. Но его бесшабашность придавала ему особую харизму, что также объясняет, почему он получил так много личных голосов на выборах. Я влюбилась в него, и у нас были тайные отношения почти девять с половиной лет. Он расстался со мной за пару месяцев до смерти, сказав, что влюбился в другую. Что ранило больше всего – так это то, что он буквально сиял от этой новой любви вплоть до самой смерти. Так зачем бы ему убивать себя? Он был невероятно сильным человеком, способным преодолеть всё.

Карл постарался скрыть свое потрясение от известия о непристойных отношениях Паулины и Палле.

– Даже если бы женщина, в которую он был влюблен, отвергла его?

Она кивнула.

– Даже тогда.

***

Карл закрыл дверь своего кабинета. Следующее интервью не предназначалось для открытых дверей.

Курт Хансен, бывший политик и бывший начальник полиции, несколько раз давал Карлу полезные советы. Прошло уже довольно много лет с тех пор, как он был политически активен, но он определенно должен был работать бок о бок с Палле Расмуссеном в какой-то момент. Это было очевидно.

Когда Курт ответил на звонок, он издал довольный возглас, услышав, что на том конце провода Карл. Очень странно. Может быть, он сходит с ума от безделья на пенсии, не говоря уже об одуряющем недостатке общения в это коронавирусное время.

– Палле Расмуссен! Да, трудно найти большего подонка. Представь, мне приходилось сидеть с ним в одной комнате во время переговоров. Он был везде в Кристиансборге[11]11
  Кристиансборг: Оставлено без перевода как название замка, где заседает датский парламент. Это устоявшийся топоним, знакомый читателям скандинавских детективов.


[Закрыть] – в парламенте от него просто не было спасения. Даже в праздники работал, чертов атеист. Одна мысль об этом человеке!

– Курт, не кипятись! Я расследую его самоубийство, и мне нужно немедленно узнать о любых его врагах.

– Ха-ха! Ты хочешь сказать, что не знаешь, было ли это на самом деле самоубийством? Я, черт возьми, надеюсь, что это было убийство, потому что тогда убийце следовало бы дать медаль, а не срок. Только не цитируй меня. – Он рассмеялся. – Да, у этого человека были враги на любой вкус. Ты уверен, что у тебя хватит времени, чтобы выслушать?

– Я прочитал немало ненавистных писем читателей, адресованных ему, а также некоторые его заявления и интервью, так что я хорошо представляю масштаб. Я также полагаю, что он получал угрожающие письма в свой парламентский офис в Кристиансборге?

– Если я получал несколько за эти годы, он должен был получать сотни.

– Там их хранят?

– Хранят? Нет, я серьезно сомневаюсь. – Он прочистил горло и задумался. – Но знаешь что? Попробуй поговорить с Верой Петерсен. Она была секретарем его маленькой политической группы, бедняжка. Вера была нормальной, просто у нее была дерьмовая работа. Но сейчас она работает секретарем в Датской промышленности. Позвони ей, поговори. Я уверен, что она прочитала большую часть этого дерьма.

***

Это был полезный совет, потому что Вера Петерсен оказалась кладезем знаний, сокровищницей решений и бесконечным источником воспоминаний. Она была из тех секретарей, которые делают своих начальников почти ненужными.

Да, это правда, что она когда-то работала в партии Палле Расмуссена секретарем и координатором, свободно призналась она. Карл чувствовал, что это была не сахар.

– Могу сказать вам, что почти все угрожающие письма были анонимными, и все они содержали одну и ту же грязь. Что ему пора лечь и умереть, что он идиот, которому стоит спрыгнуть с моста, что он уродливый и отвратительный, и что от его дыхания разит тухлятиной каждый раз, когда он открывает рот.

Каждую минуту она прерывала разговор, чтобы передать сообщение кому-то в комнате, а затем возвращалась к обсуждаемому вопросу. Она была очень занятой женщиной.

– Как вы думаете, есть шанс, что эти письма всё еще существуют?

– В Кристиансборге – нет, насколько мне известно, но он имел привычку забирать такое домой. Думаю, чем грубее были письма, тем больше они его забавляли. Они были для него как трофеи. Я не удивлюсь, если он планировал в какой-то момент подать на отправителей в суд, чтобы приурочить это к своей следующей избирательной кампании. Он обожал, когда СМИ упивались подобными вещами, потому что это гарантировало ему публичность. Вообще-то, он был потрясающим стратегом, когда дело касалось самопиара. «Не бывает плохой рекламы», как говорится. Это, конечно, чушь, но не в его случае. Одну секунду!

