Текст книги "Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 30 страниц)

Решил не ломать себе голову, быстро поел, встал, похлопал по плечу Вову, жестом попросив его следовать за мной.

Вернувшись в землянку, закинул на плечо аккордеон, взял в руку скрипку. Вова вышел следом, в обнимку с тамтамами и двумя вещмешками на плече. К нашему грузовичку подошли в самый разгар скандала. Дядя Ёся стоял в кузове нашего ЗИСа, и потрясал полупустым мешком.

– Таки что ты мне делаешь нервы? – говорил он громко, быстро, почти без пауз. – Я тебе говорю, что не хватает сухарей, всего пол ящика тушенки, и несколько плиток шоколада вместо целого мешка. Куда таки все растворилось? – возмущался Иосиф Самуилович.

– Куда-куда, да куда бы не дел, а на дело, – отмахивался от назойливого еврея шофер.

– Таки Михаил Михайлович, как вы мне объясните такой вопиющий перерасход наших пайков7 – не отставал дядя Ёся.

Он спрыгнул и подбежал к Михалычу, подергав того за полу меховой куртки.

Михалыч со злостью захлопнул капот, спрыгнул на землю, и навис над низкорослым евреем.

– Что я тебе объясню? – заорал он. – Что после немцев все в руинах? Что в остатков домов остатки семей? Что дети чудом выжили и голодные? Да ты скажи спасибо, что я хоть что-то привез. Вообще бы все раздал и не хватило бы.

Иосиф Самуилович посмотрел на перекошенное лицо Михалыча, на его сжатые кулаки и вдруг, шагнув к нему, погладил нашего водилу по рукаву.

– Так это ж дело совсем другого рода, – еврей выпустил мешок из рук, вскинул ладони так, будто обращался к самому Господу Богу. – С этого и надо было начинать! Отдать часть нашего избытка – это прямой путь получить еще больше избытка. Думаю, в Калинине кто-то из моих родственников обязательно найдется, – и он стал шептать, загибая пальцы, видимо, вспоминал степень родства со всем воюющими на Калинском фронте.

Я не ошибся. Буквально через минуту Иосиф Самуилович радостно воскликнул:

– Таки да! Кацнельсон, троюродный брат жены племянника двоюродной тетки Изи Рабиновича. А Натан Кацнельсон… то есть Анатолий – он начальник штаба фронта. А его таки любимый брат Илья – начальник тыла Калининского фронта. Разве ж они оставят голодным своего любимого родственника и его друзей?

Я только покачал головой: все люди – братья… И братья нашего дяди Ёси, кажется.

Вова уже загрузил инструменты в кузов. Поднял и посадил в кабину Зинаиду Ованесовну. Влез сам и подал руку мне. Иосиф Самуилович спрыгнул, поспешив занять место рядом с водителем. Мы ждали только Зою.

Она появилась через минуту, за руку с Серегой Ивановым. Оба светились счастьем.

– Ты пиши мне, Зоенька. И жди, – и летчик поцеловал жену в губы.

– Я дождусь, – ответила она. – Ты только возвращайся из полетов. Каждый раз возвращайся!

Глава 16

Выехали на Ленинградское шоссе, но проехали по нему немного. Забито брошенной немецкой техникой. Горелой, разбитой. Вроде бы удалось объехать первые «пробки», и уже вроде бы вышли на направление, но – воронка, немецкий танк с развороченной башней…

Михал Михалыч махнул рукой и свернул на обочину. И тут же был остановлен сапером, одетым в заляпанный полушубок.

– Аккуратнее езжайте, – предупредил сапер усталым голосом. – Смотрите внимательно, где расположены флажки. Флажками отмечена безопасная дорога. У нас уже два автомобиля подорвались.

– Спасибо, браток! – крикнул я, свесившись через борт кузова.

– Спасибо скажешь, когда живой доедешь, – ответил он и пошел дальше.

Подумал, что с моей юношеской внешностью обращение «браток» слишком уж панибратским получилось, но сапер оглянулся, махнул рукой и на его усталом лице мелькнула улыбка. Он не старше меня, подумалось вдруг. Точнее – не старше Коли Шестакова.

