Текст книги "Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ)"
Автор книги: Юрий Шиляев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 30 страниц)
Глава 21
– Дорогие женщины, плакать в праздник не надо, – Иосиф Самуилович вышел вперед, раскинул руки, обращаясь ко всем слушательницам сразу. – В праздник радоваться надо, и смеяться в праздник тоже полезно! Таки ответственно вам заявляю, что наши ученые выяснили, таки пять минут смеха заменяют стакан сметаны, чтобы вам всем быть веселыми! А для вашего радостного настроения сейчас мы будем смеяться вместе – над песней и над врагом! Наши куплетисты исполнят для вам шуточную песню «Милый мой дедочек»!
Вацлав взял трость, согнулся, нахмурился, изображая дряхлого старика, а Лева надел косынку и состроил уморительную рожицу – ну вот прямо такая толстенькая, беспокойная старушка! Пели они ярко. Они даже не спели – они сыграли на сцене целый спектакль.
– Коля, песню про птицу ты спел хорошую, – тихо сказал мне дядя Ёся, пока Зайцев, отклячив зад и растопырив пальцы, ходил за Капустой со словами: «Что я буду делать, милый мой дедочек», – но не надо таких грустных песен, Коля, больше не надо! Девушки летают, как птицы, а ты им про убитых птиц поешь? Плохо, очень плохо не думать головой до того, как слово вылетит!
– Я сейчас еще одну спою, – сообщил ему, подумав: «Кто бы говорил?», – для этого концерта самое оно будет.
– Опять до слез девочек доведешь? – сердито нахмурился настройщик. – Ради Бога прошу, не надо!
– Нет, все в порядке будет, – успокоил его.
Подошел к Вове, взял его ладонь, положил себе на горло и напел куплет.
– Понял? – четко спросил его.
– Ага! – кивнул Вова и уточнил:
– Барабанить громко или спокойно?
– Громко, Вова, очень громко, – я похлопал его по плечу и помог выстроить тамтамы в ряд, поставил ему стул, сам встал рядом, поправив на плече ремень своего инструмента.
Куплетисты как раз закончили кланяться. Зрительницы хохотали, потом долго хлопали.
– И в завершении нашего концерта песня специально для вас и про вас, дорогие мои летчицы! – громко сказал я и кивнул Вове.
Вова просто невероятно чувствовал ритм. Конечно, для этой песни бы хорошее инструментальное сопровождение, но… чем богаты. Я растянул меха аккордеона. Зазвучала мелодия – быстрая, бодрая, почти маршевая. Запел сильно, быстро:
– В темноте из пасти ада русская летит армада! И готовы умереть мы, в бой идут ночные ведьмы! – после первыъ слов песни наша «небесная публика» оживилась, послышались отдельные возгласы: «Девочки, это правда про нас!». – За спиною фронт, и летят вперед, скрывшись ото всех. Где‑то снизу враг ощущает страх, ждет, оцепенев. Бомбы к цели летят, неся смерть, их не виден след, за спиною фронт и летят вперед, скрывшись ото всех. Всадници из тьмы! Слыша в небе рев враг сбегает прочь, словно от чумы!..
Женщины и девушки слушали, замерев, по лицам было видно, что стараются не пропустить ни слова. Эту песню я сам, в той моей жизни, которую уже стал понемногу забывать, услышал совершенно случайно. Уже давно не работал, и аккордеон брал только для того, чтобы сыграть своей Валентине, или когда кум подбивал под стопочку беленькой «вспомнить молодость». А песня… я её слышал в исполнении русского музыканта, мульти‑инструменталиста Олега Абрамова. Причем наткнулся на ролик, когда забил в поисковике запрос: «Ночные ведьмы». Удивился, что это за «Радио Тапок»?
Кликнул по ссылке и… слушал песню раз пять подряд. Потом посмотрел фильм, тот, старый, советский, снятый Евгенией Жигуленко – и снова слушал песню. В силу возраста не следил за новыми веяниями в музыке, да и что там следить, попса – она и есть попса. Но и Олег Абрамов, и его творчество стали для меня открытием. Что и говорить, песни семидесятых, восьмидесятых, девяностых и даже нулевых годов я знаю куда лучше, чем те, что стали петь в десятых‑двадцатых годах двадцать первого века…
Эмоции слушательниц зашкаливали, но когда я запел припев, летчицы повскакивали с мест, послышался сначала гулкий рокот, какой бывает, когда перебрасываются фразами множество людей, потом рокот перешел в крики.
