Текст книги "Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 30 страниц)

– Коля, ты меня правильно пойми, я же не для себя, – сказал дядя Ёся, вроде бы оправдываясь, но без малейшего виноватого оттенка в голосе. – Купим ему самолет и напишем на нем: «От мамы!»…

– А вторую какую собрались продать? – мне даже самому стало интересно.

– Ой‑вэй зачем так быстро? Пусть он дозреет до моей цены. Я посчитал, семь песен – и самолет считай у нас в кармане.

– Спасибо, Иосиф, от всего материнского сердца, – произнесла она с кавказской горячностью.

Убрав деньги, встала и, вытерев слезы, скомандовала:

– Давайте еще раз споем.

Мы спели эту песню. Потом я надиктовал еще один текст и, чувствуя себя очень щедрым, сказал:

– Эту исполним в Лефортово и можете тоже продавать.

Сам устроился поудобнее на стуле и заиграл.

– Вацлав, Лева, эту поете вы, дуэтом.

Куплетисты взяли в руки тетрадный лист, послушали мелодию, прочли раз, другой. Потом Лева кивнул мне, мол, готовы.

– Идут машины сплошными потоками, летят трамваи и мчатся автобусы. И в них ткачихи, строители, токари, спешат в положенный час к проходным, – спел Лева.

– А я в милиции служу, и эту службу нахожу хоть беспокойною, но лучшей на земле. А снег кружит над головой, а дождь стучит по мостовой, а кто‑то снова обращается ко мне.

– Я мог бы выбрать другую профессию, ходить в сырую погоду под зонтиком, сидеть в гостях беззаботно и весело, и знать, что есть выходной у меня, – здесь я немного «подправил» песню: два выходных появятся только в шестьдесят седьмом году, а пока вся страна работала без отдыха, без выходных, прерываясь на короткий сон – работала на Победу.

Второй куплет пел Вацлав и у него получалось это куда душевнее, вот просто «в образе»!

– Таки тут надо будет конферансье перед песней. Сказать людям, что война скоро кончится, и что снова наступит мирная жизнь, – заметил дядя Ёся.

– Так вы и скажете, – я сам как‑то не подумал.

– Хорошая песня, – медленно произнес Капуста. – Думаю, тоже в милицию пойти работать. Мальчишек надолго оставлять не получится. Я уже заявление написал, Корзунов поддержал меня.

– А меня на кого оставишь? – Левины губы сжались ниткой, щека задергалась.

– На дядю Ёсю, – ответил Вацлав. – Или примете человека в бригаду. Я бы никогда вас не оставил, но Лев, твоя бабушка старенькая, а мама как фарфоровая статуэтка – прозрачная просто. Куда им с двумя справиться? А Саша и Сережа те еще сорванцы.

– Любое твое решение – это только твое решение, – я похлопал Вацлава по плечу. – А мы поддержим и поможем.

– Ой‑вэй! Я же хотел передать для детей, чтобы им быть здоровенькими, – запричитал заполошный настройщик и кинулся к тумбочке. – Вот! – он достал три больших банки сгущенки, посмотрел на Вову, одну отдал ему, а две передал Вацлаву.

– Утесов велел передать, но его домработница… – тут дядя Ёся споткнулся, но я, смеясь, подсказал ему:

– Домоправительница?

– Хуже, но готовит божественно, – и он закатил глаза.

– Друзья, вы бы не отвлекались, нам еще песни для заключенных надо подобрать. И про восьмое марта не забывайте, – мы с куплетистами переглянулись.

Зинаида Ованесовна в это время читала текст и не видела наших взглядов, но, не отрываясь от чтения, она произнесла:

– Мне подарок не надо готовить, вы мне самолет для Ашотика почти подарили.

Глава 18

До вечера репетировали и уже перед уходом куплетистов восвояси был составлен хороший репертуар и для концерта в Лефортово, и для поздравлений женщин. Иосиф Самуилович, посмотрев на часы, вдруг метнулся к столу и прибавил звук на радиоприемнике.

– Тихо! – попросил он Вову.

