Текст книги "Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ)"
Автор книги: Юрий Шиляев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 30 страниц)
А мы пели. Пели так, как наверное, никогда в жизни раньше не пели:
Прожектор шарит осторожно по пригорку,
И ночь поэтому нам кажется темней.
Который месяц не снимал я гимнастерку,
Который месяц не расстегивал ремней!
Есть у меня в запасе гильза от снаряда,
В кисете вышитом душистый самосад.
Бойцу ведьлишнего имущества не надо,
Махнем не глядя, как на фронте говорят…
Народ стал хлопать в такт и мы повторили последние две строчки. Второй куплет прошел на ура. Начала Зинаида Ованесовна:
Солдат хранит в кармане выцветшей шинели
Письмо от матери да горсть родной земли.
Мы для победы ничего не пожалеем,
Мы даже сердце, как «эн-зэ», не берегли.
Что пожелать тебе сегодня перед боем?
Ведь мы в огонь и дым идем не для наград.
Давай с тобою поменяемся судьбою,
Махнем не глядя, как на фронте говорят…
Во втором куплете нам уже подпевали все, кто нас слушал. А третий куплет начинал я. Выступил вперед с аккордеоном и запел:
Мы научились под огнем ходить не горбясь,
С жильем случайным расставаться не скорбя.
Вот потому-то, наш родной гвардейский корпус,
Сто грамм «с прицепом» надо выпить за тебя!
Покуда тучи над землей еще теснятся,
Для нас покоя нет, и нет пути назад.
Так чем с тобой мне на прощанье обменяться?
Махнем не глядя, как на фронте говорят…
Аплодировали, кричали, просили:
– Братки, сестренки, спойте еще⁈
– Вьется в тесной печурке огонь… – начала Зинаида Ованесовна, Иосиф Самуилович играл на скрипке. Подоспевший духовой оркестр подхватил мелодию. Экспромтом, но у них получилось с первого раза.
Я немного отошел в сторону. Раздался громкий крик:
– Коля! Коленька!!!
И мне на шею кинулась девушка в военной форме. Она была крепкой, плечистой, спортивной. Её можно было брать натурщицей и лепить всех двушек с веслом и девушек с мячом для всего Советского Союза. Шинель сидела на ней, как влитая, за спиной винтовка, вещмешок, сбоку болтается походный котелок. Через плечо сумка. Скрученная рулоном плащ палатка через другое плечо. Волосы коротко подстрижены – чуть ниже ушей, черные кончики торчат из-под шапки ушанки. На ногах штаны, сапоги.
Да чтоб меня! Я же так и не прочел Колины письма…
Глава 8
Девчонка крепко поцеловала меня, в губы. Отстранилась и, не замечая совершенно, что я не просто растерян – я ошарашен – быстро заговорила:
– Коленька, я так рада, так рада! Ты пиши мне! И я тебе писать буду. Я из Наро-Фоминска уехала буквально за день до того, как немцы его первый раз заняли. Твой отец на фабрике был, возглавлял ополчение. Бабушку успели отправить в эвакуацию. А мама твоя наотрез отказалась уезжать. Сказала, рядом с твоим отцом воевать встанет. Но тебе письма передали, я их уже давно с собой ношу, все надеюсь, вдруг встречу тебя, – она сунула руку куда-то в запах шинели, достала смятые конверты и отдала мне в руки. – Там и мой адрес. Полевая почта 1412. Номер простой, запомнишь. Ты вон ноты пачками запоминаешь. Пиши, ладно?
Раздался длинный паровозный гудок.
– Мне пора, – девушка еще раз обняла меня, крепко, так, что ребра затрещали. – Жаль, что мы с тобой не успели расписаться до войны. Но война скоро закончится, и мы поженимся! Не буду прощаться, мы скоро победим фашистов и снова встретимся!
И она, так же стремительно, как до этого обнимала меня, метнулась к вагонам. Я смотрел ей вслед и думал: «Милая девочка… Дай Бог тебе выжить в этой мясорубке»…
Ко мне подошел Иосиф Самуилович.
– Таки что, чемпионка Наро-Фоминска по биатлону орлиным взглядом таки вычислила свою любовную цель? – даже когда старый еврей говорил очень благожелательно, в его глазах светилась такая едкая хитринка, что в любом предложении, казалось, была скрыта издевка.