А я пел:
– В глубины ада унесет врагов с собой женский гвардейский полк пятьсот восемьдесят восьмой! Темной ночью на окопы налетят и сбросят бомбы, затаились в небе где‑то, их всегда лишь ждет победа, – песня сложная, но в голове у меня звучала настоящая инструменталка и пел я под неё. – В небе слышен рев, враг оцепенел, но молчит радар, всадницы из тьмы разбудили смерть, нанеся удар, – в оригинале было слово «всадники», но я на ходу заменял мужской вариант женским. – Враг падет у сожженных домов и госпиталей… – и тут я буквально в последний момент сообразил заменить слово «монастыри», мельком подумав, что не стоит давать очередной повод для очередного доноса, – … среди пустырей. И, скрывая слезы, родина их ждет, своих дочерей…
Когда запел второй раз припев, девушки кричали «Ура!», аплодировали, не жалея ладоней. И я, разделяя их эмоции, выкладывался, выворачивал душу на изнанку:
– В глубины ада унесет врагов с собой женский гвардейский полк пятьсот восемьдесят восьмой!
На Бершанскую посмотрел уже когда заканчивал петь, на последних строчках:
– Темной ночью на окопы налетят и сбросят бомбы, – Бершанская сидела с таким светлым лицом, что на миг показалось, будто от неё исходит сияние. Её брови не сжимали лоб в морщину, глаза стали ясными. И… по щекам текут слезы или мне кажется?
– Затаились в небе где‑то, их всегда лишь ждет победа!..
Вова самозабвенно стучал по тамтамам, его ладони мелькали, как птичьи крылья.
За что я люблю свою команду: они всегда схватывают тему, что называется, «на лету». Последние строки я повторил три раза, и три раза со мной пели все мои «Огоньки»:
– В темноте из пасти ада русская летит армада! И готовы умереть мы! В бой идут ночные ведьмы! И готовы умереть мы! В бой идут ночные ведьмы! И готовы умереть мы! В бой идут ночные ведьмы!
Рев, овации, крики… Я полностью разделял восторг публики. Да, артист зажигает зал, но и благодарные зрители дают артисту такую энергию, что буквально пьянеешь. И представлять более благодарных слушателей невозможно!
Летчиц аплодировали стоя.
Командир полка, в порыве вскочила, в два шага преодолела расстояние от своего места до низенькой сцены и обняла меня.
– Спасибо, мальчик! Спасибо тебе, родной! – горячо прошептала Бершанская. – Не думала, что могу плакать из‑за обычной песни, но ты нашел необычную! Спасибо, Коля! Вот только наш полк не гвардейский, – заметила она, отстранившись.
– Ну – это пока, – я улыбнулся. – Обязательно станет, – уверил её.
Больше ничего сказать не успел. Кто‑то в толпе крикнул:
– Девочки! Качать его!
И все. Дальнейшее помню, как в тумане: меня обступили летчицы, подняли на руки, я влетел в воздух раз, другой, третий. Каждый раз душа, казалось, вылетала из тела…
Когда встал на ноги, меня покачивало, лицо горело, уши, наверное, стали свекольными по цвету – их просто жгло!
– Вы так красиво краснеете, – сделала «комплимент» девушка, одновременно похожая на Евгению Симонову в фильме «Обыкновенное чудо» и Екатерину Шпицу, какой она снялась в сериале «Полярный».
Эта миловидная шатенка смотрела на меня так, как главная героиня сериала «Полярный» Полина смотрела на «последнего честного мента» Нуждина – исключительно в его фантазиях. Ме лицо заполыхало еще больше, но, к счастью, девушку оттеснили другие летчицы. Каждая старалась обнять меня, пожать руку. А уж слов благодарности я выслушал столько, что на всю оставшуюся жизнь хватит!
– Отставить! – скомандовала Бершанская. – Парень после концерта на ногах не стоит, а вы его затискали совсем. Проводить товарищей артистов в столовую и накормить.
Я бросил на неё благодарный взгляд, она понимающе кивнула в ответ.