Все-таки Михалыч – ас! Как он лавировал, как умудрялся проехать по узким коридорчикам, отмеченным красными флажками, как объезжал воронки…

Женщины вскрикивали, когда наш ЗИС опасно кренился. Зинаида Ованесовна что-то шептала быстрым речитативом на армянском языке, подозреваю, что молилась. Не за себя, в ее жаркой речи то и дело звучало сына: «Ашот»…

Зоя сидела бледная, каждый раз, когда грузовичок подпрыгивал на кочках, она закрывала испуганное личико ладошками. А Вова держал свои тамтамы, чтобы не покатились. Прижимал их к груди, как младенцев.

Чтобы как-то успокоить своих «бойцов» я начал разучивать новую песню. Ну, как новую? Для меня очень старую и очень знакомую. Она будет написана в начале семидесятых годов и какое-то время цензура будет ее запрещать.

Причиной для запрета станет совершенно идиотское замечание: якобы, песня не вписывается в формат «патриотических» песен, не влезает в идеологический шаблон. Мол, как так, Ленин – это памятник, это икона, на которую нужно «молиться», а здесь песня, для которой достаточно просто три аккорда на гитаре⁈ Так же цензоры прицепились к выражению «юный Октябрь».

Я, вспоминая об этом, сейчас представлял такую же тетку в коричневом, похожую на ту, из Главреперткома, которая пронзительным голосом вопрошает: «А почему это Октябрь „юный“, вы что имели в виду? Что будет новая революция?», и вряд ли можно ответить адекватно на бессмысленный вопрос чиновницы от культуры.

Но на концерте в Калинине, только что отвоёванном у немцев, вряд ли окажется хоть один цензор.

Я запел. Вова, глядя на меня, поставил один тамтам между колен – чтобы не укатился, другой взял на латиноамериканский манер, зажав под мышкой, и начал отбивать простенький ритм. Этого хватило.

Я запел:

– Неба утреннего стяг… В жизни важен первый шаг. Слышишь: реют над страною ветры яростных атак!

Ухнув колесом в колдобину, грузовик качнулся, но тут же выправился и ухнул другим колесом – в другую колдобину… Зоя едва не свалилась на Зинаиду Ованесовну. Наша прима поймала ее, прижала к себе и обняла…

– И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди. И Ленин – такой молодой, и юный Октябрь впереди!

В небе, низко над нами, гудя моторами, пронеслись самолеты с красными звездами. Один из самолетов покачал крыльями. Зоя, прошептав: «Это Сережа, это точно он», – вскочила и замахала руками. Зинаида дернула ее за ремень, которым был перетянут полушубок девушки, усадило ее обратно. «Это все равно Сережа», – прошептала Зоя. «Конечно, он», так же тихо ответила певица, погладив товарку по щеке – с какой-то материнской лаской…

Вова отстукивал ритм на тамтаме, потом начал тихонько притопывать ногой. Я пел:

– Весть летит во все концы: вы поверьте нам, отцы – будут новые победы, встанут новые бойцы!

Красные флажки напоминали об опасности, о том что под снегом таится смерть и следующий поворот колес может стать последним… Но Михалыч вел грузовик уверенно, объезжая воронки от попаданий бомб, притормаживая перед особо большими ухабами и идеально вписываясь между коротких колышков, на которых трепетали на ветру красные флажки…

– С неба милостей не жди! Жизнь для правды не щади. Нам, ребята, в этой жизни только с правдой по пути!..

Навстречу, точно так же, переваливаясь с боку на бок на колдобинах, ехали машины с ранеными. Красных крестов на бортах не было – немцы били по красным крестам целенаправленно…

– И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди. И Ленин – такой молодой, и юный Октябрь впереди!

Последний куплет я не смог на ходу переделать. Пока Зоя и Зинаида Ованесовна записывали слова и учили, я пересел рядом с Вовой и, приложив его ладонь к своему горлу, напел песню – куплет и припев. Потом. Четко произнося слова, попросил:

– Теперь давай попробуем вместе?

Мы спели раз, другой, все так же с его рукой на моем горле. Он кивнул и уже припев спел сам:

– И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди. И Ленин – такой молодой, и юный Октябрь впереди!