– Иосиф Самуилович, мне нужна ваша помощь, – повернулся, посмотрел соратнику в глаза – прямо, открыто. – У меня после контузии проблемы с памятью. Я даже не смог вспомнить имя этой девушки. С моими воспоминаниями вообще творится что-то непонятное. Скрипку помню, вас помню, консерваторию помню. А вот девушку, которая утверждает, что она моя невеста, не помню совсем. Хоть убей!
– Ой-вэй, такой изящный способ отказаться от свадьбы я вижу впервые! Таки что мне тебя убивать? Это она тебя бы убила, скажи ты ей, что не помнишь имени, – он хлопнул меня по плечу и добавил очень серьезно:
– Вечером поговорим. Сейчас еще один концерт в госпитале, потом надо будет все-таки разобраться с закваской, хлебом и сухарями. Пойдем грузиться.
Я подхватил аккордеон, скрипку и, стараясь не терять возвышающуюся над толпой макушку Вовы, поспешил за своими. Передо мной шла Зоя.
– Зой, подожди, – окликнул девушку.
Но она сердито оглянулась на меня и прибавила шагу. Да, у Коли явно в отношениях, как говорили в мое время, было «все сложно»…
Второй концерт давали в эвакуационном госпитале, располагавшимся в корпусах общежитий Темирязевской сельскохозяйственной академии. Сначала там. Потом в школе, которая примыкала к территории общежитий. Потом снова в общежитиях. Ставших корпусами огромного госпиталя.
Госпиталь номер 2386 был огромен. Мы сначала дали общий концерт в актовом зале. Вова со своим монологом «Морда красная» имел оглушительный успех. Песня «На позицию девушка провожала бойца» тоже. Когда спели «Махнем не глядя», все, кто мог стоять, аплодировали нам стоя. И «Жди меня», под рвущие сердце звуки скрипки…
– Иосиф Самуилович, сегодня еще концерты есть по плану? – спросил нашего конферансье, пока Вова с Зоей показывали акробатические номера.
Причем роль Вовы заключалась в том, чтобы ровно стоять, вовремя подкидывать и вовремя ловить Зою. Она взлетала в воздух, красная лента на палочке, которую держала наша гимнастка, взвивалась в воздух вместе с ней, закручивалась спиралями, выписывала узоры вокруг тоненькой фигурки девушки.
Я уже специально искал глазами НКВДшника с блокнотом. И ведь нашел! Он снова был на нашем концерте, снова стоял, слушал и делал пометки. Наше выступление зрители принимали на «Ура!», но мой мозг сверлила поганенькая мысль: «Высоко летим, да где-то сядем». Нехорошее предчувствие поселилось под ложечкой. Но пока пусть идет, как идет.
Отогнав дурные мысли, я все-таки переключился на выступление. После дали еще несколько концертов в других отделениях госпиталя, потом по просьбе главного врача прошли по палатам лежачих больных – тоже пели, плясали. И разговаривали, разговаривали. На обед был небольшой перерыв, закусили нехитрой больничной пищей, выпили по стакану чая и дальше.
Очень много времени занимали переходы из отделения в отделение, а разговоры с ранеными оказались самой тяжелой нагрузкой. Я видел, как украдкой утирает слезы Зинаида Ованесовна, как едва сдерживается, чтобы не разрыдаться Зоя.
– Дочка, посиди со мной, – попросил ее боец с ампутированными ногами. – У меня дома такая же осталась. В колхозе работает, замуж недавно вышла. Какую свадьбу мы сыграли! Веселую, вся деревня гуляла! А председатель от правления поросенка подарил… Только свадьбу сыграли, а на утро война. Так меня на фронт забрали и дочкиного мужа тоже на фронт забрали. Меня-то сюда, под Москву, а его куда-то на Север. Как она одна там управляется? Ждет поди, плачет.
– Ну ничего, вот поправитесь, поедете к дочери, – попыталась утешить его Зоя. – Поможете ей, мужа ее с войны дождетесь.
– Да толку с меня сейчас? Такой себе помощник без ног-то, – вздохнул раненый.