– И вот что, товарищи летчицы, – продолжила она звенящим, металлическим тоном, – эта песня спета вам авансом. Вы сделали пока еще только несколько вылетов. И подтвердить право на собственную песню вы должны своей ежедневной боевой работой. А теперь марш обедать!
Обедать шли под песню. Летчицы хором пели:
– В темноте из пасти ада русская летит армада! И готовы умереть мы, в бой идут ночные ведьмы!
Уже сидели в столовой, когда меня попросили продиктовать весь текст. Я диктовал, не забывая наворачивать борщ. Сто лет не ел нормальной пищи, постоянные каши – перловка и пшенка – изрядно поднадоели, даже с тушенкой. А этот борщ из кислой капусты показался мне просто невероятно вкусным! Но когда на второе передо мной поставили тарелку гречки с котлетой, то я даже закрыл глаза от удовольствия. Как же это вкусно!
– Спасибо, девушки! – поблагодарил летчиц.
На другом конце стола послышался смех. Посмотрел туда – дядя Ёся рассказывал одесские байки и его возгласы «таки да» и «ой‑вэй» доносились до моего места. Еще разобрал фразу: «Как‑то у нас в Одессе на Привозе» и хмыкнул: кто о чем, а вшивый о бане!
Вообще‑то вниманием никого не обделили, вокруг каждого члена нашей команды собрались человек по десять девушек.
Зинаида Ованесовна восседала за столом рядом с командиром полка и они с Бершанской увлеченно беседовали. Потом Зинаида Ованесовна достала фотографию сына. Мог и сам догадаться, что темой разговора был Ашотик.
Вацлав спокойно принимал знаки внимания, но, как я отметил, сегодня он не сильно напоминал «кислую капусту».
А вот Лева просто купался во внимании женщин! Сиял, как начищенный самовар, но моментами улыбка сползала с его лица – видимо, вспоминал маму с бабушкой.
Михалыча в столовой не было, а я и не заметил, когда и куда он отлучился. Надо будет попросить его, чтобы предупреждал об отлучках.
Но больше всего внимания досталось Вове. Он горой возвышался над стайкой девушек и женщин, облепивших его со всех сторон. Я улыбнулся, заметив, что ему спешат принести добавки – уже не в первый раз, кажется.
– Девочки, налейте наркомовские нашим артистам! – скомандовала Бершанская.
– Ни в коем случае, нам сегодня еще один концерт петь!!! – почти выкрикнул я.
Подумал, что меня свалит с ног – абсолютная непереносимость спиртного, что я уже выяснил, когда меня выловили из воды в Керченском проливе. У Левы – больное сердце, а как отреагирует организм Вовы на спиртное, этого я даже предположить не могу. Хотя, учитывая его габариты, ему эти наркомовские будут что слону – дробина. Но вот его детская психика…
– Ой, а у нас есть компот из сухофруктов! – мне пододвинули полный стакан компота, я хотел поблагодарить, но наткнулся на такой взгляд, что кровь прилила уже не только к щекам.
– Я – Лена, – представилась девушка, та самая, похожая на Симонову и Шпицу. – А вы можете спеть про любовь? Вот только для меня? Просто у меня сегодня день рождения.
И она подала мне гитару.
– Ленка, дай человеку поесть! – одернула её товарка.
– Да почему же, спою, – я улыбнулся, тронул струны. – Пусть будет подарок на день рождения!
Песню специально не выбирал, просто она настолько в свое время «навязла», что я порой – в той жизни – неделями не мог отвязаться от неё.
– Нынче твой День Рождения, на тебя я гляжу, и тебе с восхищением пару слов я скажу. Пусть тебя, моя женщина, не тревожит печаль, я сегодня торжественно поднимаю бокал, – спел я, глядя в глаза именинницы. – За глаза твои карие, за ресницы шикарные, за осиную талию и улыбку усталую…
У летчицы Лены все было в наличии: и карие глаза, и густые, шикарные ресницы, а талия, стянутая армейским ремнем, была настолько тонкой, что легко можно обхватить двумя руками.
– За твои руки нежные, и за ласки безбрежные, за тебя, моя женщина, поднимаю бокал!..
Она смотрела на меня такими глазами, с таким выражением лица, явно воспринимая песню буквально на свой счет, что я запоздало сообразил: песенку крокодила Гены из мультфильма спеть было бы безопаснее.