Михалыч остановил грузовик, из кабины выпрыгнул Иосиф Самуилович и, постучав по борту, начал ругаться:

– Таки кому нужны охрипшие певцы, спрашиваю я? – затараторил он. – Ваше оружие – исключительно ваши голосовые связки! Мороз, холодный ветер, а вы имеете глупость рот открывать! Мне летчики дали гусиного жира, теперь каждый день будете иметь удовольствие его кушать и благодарить дядю Ёсю!

Он вскарабкался к нам и, открыв банку с желтоватым жиром, скормил каждому из нас по ложке. Мерзость еще та, но Вова попросил добавки.

На въезде в Калинин на уже ждали. Проводили сразу в штаб, который расположился в чудом уцелевшем крыле путевого дворца Екатерины Великой. Немцы когда уходили, подожгли здание, но огонь быстро потух.

К нам подбежал молодой адъютант, щеголеватый, в ладно подогнанном полушубке.

– Пойдемте, вам согреться надо, – и он провел нас в одну из комнат с мощной печью, горячей, даже раскаленной. – сто грамм наркомовских вам налить? К обеду. Сейчас принесут еду. Есть трофейный коньяк – французский. Немцев так быстро выбили из Калинина, что они тут все бросали. Намародерили они по Европам, а мы у них конфисковали.

Обед принесли в армейских котелках, по-простому, без изысков – каша с тушенкой. Наморозившись в пути, ели с удовольствием. Лично у меня аппетит был зверский. Про Вову вообще молчу. Не успели доесть, вернулся адъютант с двумя бутылками. Налил коньяка, протянул Михалычу. Тот сморщился:

– Баловство. Мне наркомовских плесни.

Зинаида и Зоя отказались вообще, а Вова, тот и не понял, что ему предлагают.

– Детям таки вредно, а вот я с удовольствием оценю трофейный коньяк, – дядя Ёся взял протянутую ему железную кружку, покрутил ее перед носом, втянул воздух и проворчал:

– Божественно даже в этом металлическом сосуде.

Я тоже отказался и от наркомовских, и от коньяка – возникло подозрение, что организм коли Шестакова вряд ли хорошо перенесет выпивку. Оказалось, что подозрение верное. Только уловив запах «ста граммов наркомовских», почувствовал рвотный позыв и тут же в голове всплыло воспоминание самого коли: он бледно-зеленый, над тазиком после того, как друзья уговорили его «обмыть» успешную сдачу первой сессии. Да и все-таки, хотя я пока не знаю, кто здесь «Первый», но встреча с ним предстоит. Хорош же я буду с таким «амбре» изо рта.

Женщины устроились в креслах отдыхать. Вова, пообедав, растянулся прямо на старом ковре и заснул. Адъютант вышел. Принес сторожевой тулуп – тот, который с высоким воротом и аж до самых пят – и укрыл нашего богатыря. Вова повернулся на бок, сложил ладошки и сунул из-под щеку. И, улыбаясь во сне, засопел.

– Я к автомобилю, – Михалыч хлопнул себя по коленям. – Посмотрю, как там что. Вдруг ехать куда-то срочно нужно будет. И да, горючее… – он посмотрел на адъютанта.

– Все решим, – кивнул тот и направился к выходу, Михалыч за ним следом.

– Таки я имею беспокойство за моего родственника, – увязался за ними Иосиф Самуилович. – Где мне найти Илью Нисуновича Кацнельсона? – услышал я уже из коридора.

Ну да, запас карман не тянет, а дядя Ёся по части запасливости даст сто очков форы всем хомякам и белкам мира.

Я не стал суетиться, закрыл глаза и тоже задремал, прямо в кресле, которое, кажется, еще видело великую задницу самой Екатерины.

«Сам» появился спустя полчаса после обеда. К нему пригласили меня, как командира агитбригады. Я пошел за адъютантом. Мы немного попетляли по коридорам и вышли к большому двусветному залу. Ум, гам, обычная штабная работа. Трещит телеграф, звонят телефоны, связистки что-то говорят одновременно. В углу, возле большого стола, группа военных, что-то оживленно обсуждают над развернутой картой. Прямо по центру стоит генерал Конев… Я едва не хлопнул себя ладонью по лбу – мог бы и догадаться, кто здесь «Первый».