– Ну да ладно, руки-то у меня есть, голова тоже на месте. Как-нибудь проживем, – раненый улыбнулся и добавил:
– Хорошо поете вы, товарищи. Вот прямо в душу слова ложатся…
Только сейчас, в этом огромном госпитале, занявшем все корпуса студенческих общежитий, я впервые осознал весь масштаб беды, обрушившейся на нашу страну. Одно дело было читать о Великой Отечественной, и даже смотреть фильмы, и совершенно другое вот так, ходить между кроватей раненых, и понимать, что на самом деле людей, которых искалечила война, намного, намного больше…
И мы снова пели:
– Вставай, страна огромная…
– Вьется в тесной печурке огонь…
– Да мы с тобою поменяемся судьбою…
И Вова буквально в каждой палате:
– Иду, никого не трогаю, морда кра-аасная…
И смех, сквозь стоны, но смех – дружный, радостный. И каждый из тяжелых, изломанных, искалеченных людей, я в этом был уверен, в момент Вовиного выступления представлял, как румяный русский богатырь вырывает с корнем березу и загоняет поганых фашистов в воду…
В общежитие вернулись уставшие, промерзшие, но довольные. Во время концертов всегда так, всегда чувствуешь прилив сил, энергию, идущую от восторженных зрителей. И чем больше ты выкладываешься на подмостках, тем больше отдает тебе зритель: отдает радость, отдает сопричастие, отдает благодарность.
Пока разгружали инструменты, Михалыч, как всегда куривший во время разгрузки, подозвал меня к себе.
– Коля, – махнул он рукой, – тормозни на пару слов. – Кушнер, ты тоже выдели минутку, тебя это касается.
Мы с настройщиком остались, сгрузив последние реквизиты на безотказного Вову. Михалыч не торопился с началом разговора, подождал, пока останемся возле машины одни.
– Таки что за секретность? – не выдержал Иосиф Самуилович.
– А вы не догадываетесь? – вопросом на вопрос ответил водитель.
– Так, все устали, – я в зародыше прекратил готовый начаться спор. – Михаил Михайлович, если у вас есть что сообщить, то мы все во внимании.
– Пока вы пели, подходил тут ко мне один человечек, – Михалыч затянулся, потом сплюнул, – скользкий, как угорь. Сказал, что он от Наркомата культуры. И сразу же начал вопросы сыпать: кто главный в агитбригаде, кому подчиняетесь, кто утверждает репертуар.
– А вы что? – я смотрел на водителя и понимал, что сейчас у нас происходит то, что в некоторых книгах пафосно называют моментом истины. В любом случае будет видно, кто есть кто.
– А я что? Я человек маленький. Спросил, мол, а вы с какой целью интересуетесь и кто вы вообще такой? А ну-ка, говорю, предъявите-ка документы, – ответил Михалыч.
– А он что? – я хотел узнать все и сразу, но Михалыч говорил медленно, основательно, информацию выдавал по чайной ложке в час.
– А он сначала заюлил, глазенки забегали, а потом вытащил корочки. Наркоматом культуры там и не пахло, удостоверение выдано всесоюзным театральным обществом, а человечка этого зовут Неклюдовым Германом Ивановичем и по должности он заместитель начальника репертуарного отдела. Я внимательно документ прочел, он несколько раз пытался свое удостоверение у меня из рук вырвать, но у меня разве вырвешь? – и Михалыч усмехнулся. – Он тогда едва не завизжал, мол, отдайте чужие документы.
– А вы? – поторопил водителя, решившего прерваться на следующую пару затяжек.
– А я сказал, мол, пройдемте-ка в комендатуру. Уж больно вы подозрительный товарищ. А тут мимо как раз патруль проходил, ну я его патрулю и сдал, вместе с документом. Как он вырывался, ну чистый шпион! Так бы я с ними сходил, заявление бы написал, да разве ж я технику брошу? Самуилыч, ты куда побежал⁈ – крикнул он вслед Иосифу, метнувшемуся к крыльцу общежития.
– Мне срочно нужно позвонить, – не оборачиваясь, ответил настройщик.
– Спасибо, Михаил Михайлович, – я пожал руку нашему водителю.