– Часто думаю по ночам, если был бы я богат, все бы бросил к твоим ногам за один только взгляд, – взгляд Лены стал еще горячее. – Все рубины и жемчуга, и презренный металл – все тебе, моя женщина, я клянусь, бы отдал…
– Отдайте мне свое сердце, – прошептала именинница.
Старшая подруга отвесила девчонке подзатыльник и прошипела:
– Ленка, уймись! – и тут же обратилась ко мне, заметив, что я сбился:
– Продолжайте, пожалуйста, не обращайте внимание на эту ш… дуру, – и она бросила взгляд, полный осуждения, на разбитную подругу.
Я продолжил:
– Если вдруг я судьбу мою оборву с полпути, я твою фотографию схороню на груди. Если б даже в бою пришлось мне собой рисковать, знаю я, за что жизнь свою мне не жалко отдать, – я так же нагло уставился на именинницу, но оказалось, что смутить эту девицу не так просто, она буквально расцвела под моим взглядом. Я переключил внимание на другую летчицу, девушку не яркую, угловатую, которая сидела спокойно и равнодушно уплетала гречку.
– За глаза твои карие, за ресницы шикарные, за осиную талию и улыбку усталую, за твои руки нежные и за ласки безбрежные, за тебя моя женщина поднимаю бокал!..
Песня закончилась, но интерес Лены вместе с ней не пропал. Она бухнула на стол планшет, открыла и вытащила оттуда свою фотографию. Быстро написала что‑то карандашом, достала помаду, подкрасила губы и поцеловала обратную сторону фотографической карточки, оставив на картоне красный оттиск. После этого протянула фото мне.
– Это чтобы на груди было, когда умирать будете! – воскликнула она на полном серьезе.
Тут я расхохотался.
– Типун тебе на язык, моя прелесть!
– С мою задницу типун, – добавила одна из слушательниц, весьма дородная женщина с большим бюстом и широкими бедрами. – Язык у тебя, Ленка, поганый. Как скажешь что, так обязательно сглазишь!
– Ой, да тебе‑то чего бояться, – огрызнулась Лена. – Ты механик, ты на земле, что с тобой может случиться.
– Болтаешь много, – проворчала женщина‑механик, но Лена уже потеряла к ней интерес.
– Ой, а давайте все вместе сфотографируемся? Там же фотограф у Расковой уже второй день. Для газеты фотографируют, – спохватилась она. – И у меня будет ваш портрет, – Лена взяла меня за руку и потянула за собой.
– Обязательно сфотографируемся, – пообещал ей, выдернув руку, – только компот сначала допью. И обедать не закончили, – я кивнул в сторону Вовы, который доедал (простите за каламбур) третью порцию второго.
Вообще‑то я не приветствую наглость ни в какой форме, и уж тем более, не извиняю наглость только потому, что наглеет женщина. Эта Лена была редкостной нахалкой! Но – весьма симпатичной и, как я понял, избалованной мужским вниманием, которого ей здесь, в женском полку, остро не хватало…
Концерт для пятьсот восемьдесят шестого и пятьсот восемьдесят седьмого полков нам предстояло дать прямо на аэродроме, на площадке между самолетами. Фотографировались там же: наша фронтовая бригада «Огонек» в полном составе и девушки из пятьсот восемьдесят восьмого. Они хотели остаться и на этот концерт, но Бершанская скомандовала:
– Немедленно всем спать! Ночью вылет.
Возражать ей никто не посмел, только Лена сначала приотстала от подруг, потом развернулась, подлетела ко мне и припала к моим губам. Более горячего поцелуя я и представить не мог! И тут же невольно сравнил этот поцелуй с поцелуем Тамары. Невеста, доставшаяся мне «в наследство» от настоящего Коли Шестакова совсем не умела целоваться. Её поцелуй тоже был горячим, но при этом каким‑то детским, невинным, что ли? И тут же с горечью понял, что совсем не помню, как целовала меня моя Валентина…
Но опомнился и с трудом отстранил девушку от себя.
– Беги давай, – подтолкнул её в сторону удаляющихся подруг.
Она, было, пошла, но оглянулась и прокричала:
– Коля! Любимый! Пиши мне!
– Ой‑вэй, как нехорошо получилось, – покачал головой Иосиф Самуилович, потом кивнул в сторону.