Вова не отреагировал, продолжал настукивать по тамтамам, ускоряя ритм. Тогда дядя Ёся подошел ближе, положил ладонь на его широкое плечо и, заглянув парню в глаза, приложил палец к губам.

– Т‑ссс… – прошептал он.

Жест универсальный, Вова понял, отставил барабаны в сторону.

Мощный, торжественный голос Левитана, казалось, заполнил всю комнату.

– Приказ номер двести двадцать семь от двадцать четвертого февраля тысяча девятьсот сорок второго года, – сообщал Левитан. – Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется вглубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население…

Мы собрались у стола, возле радио, сидели плечом к плечу и, кажется, даже дышали через раз, стараясь не упустить ни слова.

– Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами…

Я раньше не понимал, что на войне нет правых в победе и виноватых в поражении. Любое военное подразделение – единый организм, и паника накрывает всех – неконтролируемо. Как бы плоско сейчас это не звучало, но: «Все побежали, и я побежал». И бежали, порой не понимая, куда бегут и зачем. Сейчас, когда сам побывал на линии фронта, осуждать людей я точно перестал – всех, не разделяя на храбрецов и трусов.

Как высота героизма, так и низость трусости – это не про Великую Отечественную, и не про советских людей. Просто у одного бойца включается вера, и он бросается под гусеницы фашистского танка с гранатой, или на вражеский пулемет грудью, давая товарищам шанс; а у другого основные инстинкты возобладают над разумом, и он, не отдавая себе отчета, бежит сломя голову – с поля боя, от своих.

И радость у них разная. У одних: «Я выжил!», а у других: «Мы победили!»…

Есть еще третий вариант выражения радости: «Господи, благодарю тебя!», – но это сейчас вслух не произносится, время не то.

Я раньше думал, почему? Потом где‑то прочел, что мозг человека так устроен, чтобы беречь своего «хозяина», не дать сорвать ему психику. Статья была написана умно, по‑научному, но основное я понял: мозг отключает травмирующие воспоминания. Блокирует полностью все, что может свести человека с ума – в силу нравственных, моральных установок, в силу воспитания и опыта жизни, предшествующих травме. И тогда, забыв ужасы войны, человек оставляет себе право если не радоваться жизни, то, хотя бы, жить дальше.

Он живет, но ночью кричит от кошмаров, которые, проснувшись, не может вспомнить. Дед мой так кричал во сне… И тесть порой вскакивал ночью, шел на кухню и долго смолил «Беломор»…

Война – это всегда травма.

А Левитан продолжал:

– Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную Армию, а многие из них проклинают Красную Армию за то, что она отдает наш народ, а сама утекает на восток…

Я вспомнил этот указ Сталина! Помню, в свое время я смотрел сериал «Штрафбат», и тогда специально нашел этот указ в интернете и прочел то, что было в свободном доступе. И точно помню, что указ прозвучал где‑то в конце лета сорок второго года, но никак не в конце февраля, как это происходит сейчас.

Вова громко чихнул, Зайцев ткнул его в бок, призывая к тишине.

– Некоторые люди на фронте утешают себя разговорами о том, что мы и дальше можем отступать на восток, так как у нас много территории, много земли, много населения и что хлеба у нас будет всегда в избытке. Этим они хотят оправдать свое позорное поведение на фронтах. Но такие разговоры являются насквозь фальшивыми и лживыми, выгодными лишь нашим врагам…

Я подумал, что после таких заявлений Красная Армия не оставит Керчь, и катакомбы в Аджимушкае обречены стать братской могилой…

– Каждый командир, – говорил Левитан, – каждый красноармеец и политработник должны понять, что наши средства небезграничны. Территория Советского Союза – это не пустыня, а люди – рабочие, крестьяне, интеллигенция, наши отцы и матери, жены, братья, дети. Территория СССР, которую захватил и стремится захватить враг, – это хлеб и другие продукты для армии и тыла, металл и топливо для промышленности, фабрики, заводы, снабжающие армию вооружением и боеприпасами, железные дороги. После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало меньше территории, стало быть, намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более семидесяти миллионов населения, более восьмидесяти миллионов пудов хлеба в год и более десяти тонн металла в год. У нас нет уже преобладания над немцами ни в людских ресурсах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше – значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину…

Слушал радио, и думал: с мной случилось то, что можно назвать синдромом попаданца, помноженным на советский лозунг: «Знание – сила». Больше никаких попыток «спасти всех, переделав Историю». Достаточно быть человеком здесь и сейчас, протянуть руку помощи тому, кто рядом. Сделать все возможное там, где я могу реально что‑то изменить. Разговор со Сталиным по поводу Керчи был глупостью, теперь я это понимаю.