– Да ладно тебе, парнишка, что уж сразу «спасибо». Одно же дело делаем. И это… Коля, «Михалыча» будет достаточно, – он улыбнулся, впервые за те два дня, что был с нами. – А поете вы действительно здорово. Я уж своим в гараже всем рассказал. Сказали, будут просить, чтобы к ним с концертом приехали. Там про нашего Вову уже слава такая пошла, хотят своими ушами послушать.
Когда я вошел в общагу, Иосиф Самуилович уже заканчивал разговор. Но коротко говорить даже «До свидания» старый еврей не умел, не мог физически, видимо, в силу национальных особенностей.
– Хорошо, Ося, как только будет возможность, свяжи меня с Львом Захаровичем. Понимаю, что он сейчас генералов расстреливает… Понимаю, что на фронте… Понимаю, что занят, но все мы одно дело делаем. А как только будет в Москве, то мне к нему без предупреждения в гости идти не захочется, таки большой человек стал. Но ты ему напомни про тётю Соню с Привоза, когда он в Одессе учился, в коммерческом училище… Обязательно напомни, Ося, иначе тетя Соня обидится. А она нам такие биточки из тюлечки жарила! Да не переживай, маме твоей звонить не буду. Но когда освободим Одессу, таки я ей за тебя много скажу, а вот хорошего или плохого, это зависит от того, устроишь ты мне встречу или нет.
Наконец, он повесил тяжелую эбонитовую трубку на аппарат и. слегка поклонившись коменданту, произнес:
– Чувствительно вам благодарен за предоставленную возможность!
Тот ничего не ответил, махнул рукой.
Мы поднялись в свою комнату и, вспомнив вчерашний инцидент, я постучал в дверь.
– Войдите, – раздался громкий голос Зинаиды Ованесовны.
– Отлично, все в сборе, – я решил не откладывать разговор.
Вова не в счет, но исключать его из общего собрания я не стал. Подошел, похлопал парня по плечу и, когда он взглянул мне в лицо, четко произнес:
– Читай по губам.
Говорил раздельно, медленно и четко артикулируя специально для него. Зинаида и Зоя слушали внимательно.
– Нами интересуются непонятные люди. Впредь большая просьба, товарищи, следить за тем, что говорите и кому говорите. О планах нашей агитбригады, о том, что мы исполняем, откуда берутся тексты и мелодии наших песен – об этом не распространяться. Во всех случаях ссылайтесь на меня. Я – командир агитбригады и я несу ответственность.
На этом короткое собрание закончилось. Зоя облокотилась на подушку и полулежала, вид у нее был измученный. Я впервые задумался, а каково этой девочке вертеться под потолком? У нее же явный дефицит веса, вчера своими глазами видел, что ее ребра похожи на стиральную доску.
– Зоя, – обратился к ней. – Ты завтра остаешься в общежитии. Твоя задача отдохнуть и выспаться. И желательно показаться врачу. Мне очень не нравится твое состояние эти два дня.
– Я комсомолка, я умру, но сделаю! – возразила она.
– Во первых, это приказ, – я поднял руку, останавливая дальнейшие препирательства. – Во-вторых, я командир. А в третьих, если хочешь все-таки что-то сделать, то умирать тебе не надо – тебе жить надо!
– Таки девочку надо кормить, девочка у нас совсем худенькая, – тут же подхватился Иосиф Самуилович.
Он выдвинул из-под кровати один из ящиков и достал оттуда две банки тушенки и плитку шоколада. Потом посмотрел на нас и добавил к пайку плитку фруктового прессованного чая.
– Сегодня устроим маленький праздник!
Свой фарфоровый чайничек на кухню он брать не стал. Через минуту на керогазе кипел металлический чайник, куда дядя Ёся булькнул прямо половину плитки чая. На другой конфорке в армейском котелке грелась вода. Иосиф Самуилович засыпал туда пшенку и сразу выложил консервы. Завинтил крышку и, посмотрев на нас, спросил:
– А что сидим? Разливаем по кружкам чай, греемся, пока каша варится!
Я взял свою кружку, эмалированную, зеленую, сбитую на донышке до железа, поднес к губам. Чай имел запах яблок, вишни, и такого родного, такого ностальгически школьного компота из сухофруктов. Сделал глоток, чувствуя, как разливается по пищеводу тепло.