Я посмотрел туда же и едва не выругался: возле одного из самолетов стоял Нагибин и, гаденько улыбаясь, строчил что‑то в своем репортерском блокноте. Точно, девушки же сказали, что фотограф от газеты, а это значит, что с ним приехал журналист. В Москве газет много, но надо же так совпасть, что репортаж о летчицах делают для «Красной Звезды»?
Когда к нам присоединился Михалыч, я не заметил. Вроде бы не было его и вот он тут, стоит, как ни в чем не бывало. Иосиф Самуилович глянул на него и тихо сказал:
– Ширинку застегни, – причем произнес это тем же тоном, что и товарищ Саахов свою знаменитую фразу «шляпу сними».
Михалыч вдруг смутился, отвернулся, привел одежду в порядок. Я удивился, почему он без полушубка? Да, день теплый, но не настолько, чтобы шастать в гимнастерке.
Иосиф Самуилович точно читает мысли!
– Он в мороз в проруби купается, – сообщил он мне. – И еще в Колымской экспедиции участвовал, перед прокладкой Колымской трассы.
Надо же, каждый раз узнаю о своих товарищах что‑то новое. Михалыч оказывается человек очень не простой!
К нам подошла командующая авиагруппой Марина Раскова. Подумал, что она бы вполне могла сняться в фильме «Тихий дон» или «Хождение по мукам» – настолько «русской» была её внешность. Вживую Раскова оказалась куда ярче, куда красивее, чем на фотографиях, которые я рассматривал часто и подолгу. Лез в интернет после каждого просмотра фильма «Ночные ведьмы». И читал про эту женщину тоже. Её жизнь – готовый сценарий для фильма.
Но когда она поздоровалась и заговорила, я был не только поражен её харизмой, но и понял, что у людей из будущего пропала жажда жизни.
Та жажда жизни, которая толкает совершать беспосадочные перелеты от Москвы до Дальнего Востока; прыгать с парашютом в тайгу и выживать там десять дней; добиваться приема у Сталина и получить разрешение организовать женские полки в авиации…
Та жажда жизни, которая заставляет не просто смотреть в Космос, но сделать мечту явью и, в ракете перед стартом воскликнуть: «поехали!»…
С песнями в блокадном Ленинграде выйти на субботник и расчистить город от зимних завалов…
Считать жизнь ярким подарком, жить её жадно, и писать песни, которые начинаются со слов: «Я люблю тебя, жизнь»…
Глядя на эту женщину в военной форме, с толстой косой вокруг головы, я вдруг осознал: сейчас, даже не смотря на войну, эти люди живут на полную катушку, а мы там, в своем удобном, обустроенном и «развитом» будущем – выживаем.
И мечты наши вертятся только вокруг материального…
Глава 22
Народу собралось много – два полка за исключением тех, кто был на боевых вылетах. Сидели на стульях, стояли плотным кольцом вокруг аэродромного тягача, на котором нам предстояло петь и плясать. Кто‑то взобрался на крышу нашего автобуса, который Михалыч перегнал поближе, кто‑то взобрался на крыши автомобилей, стоящих неподалеку от взлетной полосы.
Концерт я начал с песни «Надежда». Потом пела наша прима, летчицы с душой аплодировали ей. «Милый мой дедочек» – здесь во время исполнения песни в плотной толпе зрительниц стоял дружный хохот. Выход гиревиков решили поставить после куплетистов.
Конферансье, как это само собой сложилось – Иосиф Самуилович. Он вышел вперед и объявил:
– Когда враг пришел на родную землю, в бой идут все! Мужчины и женщины, старики и дети! У каждого свой участок фронта, кто‑то в небе, кто‑то в море, а кто у станка или в поле, на тракторе. Но все мы, плечом к плечу, стоим стеной против фашистских захватчиков. Так было всегда, и так будет всегда – наш народ сплочен и един! А наш участок фронта – это песни, и наша цель – допеть до победы! – он помолчал, ожидая, пока стихнут аплодисменты и крики «Бей врага!», потом объявил:
– И сейчас будет песня и выступление наших богатырей! Сказку про Илью Муромца все знают? А про него не только сказки пишут, но и песни поют, – и отошел в сторону, пробубнив себе под нос:
– Русские, русские… Хотя… поскреби русского, – и махнул рукой.