Я встряхнулся уже когда Левитан зачитывал заключительную часть Сталинского указа:

– Верховное главнокомандование Красной Армии приказывает: Первое – военным советам фронтов и прежде всего командующим фронтами…

– … безусловно ликвидировать отступательные настроения в войсках и железной рукой пресекать пропаганду о том, что мы можем и должны якобы отступать и дальше на восток, что от такого отступления не будет якобы вреда

– … безусловно снимать с поста и направлять в Ставку для привлечения к военному суду командующих армиями, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций, без приказа командования фронта…

– … сформировать в пределах фронта от одного до трех (смотря по обстановке) штрафных батальонов (по восемьсот человек), куда направлять средних и старших командиров и соответствующих политработников всех родов войск, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на более трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления против Родины…

– Добре, – нарушил молчание Капуста.

– Теперь не забалуешь, – поддержал его Лева Зайцев.

– Зато понятно, зачем концерт в Лефортово, – задумчиво произнес дядя Ёся.

А Вова, хоть и не слышал ни слова из передачи по радио, но чувствовал, что мы все серьезны и напряжены. Он притих, перестал улыбаться, но слова Иосифа Самуиловича разобрал и вскинулся:

– А давайте я вас развеселять буду?

– Тихо, Вова, – Зинаида Ованесовна ласково улыбнулась и погладила нашего большого ребенка по руке. – Мы слушаем Левитана.

Дальше в приказе говорилось о создании заградительных отрядов, о возможности искупления кровью преступлений перед Родиной.

– Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах, – подвел «черту» под выступлением Левитан и совсем уж торжественно закончил – Народный комиссар обороны Иосиф Виссарионович Сталин.

Радио на минуту замолчало, потом заиграла музыка – лунная соната Бетховена, и этот контраст гармонии и красоты с содержанием приказа бил словно куда‑то в нервные центры. Каждый вдох мне давался с трудом.

Сейчас мне стало просто кристально ясно: я не супермен, и никто не супермен…

И еще: менять Историю – дело совершенно бессмысленное…

Хотя бы просто потому, что мы её не знаем полностью. Она так и осталась где‑то в области «устных преданий». Здесь одна История, там, в реальности будущего, где я уже прожил одну жизнь, другая. И знание будущего не дает преимуществ ни одному попаданцу, хотя бы потому, что он не смотрит на Историю со стороны, не оценивает её на страницах книги с альтернативкой, он находится он здесь и сейчас – в одном, мелькнувшем искрой, мгновении времени

– Не думай о секундах свысока, – напел я, словно подводя итог, – наступит время, сам поймешь наверное: свистят они как пули у виска, мгновения, мгновения, мгновения. Иосиф Самуилович, почувствовав мелодию, тут же взял скрипку. Капуста выключил радио.

– Мгновения спрессованы в года, мгновения спрессованы в столетия, и я не понимаю иногда, где первое мгновенье, где последнее, – я пел, скрипка плакала, Зинаида Ованесовна тоже плакала. – У каждого мгновенья свой резон, свои колокола, своя отметина. Мгновенья раздают кому позор, кому бесславье, а кому – бессмертие.

Тихо скрипнула дверь, вошел Василий Егорович. Комендант, заметив, что Иосиф Самуилович на секунду замер, поднял руку: мол, продолжайте.

– Из крохотных мгновений соткан дождь, течет с небес вода обыкновенная, и ты порой почти полжизни ждешь, когда оно придет, твое мгновение. Придет оно, большое, как глоток, воды во время зноя летнего, а в общем надо просто помнить долг от первого мгновенья до последнего, – я закрыл глаза и полностью растворился в этой песне. – Не думай о секундах свысока, наступит время, сам поймешь наверное, свистят они, как пули у виска, мгновения, мгновения, мгновения…

– Николай, – обратился ко мне комендант, когда замолчал и я, и скрипка дяди Ёси смолкла, – за тобой там приехали.