Генерал Конев перед войной имел много неприятностей от чекистов, органы НКВД с особым рвением искали доказательства его антисоветской деятельности, но не нашли. С начала войны генерал командовал девятнадцатой армией на Северном Кавказе, после его перебросили на Западный фронт. Он оказался в окружении во время Смоленского сражения, сумел не только избежать плена, но и сохранить остатки армии и вывеси к своим.

Сейчас Иван Степанович Конев командует Калининским фронтом.

Мы подошли и адъютант хотел доложить обо мне.

– Товарищ генерал, по вашему приказу… – начал он, но его перебил подошедший начальник штаба.

– Товарищ генерал, поймали все-таки бургомистра Калинина. Не ушел, – доложил военный с высоким лбом мыслителя, светлыми глазами и коротким кудрявым ёжиком.

– Анатолий Анисимович, это его портянка? – и генерал, брезгливо взяв двумя пальцами листовку, прочел:

– «Кто укроет у себя красноармейца или партизана, или снабдит его продуктами, или чем-либо ему поможет „сообщив ему например какие-нибудь сведения“. Тот карается смертной казнью через повешение. Это постановление имеет силу так же и для женщин. Повешение не грозит тому, кто скорейшим образом известит об этом ближайшую германскую часть или местное самоуправление (вспомогательную полицию)»… – он отбросил листовку и, достав платок, тщательно вытер руки. – Как можно, светский же человек был?

– Да какой советский? – возразил ему Кацнельсон. – Я узнавал, этот бывший бургомистр Калинина – Ясинский – давняя вражина. Наши особисты выяснили, что он еще в Колчаковской армии служил. Даже английский орден получил в то время. Его дважды судили и он отбыл ссылку пять лет – в Северном Казахстане. Вернулся перед самой войной, осел в Калинине.

Я понял, о ком они говорят, года упомянули английский орден. Ясинский Валерий Абросимович – военный преступник, который, как ни странно, после окончания войны нигде не был пойман, не попал под суд, а английская награда дала ему возможность осесть вначале в Англии, а потом перебраться в Австралию, где его следы потерялись окончательно. Этот человек будучи бургомистром Калинина, или Твери – как он сам называл город – организовывал казни, запретил переход через Волгу и Тверцу по льду. Нарушивших расстреливали там же – по его приказу. Тела расстрелянных не убирали – тоже по его приказу. В городе на момент захвата немцами и назначения Ясинского бургомистром осталось двести пятьдесят евреев. Двести были расстреляны, и Ясинский лично присутствовал на казнях.

И его поймали? В моей истории, которую я знал, он после Калинина был с большим почетом принят в Берлине министром Восточных территорий Альфредом Розенбергом и награжден железным крестом второй степени. Вплоть до самого взятия Берлина эта сволочь активно работала на нацистов.

А здесь ему не удалось уйти?..

– Расстрелять. Как собаку, – бросил Конев.

– Может быть отправить его в Москву? Для суда? – осторожно спросил Кацнельсон.

– Я сказал расстрелять. Без суда и следствия. Прямо тут же, во дворе, – и Конев вернулся к карте.

Я проводил родственника Иосифа Самуиловича взглядом, повернулся к столу. Конев поднял голову от карты, посмотрел на меня тяжело, как-то по орлиному.

– А, артист, – он оглядел меня с головы до ног и как-то по-доброму хмыкнул. – Такой молодой, а уже командир? – вопрос был, как я понимаю, риторический и отвечать на него я не стал.

– Видишь, каких зверей ловим? – снова риторически произнес он и перешел к делу:

– Дадите концерт на площади, для всех сразу. В первую очередь для жителей, которых осталось совсем немного после немцев. Ну и для наших бойцов. Я распорядился, чтобы вам сцену приготовили. Сегодня доделают. Но темнеет сейчас быстро, концерт завтра дадите, с утра. Часов в десять, думаю, в самый раз будет.

Он кивнул мне и вернулся к обсуждению своих тем, показывая карандашом что-то на карте.

И снова адъютант, взялся проводить меня, чтобы я не заплутал в коридорах. Только вышли из большого зала, нас обогнал командир.