Я удивился: что с ним сегодня? Не заболел ли? Обычно дядя Ёся на концертах более собран.
Но – Вова и Михалыч, обнаженные по пояс, с красными кушаками вокруг талии, с гирями в руках, вышли вперед. Мы заиграли – все: аккордеон, скрипка дяди Ёси, маленькая гармошка Вацлава Капусты. Пели тоже все, хором, но не «Богатырскую нашу силу», а песню, которую почти сутки репетировали в Москве.
– Застоялся богатырь, выходи в лесную ширь, хватит на печи лежать, пора силушку размять! – пели мы, а гири взлетали и опускались, перекидывались от Вовы к Михалычу и обратно. – темной тучей враг идет, смерть и горе нам несет. Точат острые клинки, наступают чужаки. Встанем крепкою стеной, примем этот грозный бой! Мы накажем супостата, ждет из страшная расплата!
На втором куплете песни каким‑то невероятным кульбитом Михалыч оказался на плечах Вовы и гири теперь летали вверх и вниз.
– Соберемся брат за брата, ждет врагов в бою расплата! Их накажем мы мечом, нам преграды нипочем…
«Не простыли бы», – с беспокойством подумал я, уже на припеве.
– Время силе разгуляться, под напев Бояна драться, мы плечами поведем, вражью рать с земли сметем. Тяжкий гром ударит в щит, враг от страха задрожит. Наша удаль рвется в бой, защитим свой край родной!
Зрители хлопали, лица были радостными. Улыбки, смех. А у меня душу завязывало узлом. Сколько их останется в живых? Кто их них доживет до Победы? А кто сгорит заживо в самолете? Кто погибнет, прошитый очередью Мессершмита?..
– Дядя Ёся, дальше я. Объяви как‑нибудь красиво. Мол, хотим поздравить летчиц с праздником, – попросил я нашего настройщика.
– Если опять девочек плакать заставишь, уши надеру, – сердито проворчал Иосиф Самуилович и пошел объявлять следующий номер.
Нет, он точно не здоров, надо будет дать ему отдых.
– Дорогие женщины! Этот праздник для вас, и эта песня про вас! – объявил дядя Ёся, снова удивив меня непривычной для него лаконичностью.
Водители, механики, заправщики – среди обслуги аэродрома были мужчины. Но летный состав и техники‑механики в основном женщины.
Пальцы нажимали клавиши и кнопки, руки растягивали меха, я смотрел на зрительниц с платформы тягача и пел:
– Вчерашние школьницы, цвет со дворов, ушли добровольцами против врагов. Машины из дерева, ткань да струна, учебный биплан им вручила война. Кабины открыты, морозы секут, здесь нет парашютов, здесь бомбы везут…
Немного изменил аранжировку, у меня песня звучала более мягко, более мелодично, чем в оригинальном исполнении фольк‑группы «Рать». Зрители буквально впитывали слова и звуки, стояла невероятная тишина.
– Кабины открыты и вражеский шквал, но девичьи руки сжимают штурвал. Ни толстой брони, ни надежных кабин, лишь рваный брезент среди черных глубин…
Словно расстроившись, солнце пряталось за тучи. На лица зрительниц легли тени.
– Сквозь пламя зенитов и бешеный бой девчонки вели свой безжалостный бой. Моторы глушили у самой черты, срываясь без звука с ночной высоты.
Я смотрел на зрительниц и видел: действительно, девчонки. О чем говорить, если командиру авиагруппы – майору Расковой – было на сегодняшний день всего лет тридцать. В моей прошлой жизни тридцать лет – это почти детский возраст. В тридцать лет девушки в том далеком двадцать шестом году даже о семье не всегда думают. Чаще живут в свое удовольствие, делают карьеру, танцуют в ночных клубах, посещают салоны красоты.
– Лишь ветер вращал, как зловеще гудел и враг в блиндажах от бессилья сидел. Прожекторы небо кромсают на части, зенитки забили огнем свои пасти. Любая искра и фанера сгорит, но в девичьем сердце стальной монолит…
Девочки, дорогие мои девочки… Действительно, вчерашние школьницы, многим бы еще в куклы играть! Им бы ходить на танцы, гулять бы по парку с парнем, радоваться букетику ромашек. Краснея, длиться с подружками переживаниями, рассказывать о первой влюбленности и первом поцелуе.