– Шо, опять?.. – удивился Иосиф Самуилович.

Черт бы побрал его одесский акцент! Когда он говорит, у меня всегда возникают ассоциации, совершенно не торжественные, абсолютно смазывающие всю значимость момента и всю мою пафосность, которую, к счастью, я держу при себе.

– Нет‑нет, все в порядке, – поспешил успокоить его Егорыч. – Приехал Михал Михалыч, собирайся, Коля, он тебя внизу ждет, в автобусе. Сказал, приказано доставить тебя на Малую Никитскую.

– А что там? – поинтересовался я, чувствуя странное равнодушие: одним допросом больше, одним меньше – какая разница?

Но Иосиф Самуилович потер ладони и голосом, полным яда, произнес:

– А там, имею радость сообщить, находится Государственный дом радиовещания и звукозаписи, в котором Лазарь Васбейн, чтобы его голосовые связки не знали ангины, не смог сделать нам препятствие!

Сначала мы подвезли куплетистов до дома, потом поехали на Большую Никитскую.

– Тебе туда, – махнул в сторону семиэтажного дома Михалыч. – Я здесь буду ждать, сейчас просто завалюсь спать, – и он посмотрел на кровати в конце салона с тоской в глазах. – Освободишься, стучи громче, могу сразу не услышать. Там в бюро пропусков тебя ждут, на посту предупреждены, на входе.

На посту женщина в военной форме сначала проверила мои документы, потом коротко сказала:

– Пройдемте за мной.

Я вспомнил, что в это время прямой эфир был только у Левитана. Все остальное транслировалось уже в записи, с шеллачных дисков.

– Оркестр для сопровождения готовить нет времени. – сообщил мне звукооператор. – Будете петь экспромтом и со своим аккомпанементом.

– А почему такая спешка? – вопрос резонный, я был просто обязан его задать.

– Личное распоряжение товарища Сталина, – ответила сопровождающая в военной форме.

Запись длилась недолго, всего два часа. Меня не прерывали. Сначала я спел «Мгновения», и когда пел, представлял те кадры из культового фильма, представлял Тихонова в роли Штирлица. Меня охватили те же чувства, что и тогда, когда первый раз смотрел этот фильм.

Надо было записать три песни. Без малейших сомнений запел следующую:

– Я люблю тебя, жизнь, что само по себе и не ново. Я люблю тебя, жизнь, я люблю тебя снова и снова. Вот уж окна зажглись, я шагаю с работы устало. Я люблю тебя, жизнь, и хочу, чтобы лучше ты стала. Мне немало дано, ширь земли и равнина морская. Мне известна давно бескорыстная дружба мужская. В звоне каждого дня как я счастлив, что нет мне покоя. Есть любовь у меня, жизнь, ты знаешь, что это такое…

– Есть любовь у меня жизнь, ты знаешь, что это такое…

– Как поют соловьи, полумрак, поцелуй на рассвете. И вершина любви это чудо великое – дети. Вновь мы с ними пройдём детство, юность, вокзалы, причалы. Будут внуки потом, всё опять повторится сначала. Ах, как годы летят, мы грустим, седину замечая. Жизнь, ты помнишь бойцов, что погибли тебя защищая?

– Так ликуй и вершись в трубных звуках военного гимна! Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно…

Я изменил в аутентичном тексте всего пару слов – не думая, просто так само спелось. Когда запись была приостановлена, огляделся: за стеклянной перегородкой в комнате полно народа. Люди хлопали в ладоши, но мне этого было не слышно.

Не знаю, для кого я пел: для радиослушателей, или для себя? Третья песня сама просилась к двум предыдущим, и я не стал сопротивляться:

– Оглянись, незнакомый прохожий, мне твой взгляд неподкупный знаком. Может я это, только моложе, не всегда мы себя узнаем, – запел я песню гениальных Пахмутовой и Добронравова. – Ничто на земле не проходит бесследно, и юность ушедшая все же бессмертна. Как молоды мы были, как искренне любили, как верили в себя…

Хотел бы я так же искренне верить в себя. В юности у меня это было, и это было у юного Коли Шестакова, пока его жизнь не оборвала война.