Она снова исчезла, но Карл в любом случае закончил. Ему оставалось только поблагодарить ее и перейти к следующему пункту своего списка.

***

Паулина Расмуссен, услышав его голос по телефону, зазвучала несколько встревоженно.

– Только один короткий вопрос, Паулина. Кто унаследовал имущество Палле Расмуссена?

– Э-э, я. Но, конечно, вы не думаете…

– Мне просто нужно знать, что случилось с его вещами и личными документами.

– Всё досталось мне, но там не было ничего ценного, могу вам сказать. Только его компьютер и кое-какая мебель – и мы говорим не о датской дизайнерской мебели, типа Ханса Вегнера или Поуля Кьерхольма и прочих. И вообще, у меня уже было всё, что нужно.

– Его компьютер? Он всё еще у вас?

– Да… может быть… на самом деле, я не уверена. Но если и есть, то на чердаке. Я не могла его открыть, потому что это был Mac, а я не знала пароль.

– Могу я попросить вас поискать его?

– Я сейчас немного напряжена.

– Это, наверное, не займет много времени? Может, мы можем помочь?

– Э-э, нет, спасибо. Я сделаю это сама. Но только после премьеры.

– Ладно, понимаю. А когда премьера?

– Завтра.

Карл кивнул сам себе. Компьютер! Сомнительно, чтобы кто-то в полиции проверял его содержимое, учитывая, что мужчина предположительно покончил с собой. Теперь придется это сделать.

– Я думаю, там еще был ящик с разными бумагами.

– Там было больше, чем один ящик! – Она насмешливо рассмеялась. – Там было по меньшей мере пятьдесят ящиков, битком набитых. Я отправила их прямиком в мусоросжигатель. Палле держал всё это барахло дома, но меня оно не интересовало. Что мне было с ним делать?

Прозвучало ли это немного заученно?

– Спасибо, Паулина. Тем не менее, проверьте, не осталось ли каких-нибудь ящиков. Полагаю, вы свяжетесь со мной, когда проверите чердак. И ни пуха ни пера завтра вечером. Так ведь у вас говорят?

Разговор был окончен.

– Можно войти? – Маркус Якобсен бесшумно открыл дверь и стоял на пороге, выглядя как человек, которому нужно с кем-то посоветоваться.

Карл откатил свое офисное кресло и указал на стул у торца стола.

– Взгляни на это, – сказал Маркус, протягивая Карлу свой телефон. – Что ты видишь?

– Гроб в церкви. Это Майи?

– Да. А сверху?

– Несколько букетов?

– Да, всего три. Один от кузины Майи, один от меня…

– А третий?

– Вот что меня заинтересовало. Поэтому после похорон я подошел и проверил. На нем не было ни открытки, ни ленты.

– Это не так уж странно, разве нет?

– Ну, это зависит от того, сколько человек присутствовало на церемонии. В данном случае нас было двое.

– Анонимный скорбящий?

– Я спросил у церковного сторожа, и он сказал, что букет уже лежал на крышке, когда гробовщик принес гроб.

– Тогда это, должно быть, гробовщик его туда положил.

Маркус кивнул.

– Да, так и было. Я позвонил ему, и он сказал, что букет стоял за дверью, когда он открыл помещение утром. К букету была приколота булавкой маленькая записка, просто с надписью «Гроб Майи». Он подумал, что это странно, и, конечно, это было необычно, но всё равно положил букет на гроб.

– И ты спросил его, осталась ли у него записка?

– Он достал ее из мусорной корзины.

– Не тяни, Маркус. Что тебя беспокоит в этой записке?

– Я отдал ее на экспертизу – никаких отпечатков пальцев или следов ДНК. Она была напечатана шрифтом Times New Roman и вырезана из обычного листа копировальной бумаги плотностью восемьдесят граммов.

– Предполагаю, ты забрал букет с собой в главное управление?

– Да, и я связался со всеми цветочными магазинами, супермаркетами, заправками и киосками в разумном радиусе от конторы гробовщика. Букет не был завернут в бумагу или пленку, и, хотя многие продают такие букеты тюльпанов, никто не смог мне ничего сказать, кроме того, что такие цветы в это время года в садах не растут. И теперь меня беспокоит, что на записке не было никаких следов ДНК.