Они слушали мою песню и не плакали, но, глядя на них, плакать хотелось мне. Я не плакал, но был так близко к этому…
– Когда мне покажется, выхода нет, и руки опущены, меркнет весь свет, я вспомню девчонок из той эскадрильи – они без брони побеждали и жили, – я перестал играть и последний припев пропел очень чисто, высоко и в полной тишине:
– Ни толстой брони, ни надежных кабин, лишь рваный брезент среди черных глубин… Сквозь пламя зениток. их бешеный вой, девчонки вели свой безжалостный бой…
Аплодировали долго, но начали не сразу. Кажется, летчицы были какое‑то время в шоке. Проживали и переживали песню. Я повернулся к своим и увидел, что дядя Ёся плачет. Капуста и Зайцев стоят хмурые. Зинаида Ованесовна то и дело прикладывает к глазам платок. Вова, не понимая, в чем дело, шмыгает носом. Не хватало еще, чтобы он заревел!
– Быстро собрались и продолжаем концерт! – скомандовал я. – Капуста, Зайцев, теперь ваша очередь. Давайте!
Иосиф Самуилович взял скрипку, но не удержался, проворчал тихонько:
– Ой‑вэй, выжимать из людей слезу хорошо нищему на паперти, – и сердито посмотрев на меня, отвернулся.
– Ничего, сейчас парни смешить будут! – огрызнулся я и заиграл – весело, задорно.
– Зеленою весной под старою сосной с любимою Ванюша прощается, – запел Вацлав.
– Кольчугой он звенит и нежно говорит, – продолжил Зайцев и дальше Вацлав густым голосом:
– Не плачь, не плачь Маруся‑красавица!
Припев куплетисты спели дуэтом:
– Маруся… молчит и слезы льет, от грусти… болит душа её! Кап‑кап‑кап, из ясных глаз Маруси капают слезы на копье. Кап‑кап‑кап, из ясных глаз Маруси капают слезы на копье.
Следующий куплет пел Лева:
– Студеною зимой опять же под сосной с любимою Ванюша встречается, кольчугой вновь звенит и нежно говорит, – и Вацек за Ванюшу:
– Вернулся я к тебе раскрасавица!
Слышался смех, возгласы зрителей, а парни пели:
– Маруся… от счастья слезы льет, как гусли, душа её поет! Кап‑кап‑кап, из ясных глаз Маруси капают, – Лева, – капают, – Вацек почти басом, – капают слезы на копье, – последнюю строчку вместе. – Кап‑кап‑кап, из ясных глаз Маруси капают… – Зайцев, – сладкие… – Капуста, – капают прямо на копье!
Закончив петь, куплетисты поклонились, но аплодисменты не смолкали и они еще два раза «выходили» кланяться.
Я кивнул Зинаиде Ованесовне. Иосиф Самуилович взял скрипку грациозно взмахнул рукой – смычок тронул струны.
– Где это было? Когда это было? В детстве, а может во сне? Аист на крыше гнездо для любимой свил по весне, – запела наша прима и её голос был совершенно не похож на голос Софии Ротару, пожалуй, моей самой любимой советской исполнительницы.
У нашей примы песня получалась другой, но ничуть не хуже.
– Чудился мне он и в странствиях дальних символом верной любви. Люди, прошу, не спугните случайно аиста вы…
В припеве мы с Вацлавом тихонько подпевали Зинаиде:
– Люди, прошу вас, потише, потише! Войны пусть сгинут во мгле! Аист на крыше, аист на крыше – мир на земле!
– Аист на крыше гнездо с аистенком ночью и днем бережет, ну а в том доме под крышей девчонка счастья так ждет. Люди Земли нашей светлой и чистой, – спела Зинаида, а я, углядев среди зрителей Нагибина, похвалил себя за то, что убрал из песни строчку про Нью‑Йорк, Париж и Берлин, – верьте друг другу и мне! Аист на крыше, аист на крыше – мир на земле!
Как‑то забылось про время, оно просто перестало существовать. Следующим был выход Иосифа Самуиловича.