– Нас тогда без усмешек встречали все цветы на дорогах земли. Мы друзей за ошибки прощали, лишь измены простить не могли, – я пел, а сотрудники студии звукозаписи за стеклянной перегородкой слушали, замерев. После припева мой голос набрал силу, хотя до Александра Градского мне примерно так же, как до небес – не дотянуться:

– Первый бой мы уже отыграли и одно лишь сумели понять: чтоб тебя на земле не теряли, постарайся себя не терять…

Последний куплет пел уже тише, спокойнее:

– В небесах затихают зарницы и в сердцах утихает гроза. Не забыть нам любимые лица, не забыть нам родные глаза. Как молоды мы были, как молоды мы были, как искренне любили, как верили в себя… – я замолчал, пальцы замерли на клавишах и кнопках инструмента.

Положил аккордеон в кофр, закрыл его. Молча направился к выходу, только кивнув в ответ на восторженные возгласы и аплодисменты. Как все это не важно, по сравнению с темой песен и со словами, которые действительно «как пули у виска».

Вернувшись к автобусу, я ожидал, что придется долго стучать в окно, пока Михалыч проснется, но он не спал.

– Не получилось заснуть? – спросил его, усевшись и вытянув ноги на другое сиденье, через проход.

– Да тут такая новость, что вроде и спать хочется, и не могу – распирает! – воскликнул водитель. – Не зря вы в прошлый раз съездили! И тонули не зря. И у Сталина ты не зря рисковал жизнью, когда с разговорами влез.

– А вы, Михалыч, откуда знаете. Как прошел концерт у Сталина? – спросил устало.

– Да земля слухом полнится. Транспорта много, а гараж‑то один. Мы, шоферы, все друг друга знаем, и все про всех знаем, – ответил он не без гордости.

– Михал Михалыч, да говори уже, что стряслось – и поехали, – попросил его.

– В гараже рассказали. У там нас один человека из Генерального штаба возит, – шофер посмотрел на меня как‑то особенно многозначительно. – Я хотел тебе рассказать еще по пути сюда, но ты был не в себе как будто.

– Михалыч, родной, давай уже ближе к основной теме: что стряслось? – и я умоляюще взглянул на него.

– Приказ об отводе войск Крымского фронта на Тамань… Но объявления об этом делать не стали, сам понимаешь. После двести двадцать седьмого указа афишировать такое не будут.

– Отлично, – сказал я, отметив, что эмоций на сегодня не осталось, я чувствовал себя выжатым, как лимон.

– Я ему сказал, что болтун – находка для шпиона, – продолжил Михалыч под урчание мотора. – А он мне…

Что дальше рассказывал водитель, я не слышал. Подумал, что Михал Михалычу бы стоит прислушаться к своим же словам, и заснул – прямо так, сидя, прислонившись спиной к стеклу.

Концерт перед заключенными предстоял послезавтра. Точнее – уже утро, так что завтра.

Я, за сутки отоспавшись, был бодр и готов «к труду и обороне». Утром мы уже погрузили в автобус инструменты, и ожидали только главного политрука, который зачем‑то ехал с нами в Лефортово. Но, когда его машина остановилась и кроме Корзунова из неё вылез Юрий Нагибин, я понял: не знаю, будет ли поездка легкой, но вот приятно она точно не будет.

Глава 19

– Планы изменились, в Лефортово не едем. Решили, что концерт сначала пройдет в «Матросской тишине», – сообщил Корзнов вместо приветствия. – Товарищ журналист едет с нами, будет писать статью в «Красную звезду». И, вот еще что… – н взглянул на Зинаиду Ованесовну. – Вам лучше остаться дома. Сами понимаете, место такое… – он пощелкал пальцами в воздухе, подбирая слово, но так и не подобрал, просто махнул рукой. – А в женском корпусе решили отдельный концерт не давать.

– Нехорошо женщин так обделять перед праздником, – рассердилась наша прима.