– В сторону, в сторону, – сказал он жестко и рукой показал расстояние.

За ним две бойцов тащили человека – хорошо одетого, в дорогой шубе, в кожаных перчатках и белых валяных сапогах. Он извивался, кричал:

– Это самоуправство, это самовольство! – визжал он. – Вы за это ответите!

– Заткнись, гнида, – это сказал Кацнельсон, который шел следом, с ТТ в руке.

– Столько людей жизни лишил, а теперь ему самоуправство не нравится, сволочь, – пробормотал адъютант и сплюнул.

– Мне можно присутствовать при расстреле? – спросил я.

Адъютант внимательно посмотрел на меня и ответил вопросом:

– А не страшно будет, парень? Первый раз наверное?

Я не стал ничего отвечать, просто пожал плечами. Мне почему-то важно было лично убедиться, что преступник будет расстрелян, а не выкрутится каким-то чудесным образом и все-таки не доберется когда-нибудь до Австралии…

– Ну, пойдем, – и он пошел к выходу из дворцового крыла.

Ясинского вывели на задний двор, где росли редкие деревья. Видимо, раньше здесь был небольшой сад. Толкнули в сторону стены. Он выпрямился и вдруг заголосил, почти по бабьи:

– Товарищи, дорогие, простите, помилуйте! У меня жена осталась, и сын приемный… Ну помилуйте же! Я отработаю, я все сделаю…

– А у тех, кого ты на площади вешал, не спрашивал, кто остался? – рявкнул Кацнельсон.

Тут лицо бывшего бургомистра изменилось, на губах появилась злая усмешка.

– А… жидовская морда… – прошипел он. – Мало я вас перевешал… Ничего, меня убьете, немцы за меня отомстят. Всех вас выкорчуют, под корень. Изведут ваше жидовское племя.

– Товарищ комендант, – обратился Кацнельсон к командиру, который шел впереди, когда выводили Ясинского. – Командуйте.

Два бойца подняли карабины.

– Пли! – скомандовал комендант.

Сухо щелкнули два выстрела. Ясинский дернулся, согнулся и ничком повалился в снег. Под ним растеклось красное пятно.

Комендант подошел, носком сапога перевернул тело. Открытые глаза бургомистра недвижно уставились в небо, их уже начала затягивать пелена смерти.

– Готов, товарищ полковник, – доложил он Кацнельсону.

– Распорядитесь, чтобы закопали где-нибудь за городом, – равнодушно приказал Анатолий Анисимович, повернулся и ушел.

Адъютант тронул меня за плечо.

– Одним мерзавцем меньше стало… Ну что, пойдемте, товарищ артист? – и он первым направился к черному ходу.

Я шел за ним, размышляя, что так повлияло на события? Действительно ли мое появление в этом времени? Или же я много на себя беру?..

И только когда вернулся к своим, запоздало подумал, что завтра будет большой концерт, и надо подготовить репертуар серьезнее, чем мы исполняли до сих пор. Первый большой концерт нашей агитбригады. Первое серьезное испытание.

Глава 17

Весь вечер репетировали. Повторили старые песни – те, что я уже разучил со своей агитбригадой, разучили несколько новых. Иосиф Самуилович появился, когда мы уже заканчивали «Смуглянку».

– Эх, опоздал! Коля, ну-ка напой мне все мелодии, я запишу, – попросил он и достал из своего вещмешка пачку нотных тетрадей.

– Это-то откуда у вас, Иосиф Самуилович? – поразился я.

– Ты, Коля, не представляешь, насколько таки сейчас никому не нужны многие предметы, а потому они плохо лежат где попало. Ноты особенно плохо лежали – у истопника. Он их на растопку пускал, – сообщил дядя Ёся и вздохнул.

Я напел одну мелодию, потом другую, потом третью. Иосиф Самуилович схватывал на лету и писал ноты так быстро, как будто рецепт пирога записывал. Потом он потребовал слова песен.

Закончив с ним, я вернулся к остальным. Вова с Зоей репетировали свой номер с лентой и сальто в воздухе, а я подсел к Зинаиде Ованесовне.