Пока каша варилась, дядя Ёся проверил закваску.
– Таки живая. Но хлеб надо печь, а то в любой момент пошлют на фронт, и все наши запасы станут достоянием общественности, а мы станем достоянием голодной смерти, – запричитал он.
– Иосиф Самуилович, прекратите такие упаднические разговоры, – одернул его. – Каша в этом котелке будет готова минут через пять. Спокойно поедим, потом уже займемся выпечкой.
И точно, когда отвинтили крышку, по кухне поплыл непередаваемый аромат пшенки. И снова ели молча, быстро, сосредоточенно. После ужина Зинаида Ованесовна, отодвинув на вторые роли дядю Ёсю, занялась хлебом.
– Армянская женщина, да чтобы не смогла испечь хлеб? – возмутилась она, когда Иосиф Самуилович осторожно поинтересовался, для оперной ли певицы это занятие.
Оперная дива оттеснила его от стола крепким боком и ультимативно потребовала фартук. Дядя Ёся отдал свой, тот, в котором он обычно работал в мастерской консерватории, по его лицу видел, что оторвал буквально от сердца. Но завязки не сошлись на талии нашей новоявленной кулинарки и еврей, метнувшись в кладовую коменданта, прилетел назад со старой скатертью в руках. Свой фартук, после того, как помог Зинаиде обмотаться тканью, он с благоговением сложил аккуратной стопочкой. В глазах его было такое выражение, что я без слов понял – он сейчас душой там, в мастерской, возвращает к жизни очередной инструмент, который будет дарить людям радость благодаря чутким рукам настройщика.
Завтра нам предстояло снова начать утро выступлением на Белорусском вокзале. И песня «Нам нужна одна победа» из фильма «Белорусский вокзал» не давала мне покоя. Она она соответствовала времени и моменту. Эта песня вполне дополнит бравурную «Вставай, страна огромная» тем личным, тем сокровенным, тем потаенным, что прячется глубоко в душе каждого человека, идущего на фронт.
Я сходил за бумагой, карандашом, заметив для себя, что надо носить с собой постоянно письменные принадлежности. Уселся с другого конца длинного стола, на котором Зинаида Ованесовна замешивала тесто, и начал записывать. Не весь текст песни – пока, пока только припев, не соответствующий моменту:
– 'От Курска и Орла
Война нас довела
До самых вражеских ворот.
Такие, брат, дела'…
Я прочел, подумал: «Замена же совсем простая!» и записал:
– От Курска и Орла
Война нас доведет
До самых вражеских ворот,
Такие брат дела.
Шею что-то защекотало и я невольно отогнал муху, только через секунду сообразив, что мухам вообще-то не сезон. Поднял голову. Надо моим плечом склонилась Зоя. Это ее коса, свесившись, щекотала мне кожу.
– Тогда уж лучше так: От Курска и Орла война нас доведет до самых вражеских ворот, такой брат поворот, – она выпрямилась, закинула косу за плечо и добавила:
– Меняется полностью рифма, а не одно слово.
– Спасибо, Зоя, – поблагодарил ее.
– А та снайперша на вокзале, она твоя невеста? – осторожно спросила девушка.
Я растерялся. Не знал, что ей ответить. Зоя смотрела на меня не с любопытством – с затаенной обидой и в то же время с надеждой. Так ждут ответа от человека, которого любят. Я выпучил глаза: да ну, не может быть! Этого еще мне не хватало⁈
Эта девочка в самом нереальном развитии сюжета не смогла бы привлечь меня. Я помню, что я выгляжу как цыпленок, что вид у меня почти детский, но в душе-то я взрослый, матерый мужик с давно сложившимися потребностями и предпочтениями. И если уж быть честным с самим собой, то чисто гипотетически меня скорее могла бы привлечь Зинаида Ованесовна своей зрелой, жгучей красотой, чем эта худенькая девочка, которая сама, по сути, почти ребенок. Я захлопнул рот. Снова открыл его и ответил четко и жестко:
– Да. Да, Зоя, это была моя невеста.
Глава 9
Глаза девушки наполнились слезами и она, резко развернувшись на каблуках, вышла из кухни. Иосиф Самуилович с Зинаидой Ованесовной были заняты и на наш с Зоей разговор не обратили никакого внимания.