– Я с тобой согласен, Маркус. Это подозрительно. Значит, тот, кто оставил её, хотел остаться неизвестным.

– Да, верно? Я весь день без остановки работал, проверяя все приходы и уходы Майи за последние пару месяцев, надеясь, что интересующий нас человек где-нибудь всплывет. Но не повезло.

– Ты думаешь, Майю убили?

– Нет, не совсем. Но, как ты знаешь, мне кажется, что наши судьбы каким-то образом связаны. Я также просмотрел многие ее вещи в поисках этого человека, и знаешь, что я нашел?

– Рассказывай.

– Все личные финансы Майи, аккуратно и хронологически разложенные по папкам по годам, начиная с 1980 года, когда она получила первую работу. Так что теперь у нас есть полный обзор ее финансов.

– Вот как. Ты хорошо поработал, Маркус.

– М-м-м. Начиная с марта 1988 года, я нашел значительные поступающие платежи, которые были отмечены маркером. И это была не зарплата.

– Март 1988 года. То есть, через месяц после взрыва.

– Да, и речь идет не о маленьких суммах. С 1988 по 1998 год она получала пять тысяч крон в месяц. С 1999 по 2009 год сумма увеличилась до десяти тысяч, а с 2010 года до самой смерти – двадцать тысяч в месяц.

Карл подсчитал – это было не его сильной стороной, но, с другой стороны, его учитель математики в Брённерслеве тоже не был светлым умом.

– Почти полмиллиона крон. Это большие деньги, Маркус. Думаешь, это бывший муж пытается загладить вину? Должно быть, у него были хорошие доходы, если он мог выделять такие суммы.

– Если ты меня спрашиваешь, тот, кто может выделять столько, не имея возможности их списать с налогов, должен очень хорошо зарабатывать, Карл. Но это был не бывший муж, потому что он умер от рака в 2008 году.

Карл еще раз взглянул на фотографию гроба в телефоне Маркуса.

– Ты говорил с кузиной об этом?

– Да. Она знала, что Майя иногда получает деньги, но не имела представления, сколько именно и что это регулярно.

– Я так понимаю, ты разговаривал с банком о переводах?

Маркус посмотрел на Карла с недоверием.

– Значит, переводов не было, я правильно понимаю?

Маркус вздохнул.

– Кузина предположила, что деньги, должно быть, каким-то образом присылали анонимно. Возможно, их клали в конверт и оставляли в почтовом ящике. Но это только догадки. По словам банка, Майя каждый месяц приходила в свое отделение с конвертом наличных и вносила их на счет. Думаю, она умела распоряжаться деньгами, потому что никогда ими не пользовалась. Вместе с обычными сбережениями на счету к моменту смерти было почти три четверти миллиона.

– Она так и не потратила их. Черт возьми. Может, она была так же озадачена этим, как и мы.

– Вероятно. Но она должна была знать, что эти деньги как-то связаны со взрывом. Она, наверное, считала их кровавыми деньгами. И я тоже так думаю. Мой вывод: никогда не предполагалось, что погибнет кто-то еще, кроме тех, кто был в мастерской. Но маленький сын Майи погиб.

Карл кивнул. Он много раз слышал выражение «сопутствующий ущерб» в последние годы в связи с американскими ударами беспилотников. Непреднамеренное убийство невинных людей при целенаправленной атаке. Если теория о кровавых деньгах верна, сын Майи был одной из таких жертв.

– Кто платит кровавые деньги, Маркус?

– Тот, у кого нечиста совесть, или тот, чья культура этого требует.

– Сумма может указывать на то, что за нападением на мастерскую и взрывом стояла группа. Это также могло бы объяснить, почему механики были такими беззащитными.

Маркус глубоко вздохнул.

– Не знаю, Карл. Стала бы банда анонимно оставлять маленький букет тюльпанов перед дверью гробовщика? Что-то не сходится в этой теории.

Карл согласился.

– Значит, ты думаешь, что мы имеем дело с преднамеренным убийством пяти человек и взрывом, который был тщательно контролируем и спланирован?

– Да. Все свидетельства указывают в этом направлении, Карл. С предумышленными убийствами здесь полный порядок.