– Давайте вот что еще попробуем, – предложил ей и напел:

– Легко на сердце от песни веселой, она скучать не дает никогда, и любят песню деревни и села, и любят песню большие города, – я подождал, пока она повторит, потом продолжил:

– Песня старая, вы должны ее знать, Утесов поет, – Зинаида согласно кивнула. – Дальше припев… Нам песня строить и жить помогает, она, как друг, и зовет, и ведет, и тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет!

– Хорошая песня, – прошептала Зоя. Они закончили свои упражнения и стояли рядом, слушали. – Прямо про нас. Мы же тоже с песней шагаем по жизни? Значит, в этой войне мы точно не пропадем?

– Ой-вэй, у кого голова болит за пропасть? Вот что я вам скажу, молодые люди, ложитесь спать, набирайтесь сил, чтобы завтра песней не только нам пропасть не дали, но и всем, кто нас слушать будет, – подал голос дядя Ёся, продолжая шуршать карандашом по нотной бумаге. – Коля, напой мне еще ту чудную мелодию, под которую наш Вова, такой талантливый мальчик, стихи читает? А лучше сыграй. На скрипке. Остальным будут сниться волшебные сны под эту очень приятную колыбельную.

Я достал футляр со скрипкой, вынул инструмент и взмахнув смычком, прикоснулся к струнам… Музыка сначала тихая, становилась все изящнее и тревожнее, взлетала ввысь, опадала сонным покрывалом, кружила… Шостакович напишет этот романс только в пятьдесят пятом году, но – напишет ли теперь? В этой жизни?

Кольнуло чувство вины, душу скрутило и вдруг, неожиданно, нахлынули воспоминания настоящего Коли Шестакова. Вот он сидит за роялем, рядом бабушка, она ставит его пальчики – совсем еще детские, маленькие, на клавиши… Вот он, гордый, счастливый, бежит к родителям, с криком: «Ура!!! Меня приняли в музыкальную школу! Я стану великим музыкантом!»…И ведь стал бы, если бы не взрыв снаряда, осколочное ранение и… смерть.

Вот он с отцом на выступлении планеристов, смотрит, как закладывают широкую спираль и опускаются вниз изящные фанерные «птицы». Вот с ним же на экскурсии на фабрике, слегка потерянный, оглушенный шумом станков, держит отца за руку, крепко.

Вот с классом, вступает в пионеры… Я просто физически почувствовал его гордость в тот момент: «Я, юный пионер СССР, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю, что буду твёрдо стоять за дело рабочего класса в его борьбе за освобождение трудящихся всего мира; буду честно и неуклонно выполнять заветы Ильича, законы и обычаи юных пионеров»…

Николай Шестаков… Его воспоминания были чисты, наивны, невинны. Впрочем, так же чисты и наивны в своей нерушимой вере в правду и справедливость все советские люди в это время.

Концерт мы давали в Доме Красной Армии. Генерал Конев, сначала распорядившийся сделать сцену на площади Ленина, дал отбой предыдущей команде.

– Во-первых, холодно, – сказал он, – а во-вторых, надо убрать с площади могилы немцев.

Это утром, перед самым концертом.

– А с немцами-то что делать? – уточнил комендант города.

– Захоронить их за городом, – распорядился Конев. – Можно, конечно, подождать до весны, когда земля оттает, но целую зиму жить в такой погани немыслимо.

Я уже уходил, когда заметил Иосифа Самуиловича. Тот о чем-то беседовал с Кацнельсоном, потом передал ему большой пакет – обычная почтовая коричневая бумага, перетянутая бечевкой. Кацнельсон мазнул по пакету клеем, прилепил бумажку, достал печать и, подышав на нее, пришлепнул белый квадратик.

Я не стал его ждать, вышел к нашему грузовику, пода скрипку Вове, потом ухватился за его большую руку и он буквально рывком поднял меня с земли и перенес в кузов. Зинаида Ованесовна сидела в кабине, Зоя пристроилась в углу, рядом с вещмешками. Дядя Ёся подбежал после сердитого окрика Михалыча:

– Иосиф Самуилович, ну сколько вас ждать можно⁈

Дом Красной Армии, где предстояло дать концерт, находился на Театральной площади. Во время оккупации немцы устроили в нем офицерское собрание и планировали встретить новый, сорок второй, год пышным праздником. Украсили его очень пышно, заранее готовясь к празднеству, но город Калинин был так стремительно взят нашими войсками во главе с генералом Поленовым, что снимать портреты фюрера со стен было и некогда, и некому. Этим занимались уже бойцы Красной Армии, и потом жгли нацистские флаги, изображения Гитлера и прочую символику на заднем дворе. К нашему приезду зал Дома Красной Армии был украшен красными флагами, транспарантом: «Под знаменем Ленина – Сталина вперед, к Победе!».