Они уже развели закваску, добавили соль.
– Пару комков рафинада положите, – я сказал это, не подумав, просто само сорвалось с языка. – И чайную ложку соды разгасите в уксусе. Так-то в дрожжевое тесто не обязательно, но если добавить соду, хлеб будет более пышным и вкус раскроется лучше.
– Ты-то откуда знаешь? – удивился дядя Ёся.
– Мои так пекли, – ответил ему, снова уткнувшись в бумаги.
Даже специально что-то черкнул карандашом, всем своим видом показывая, что занят. Я не соврал, действительно так пекли «мои». Точнее, моя – жена. Та, что осталась оплакивать меня где-то в будущем, в той, другой жизни.
Там у меня было все стабильно, все привычно, все пенсионно.
«Великолепная пятерка», восемь сезонов по вечерам – чтобы уснуть, вместо таблеток от бессонницы. Досмотришь до восьмого сезона и можно начинать сначала, с первого – уже позабудешь, с чего там все закрутилось. Или «Сваты» – уже, практически, классика. Или с женой «Великолепный век» посмотреть – ярко, красиво, в гареме бабы за мужика глотки друг другу грызут, пока он войны воюет. Ну куда денешься – общий досуг. В выходные гости, иногда застолье, у меня аккордеон и песни. Неплохо, но уже совсем не так, как было у моих родителей, когда собиралась огромная семья – все дядьки и тетки, все двоюродные, троюродные братья и сестры – и за столом пели песни. «В глубокой теснине Дарьяла, где роется Терек во мгле, старинная башня стояла, чернея на черной скале» – на мотив «По диким степям Забайкалья»…
И многие-многие другие: и «По долинам и по взгорьям», и «Льют свинцовые ливни, нам пророчат беду», и «Чайка смело пролетела», и «Эх, махорочка, махорка», и даже «Батяня комбат»…
Все те тексты, что я сейчас стараюсь переделать для своей агитбригады. Потому что сейчас у меня одна цель: допеть до Победы!
Это раньше было: по будням огород, дом, телевизор с новостями, от которых тошнило. Реальная жизнь отличалась от той, которую показывали в новостях, как небо от земли. Ложь сквозила в каждом слове дикторов. В интернете еще хуже, там вообще кто во что горазд, и легче было найти ноги у змеи, чем правду в том моем будущем, которое для меня, к счастью, кончилось.
Единственное, о чем я жалел, и что сидело тихой болью где-то глубоко в душе, это тоска по своей жене. По сорока годам, что мы прожили бок о бок, понимая друг друга без слов. Она вот так же, на нашей кухне, пекла хлеб. И комментировала свои действия. Объясняла, зачем нужна сода, как делать опару, смеялась. Ставила в духовку противень с формами, в которых уже поднялись будущие булки. Я сидел так же, на кухне, за столом, ремонтировал электрический чайник, который принесла соседка с просьбой «только глянуть». Я был самым обычным человеком. И чувства у меня были самые обычные, но настоящие. Я не предавал свою жену там, не изменял ей. И сейчас не изменяю ей – в своей памяти.
В прошлой жизни много читал. Книги про войну, про то, как наш человек – мой современник – помогает своей стране. Но вот одного не мог понять: пусть ты стал молодым – физически, но прожитые-то годы никуда не денешь? Ты же не переродился полностью, и твоя личность осталась при тебе, как и твоя память, как и опыт всех прожитых тобой лет. Ладно, если тебе «попаданцу по неволе» досталась в нагрузку к телу жена и пара-тройка детей, тут уж деться некуда, придется соответствовать образу. Но если этого нет, то откуда вдруг возьмется «внезапно внеземная» любовь к молоденьким девочкам? Нечестно, в первую очередь по отношению к самим этим юным созданиям.
Да к черту это все!.. Где-то там, в двадцать шестом году, моя Валентина сейчас сидит у моей могилы и плачет. И разговаривает со мной, рассказывает последние новости, передает приветы от знакомых так, будто те все посходили с ума и действительно передают приветы умершему человеку. А еще говорит, что скоро мы будем вместе и что «на том свете встретимся»… Знала бы она про «тот свет»…
Но с памятью надо что-то делать. Я встал, сгреб со столешницы листы и прошел в нашу комнату. Вова спал. Его ноги в шерстяных носках высунулись за прутья кроватной спинки, голова уперлась в другую спинку. Панцирная сетка под его телом провисла почти до пола.