– Хорошая работа, хорошая молва, Три друга – три пилота летали на У‑2. Фанерный хвост и крылья, и очень тихий ход, но больше всех любили друзья свой самолет, – пел дядя Ёся так комично, с такой интонацией, что зрители невольно посмеивались. – Почти пешком по небу летят едва‑едва, и раз – У‑2, и два – У‑2, и три У‑2!..
– Служили три пилота, и первый молвил так: «Быстрей нет самолета, чем истребитель Як! Но пусть он шибче ветра, как сядет – погляжу, а мне четыре метра – и я уже сижу!», – зрители от души смеялись, на собственном опыте зная, что всё так.
– Служили три пилота, второй заговорил: «Грозней всех самолетов бронированный Ил. Но для ремонта тащат сырья ему вагон, а мне фанерный ящик – и весь готов ремонт!», – тут буквально грохнули от смеха мужчины‑механики.
– Вот точно! – выкрикнул кто‑то из них.
– Молоток и гвозди – все инструменты! – расхохотались с другой стороны тягача.
– И третий из пилотов, – продолжил песню Иосиф Самуилович, – добавил пару слов: «Грозней всех самолетов в бомбежке „Петляков“, но дело не простое – бомбежка на ходу, а я на месте, стоя, как хочешь – попаду!».
– Фашисты наших У‑2 как огня боятся! – услышал я высокий девичий голос.
– Приказ: «По самолетам!» – и кончен разговор. И каждый из пилотов готовит свой мотор. И каждый из пилотов готовит свой У‑2. Хорошая работа – хорошая молва!
И дядя Ёся поклонился слушателям, хлопали ему долго, кто‑то свистел, кто‑то кричал «Браво!» и «Уважили, товарищ артист!». И тут же: «А то этажерки, этажерки» – выкрикнули с обидой в голосе.
Надо было завершать концерт, но отпускать нас летчицы не хотели.
На нашу импровизированную сцену поднялась Раскова.
– Товарищи! Надо приступать к работе, и артисты устали, им тоже надо отдыхать, прошу уже расходиться, – начала она, но её перебили криком:
– Марина Михайловна, еще одну песню!
– Про любовь спойте! – крикнула какая‑то девушка.
Её поддержали дружным криком:
– Про любовь! Про любовь!
– Про любовь до гроба! – выкрикнула совсем уж юная девочка.
«Да, – подумал я, – девочки – они такие девочки… Пусть война, пусть бомбы с неба падают, пусть ночные вылеты, но мечты – про любовь».
Я кивнул дяде Ёсе, заиграла скрипка, пронзительно, смеясь и плача. Эту песню мы с Иосифом Самуиловичем уже исполняли в общежитии, хотя он мне сказал тогда:
– Коля, в праздник я бы не стал её петь. Даже мне, старому еврейскому сухарю, душу щемит. А там перед женщинами таки выступать…
Летчицы замерли в ожидании.
– Над землей летели лебеди, – запел я, – солнечным днем. Было им светло и радостно в небе вдвоем. И земля казалась ласковой, и в этот миг, вдруг по птицам кто‑то выстрелил, и вырвался крик… – у многих зрительниц тоже невольно вырвался вскрик.
– Что с тобой моя любимая, отзовись скорей, без любви твоей небо все грустней. Где же ты моя любимая, возвратись скорей, красотой своею нежной сердце мне согрей, – я подождал, пока Иосиф Самуилович закончит проигрыш, и перешел к следующему куплету:
– В небесах искал подругу он, звал из гнезда, но молчанием ответила птице беда. Улететь в края далекие лебедь не мог, потеряв подругу верную он стал одинок, – я пел и вспоминал, как мы слушали эту песню с моей Валентиной.
Валя, молоденькая, впечатлительная, рыдала у меня плече, когда я первый раз поставил на проигрывателе пластинку с песнями Евгения Мартынова, среди которых была и «Лебединая верность». Не мог успокоить её, утешал, гладил по волосам.
– Зачем⁈ Зачем стрелять в таких красивых птиц⁈ – сквозь слезы спрашивала она и, рыдая, добавляла:
– Они так любили друг друга, прямо как мы с тобой! Ты же мне тоже верный?
– Как лебедь! – убеждал её. – Я без тебя жить не смогу.
А смог… Живу без своей Валентины и песню сейчас пою снова для себя. И для неё – может, хоть во сне услышит мой голос и вспомнит мою любовь…