На сцене, возле стола, стоял генерал Конев, рядом с ним член военного совета Леонов, начальник штаба Кацнельсон Анатолий Анисимович. На столе лежали коробочки с орденами и медалями. Конев называл имя и фамилию, на сцену поднимался боец в полушубке, некоторые в шинелях, генерал пожимал руку, вручал награду.

– Хотел бы я приколоть на грудь вам ордена и медали, но куда тут на полушубки крепить? – произнес Конев, закончив награждение. – Наших товарищей, павших при освобождении города, мы наградим посмертно. А теперь почтим их память минутой молчания…

Люди встали.

В зале было не тепло, все сидели в полушубках, в шинелях, гражданские в пальто, в шубах – кто во что горазд. После слов генерала Конева сняли шапки…

Леонов кашлянул, вышел вперед и объявил:

– А теперь вас поздравят с праздником наши замечательные артисты – фронтовая агитбригада «Огонек»!

Я вышел первым, сделал проигрыш на аккордеоне. Ко мне по одному присоединились остальные члены нашего маленького коллектива, встали рядом. В зале раздались аплодисменты. Я снова растянул меха, пробежал пальцами по клавишам и запел, солируя:

– В атаку стальными рядами мы поступью твердой идем. Родная столица за нами, рубеж наш назначен Вождем.

Эту песню мы вчера не учили, она уже написана, так что с меня взятки гладки, но эта песня должна была стать первой на сегодняшнем концерте. Я запел припев:

– Мы не дрогнем в бою за столицу свою, нам родная Москва дорога. Нерушимой стеной, обороной стальной разгромим, уничтожим врага!

Вова отбивал ритм, Иосиф Самуилович подхватил мелодию со своей скрипкой.

– На марше равняются взводы гудит под ногами земля, за нами родные заводы и красные звезды Кремля, – спел я второй куплет и сразу припев.

Третий куплет пел почти что в трансе, чувствуя каждое слово, ощущая каждую ноту:

– Для счастья своими руками мы строили город родной. За каждый расколотый камень

Отплатим мы страшной ценой…

И снова:

– Мы не дрогнем в бою за столицу свою, нам родная Москва дорога. Нерушимой стеной, обороной стальной разгромим, уничтожим врага!

Пропел последний куплет, снова припев. В зале подхватили, стали подпевать. Когда закончил, зал взорвался криками «Ура!» и аплодисментами.

Следующая песня была поспокойнее, но не менее мощной по своему содержанию. Та, которую вчера разучивали с Зинаидой Ованесовной. Солировала она:

– Остался дом за дымкою степною, не скоро я к нему вернусь обратно.

Ты только будь, пожалуйста, со мною, товарищ Правда, товарищ Правда! – пропела наша прима, и мы с Зоей и Вовой подхватили вторую строчку куплета.

Слушатели буквально впитывали каждое слово. Они впервые слышали эту песню, которая должна появиться только в семидесятые годы, лет через тридцать после войны.

– Я все смогу, я клятвы не нарушу, своим дыханьем землю обогрею. Ты только прикажи – и я не струшу, товарищ Время, товарищ Время! – акустика в зале была прекрасная, голос Зинаиды сильным и красивым.

Мы снова включились на подпевке и умолкли, когда она начала петь следующий куплет:

– Я снова поднимаюсь по тревоге. И снова бой, такой, что пулям тесно! Ты только не взорвись на полдороге, товарищ Сердце, товарищ Сердце!

Тишина, наступившая в зале стала такой плотной, почти осязаемой. Никто не кашлянул, не скрипнула скамья, не шаркали ногами.