В своем углу сидела Зоя, делала вид, что читает книгу. Светомаскировочные занавески уже были опущены, под потолком горела лампа. Я прошел к своей кровати. Достал из тумбочки письма. И те, что были при мне, когда я попал в госпиталь, и те, что передала девушка с веслом… в смысле, с винтовкой. Невеста… Вспомнить бы, как эту невесту зовут…
Развернул первое письмо. От бабушки. Судя по дате, Коля получил его перед тем, как немцы пошли в наступление под Вязьмой.
Начал читать.
«Дорогой Коленька! Не могу спать, все думаю о тебе. Береги руки, все-таки на войне может быть разное, а тебе еще на скрипке играть. Еще жить и жить. Вчера заходила Тамара. Она тоже идет на фронт. Учитывая ее достижения в стрельбе, скорее всего, станет снайпером. Она хорошая девочка, хотя не нашего круга. Про таких Некрасов писал: „Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет“. За ней, конечно, как за каменной стеной, но боюсь, что через эту „каменную стену“ к тебе не пробьется ни Рахманинов, ни другие композиторы, ни стихи, ни произведения великих писателей. Про художников я уже ничего не говорю, для Тамары все шедевры мировой живописи заключаются в предложении: „какая красивая картинка“. А шестая симфония Чайковского её словами – это „хорошая песенка, только очень сумбурная и длинная, уснуть нельзя, но глаза слипаются“. Понимаю, Коленька, что сердцу не прикажешь, но может ты не будешь торопиться? Ну зачем тебе девочка с лыжами и винтовкой? Я не против биатлона, но есть же какой-то предел? Хотя, о чем я? Главное, чтобы ты пришел с фронта живым. Твоя мама настаивает, чтобы я ехала в эвакуацию. Я отказываюсь, но, видимо, все-таки поеду. Не думала, что на старости лет придется на чужбине доживать оставшиеся годы. Отец почти не покидает фабрику. Твоя мама чаще всего с ним. Но иногда собираемся вместе и тогда вспоминаем тебя. Победим фашиста, соберемся, как прежде, за столом, ты возьмешь скрипку, я сяду за фортепиано и мы с тобой исполним дуэт для скрипки и фортепиано Франца Шуберта. Наш любимый. Помнишь? Я люблю тебя, Коленька, и хотя не хожу в церковь, все равно буду молить Бога, чтобы он сберег тебя. Не для нас – для музыки. Целую тебя, твоя бабушка»…
Глаза защипало, будто это письмо действительно адресовано мне. Эх, Коля, Коля, эта война не для тебя… Хотя, для кого вообще война?..
А невесту, значит, зовут Тамарой?.. То, что она коня на скаку остановит и ноги ему поломает, это я понял за те три минуты встречи на вокзале. Боюсь, у настоящего Коли не было ни единого шанса избежать свадьбы с решительной спортсменкой-разрядницей. Слишком уж он культурный парень. А его невеста из тех девушек, которые живут под девизом: «Цель вижу, в себя верю» – еще и с винтовкой в руках.
Скорее всего, биатлонистка Тамара попала в лыжные батальоны. Или в диверсанты, которыми, как я помню, занимается Судоплатов. Но в любом случае я желаю ей удачи и сил. Пусть вернется живой. И письма я ей писать буду, просто для того, чтобы она хоть от кого-то получала их.
Прочел письмо от родителей. Писал отец.
«Николай, писать длинно не буду, очень много работы. Часть оборудования уже демонтировали и отправили в эвакуацию. Фабрику укрепляем на случай внезапного прорыва фашистов. Будем защищать свой город. В ополчение встали все, кого не отправили на фронт. Никто не хочет ехать в эвакуацию. Отправляем буквально силой. Женщины с детьми – у них, понятно, нет выбора. А такие вот, как моя мама – тут просто за голову хватаюсь – отказываются наотрез. Старики собрались стоять на смерть и достучаться до их здравого смысла я не могу. Все, некогда писать. Береги себя, сын».
Хорошая семья у Коли Шестакова. Крепкая, любящая, дружная. Мысленно пожелал этим людям выжить. Именно об этот город споткнулась знаменитая четвертая армия Ганса Гюнтера фон Клюге. Того самого, который громил поляков, который окружил союзников под Дюнкерком, который блокировал западный фронт в Белостокском котле.
Что я помню о боях под Москвой? После того, как немцы начали топтаться на месте на севере – знаменитый бой под деревней Крюково – южное направление стало направлением главного удара. Как им казалось, Наро-Фоминск – это кратчайший путь с выходом на юго-запад Москвы. Тем более, что особого сопротивления они не предполагали: город защищала недавно сформированная тридцать третья армия. Но фашисты столкнулись с силами народной обороны, фактически с ополченцами – и были остановлены. Город переходил из рук в руки, бои шли за каждый дом, за каждый подвал. Но защитников трикотажной фабрики врагу не удалось выбить из подвалов того, что осталось от производственных корпусов…
Я быстро прочел остальные письма. Долго смотрел на фотографию. «Вы, главное, останьтесь в живых, добрые люди», – думал я. Потом развернул письмо от Тамары, в него была вложена фотографическая карточка. Тамара в лыжном костюме, в обнимку с лыжами, улыбается. На голове вязаная шапочка. Черные брови вразлет, карие глаза смеются, улыбка до ушей. Хорошая девчонка, правильная.
Зоя уронила книгу. Отвлекся, посмотрел на неё и хмыкнул: везет Коле на спортсменок!
Отправился на кухню. Все-таки мне с дядей Ёсей и Зинаидой как-то комфортнее.
– А если вдруг придут с проверкой, а мы тут хлеб печем? – спросила Зинаида Ованесовна, как раз в тот момент, когда я вошел на кухню.
– Хороший вопрос, Зиночка. А каждый хороший вопрос требует, таки, хорошего ответа, – Иосиф Самуилович стоял к нам спиной и повернувшись, улыбнулся так хитро, что я приготовился: сейчас что-то будет, какой-то поворот, которого я даже предположить не могу. В такие моменты у Иосифа Самуиловича лицо становилось таким, что слушатели невольно чувствовали себя в Одессе, на Привозе.
Но, кажется, наша оперная дива накаркала: распахнулась дверь кухни, влетел всклоченный и бледный комендант.
– Так, Иосиф, быстро убирайте тут все, проверка!
Зинаида Ованесовна кинулась к плите, но дядя Ёся легко остановил ее, приобняв за талию:
– Не надо суетиться. Суета – это признание своей таки вины, – произнес он с тем же плутовским выражением лица.
Комендант посторонился, пропуская в кухню серьезного человека в пальто и каракулевой шапке-пирожке. На толстом, картошкой, носу проверяющего сидели очечки в тонкой оправе, губы брезгливо поджаты, глаза прищурены. Руки он держал в карманах пальто.
За ним следом на кухню прошли две женщины конторского вида, у каждой в руках папка. Одна держала папку как планшет, и что-то писала на листе химическим карандашом. Карандаш она иногда слюнила, отчего на губах оставались синие пятна.
– Так! Что это такое⁈ Что тут происходит⁈ – сразу пошел в наступление проверяющий.
– Товарищ Панин, это артисты. Вернулись с выступления, готовят себе поесть, – попытался заступиться комендант.
– Что вы говорите, товарищ комендант⁈ Вот прямо из мешка муки и готовят скромный ужин⁈ – чиновник посмотрел на Василия Егоровича так, будто перед ним был вообще не человек, а собачка, посмевшая гавкнуть в его присутствии. – Какие артисты – мы еще разберемся потом. Но вот откуда мука в военное время, и почему выпекается хлеб в неприспособленном помещении, это мы будем разбираться сейчас. Компетентные органы выяснят, откуда мука и как она сюда попала.
Из-за его плеча выглянула одна из женщин – та, что без карандаша, и поддакнула:
– Органы у нас очень компетентные, работают хорошо, и поверьте уж моему опыту, выявят всю вашу преступную цепочку. Лучше сразу чистосердечно признавайтесь.