– В большом дыму и полночи, и полдни, а я хочу от дыма их избавить. Ты только все, пожалуйста, запомни, товарищ Память, товарищ Память!

Последний куплет Зинаида допела без нашей помощи, я специально вчера обговорил этот момент. Песня закончилась резко, будто оборвалась, без всяких подпевок и прочих «красивостей» – одновременно с музыкой.

Аплодисменты, овации, крики «Бис!», «Браво!», «Бис!»…

Мы исполнили эту песню еще раз. Потом еще. А потом вышел вперед наш дядя Ёся.

– Наши артисты еще споют, и спляшут, и песен будет много и разных. Но пока давайте послушаем нашего маль… – тут он споткнулся и, посмотрев на Вову, произнес торжественно:

– Мелодекламатора…

Он взмахнул рукой, смычок коснулся струн, зазвучал романс Шостаковича и Вова начал читать:

– Жди меня и я вернусь, только очень жди…

Мы вышли за кулисы.

– Надеюсь, Иосиф Самуилович сообразит, что для монолога про баню не то место, и не те люди, – заметила Зинаида Ованесовна.

– Боюсь, что дядя Ёся не упустит возможности посмешить публику. Он найдет, как вставить баню в контекст, – я вздохнул, подумав, что точно не ошибаюсь.

Иосиф Самуилович был опытным конферансье. И следующим он объявил меня, такими словами:

– Я не буду говорить, кто больше значит в Красной Армии, кто больше сделал для освобождения города Калинина. Но мы хотим, чтобы отметили заслуги самых незаметных. Но самых нужных в Красной Армии бойцов – тех. Без которых не будет боеприпасов на линии фронта. Они возят снаряды и полевые кухни, они перевозят наших бойцов, они эвакуируют раненых, в конце концов! Песня о фронтовых шоферах!

Под аплодисменты Вова вынес на сцену стул, я прошел, поклонился зрителям, сел, поправив на плече ремень инструмента.

Недолгий проигрыш, потом песня:

– Через реки, горы и долины, сквозь пургу, огонь и чёрный дым мы вели машины, объезжая мины по путям, дорогам фронтовым, -спел я куплет.

Во время исполнения припева в зале начали невольно хлопать в такт:

– Эх, путь-дорожка фронтовая не страшна нам бомбёжка любая, а помирать нам рановато есть у нас ещё дома дела. А помирать нам рановато, есть у нас ещё дома дела!

Следующий куплет я немного переделал, чтобы не опережать время:

– Знаем, путь к Берлину, между прочим, будет нам не лёгок и не скор. Дни сменяет ночи, трудно будет очень, но баранку не бросай шофёр!

Набрал полную грудь воздуха и припев:

– Эх, путь-дорожка…

В зале подхватили, слова простые, мелодия запоминающаяся:

– … фронтовая, не страшна нам бомбёжка любая, а помирать нам рановато, есть у нас ещё дома дела…

– Может быть, отдельным штатским лицам, эта песня малость невдомёк. Мы ж не позабудем, где бы жить ни будем, фронтовых изъезженных дорог, – допел я последний куплет.

Припев пели дружно, с чувством, с душой.

– Эх, путь-дорожка фронтовая…

А я думал, насколько простые слова, но насколько они точные, правильные.

Иосиф Самуилович все-таки вставил Вовин монолог про баню, причем начал со слов:

– Если кто не имеет счастье знать, то должен вас обрадовать: в городе Калинине заработала-таки баня!

Дальше Вова рассказывал, как березой загнал в реку немцев. Народ смеялся, наверное, впервые за долгое-долгое время войны… Впервые за те несколько месяцев, которые измерялись не часами и минутами, а реками крови и смертями…

Потом Зоя показывала гимнастические номера и в зале охали, когда она с сильной подачи Вовы взлетала под потолок, когда ее гимнастическая лента рисовала узоры в воздухе, складываясь в петли и спирали. Маленькая фигурка девушки ласточкой замирала в воздухе, потом, вращаясь, летела вниз, в большие сильные руки партнера. А Вова улыбался. Он всегда улыбался.

После Зинаида Ованесовна спела «Синий платочек». Потом мы с ней исполнили: «На позицию девушка провожала бойца». Потом мы с Вовой спели «Два Максима»…