– В следующий раз, дорогая Зинаида Ованесовна, в следующий раз обязательно выступим перед женщинами. – Корзнов галантно склонился к её руке, поцеловал и, взяв под локоток, проводил назад, в общежитие.

Когда он вернулся, мы уже были в автобусе, только Нагибин топтался снаружи, поджидая старшего политрука. Не знаю, что чувствовал он на самом деле, но вошел после Виктора Ивановича с видом оскорбленной невинности и сел передо мной.

И по поводу Нагибина я как в воду глядел! Хотя он вел себя при Корзунове потише, все‑таки не преминул пропустить пару шпилек – в мою сторону. Я проигнорировал, не обращая на него внимания, но когда Нагибин сказал Вове:

– Перестань барабанить, животное, – и брезгливо скривился, я отреагировал мгновенно: схватил его за шиворот, впечатал лицом в стекло – это заняло секунду.

Звук получился смачным, у журналиста из носа потекла кровь. Он прижал руки к лицу и завопил:

– Ты мне нос сломал!

– Я тебе еще шею сломаю. Животное – это ты, – сказал тихо, но тон был таким, что Нагибин вскочил и подбежал к Корзунову.

– Виктор Иванович, мне угрожают убийством! – срываясь на визг, выкрикнул он.

– Разве? Я ничего не слышал, – ответил политрук равнодушно. – Вы бы нервишки в порядок привели, товарищ журналист, а заодно за словами бы последили.

Этого оказалось достаточно, до конца поездки Нагибин больше не сказал ни слова. Сел отдельно и демонстративно смотрел в окно.

Пока ехали, старший политрук сделал короткий инструктаж:

– Вы все знаете, что Мехлис сейчас на Крымском фронте, его обязанности пока исполняет Щербаков. Александр Сергеевич выступит перед спецконтингентом с речью. После этого выступите вы. И когда закончите, после моих слов – я выступлю с завершающей речью, нужна будет какая‑нибудь легкая, но мотивирующая музыка. Просто чтобы шла фоном. Николай, подберешь что‑нибудь?

– Не волнуйтесь, Виктор Иванович, сделаем, – ответил уверенно, но сам задумался: не Бетховена же играть?

Ладно, по ходу дела разберусь. Сначала надо посмотреть, как пройдет концерт, как будет реагировать эта, что уж осторожничать со словами, специфическая публика, и вообще – какой будет общая атмосфера.

Щербаков приехал почти одновременно с нами. Рядом с автобусом у КПП остановилась обычная «Эмка», за рулем водитель, скорее всего, по совместительству он же и охранник. Вместе с Щербаковым к нам подошел его референт, такой лощеный, московский молодой человек, в ладно подогнанной военной форме без знаков различия.

Нагибин сразу бросился к нему с блокнотом наперевес.

– Вениамин, приветствую! – и он попытался приобнять знакомого.

Но референт отстранился и, нехотя, вялой котлеткой, протянул руку журналисту.

Первый секретарь Московского горкома пожал Корзунову руку и слегка пыхтя, попытался быть демократичным.

– Я мог бы на машине проехать, допуск есть, но я – как все. Так что, товарищи артисты, прошу не смущаться и не выделять меня.

Щербаков был не сильно толстым, скорее очень плотным. В принципе, приятный на первый взгляд человек, такой сильно повзрослевший ботаник. Но мне он показался очень уж похожим на сына одного прокурора с птичьей фамилией, и вся его «приятность и обходительность» показались напускными. Не знаю, может, действительно мешаются неприятные ассоциации из моей прошлой жизни?

Михалыч с автобусом остался за стенами этого мрачного места.

– Не нравится мне этот ваш концерт, – хмурясь, проворчал он, подавая нам инструменты.

Иосиф Самуилович посмотрел на ворота и пробормотал себе под нос:

– Оставь надежду всяк сюда входящий…

Но Капуста услышал его слова. Он бросил взгляд на окошко в воротах, подхватил гитару, и только потом, не обращаясь ни к кому конкретно, заметил:

– Да уж, надежды за этими стенами оставлено столько, что и не сосчитать.

В актовом зале клуба «Матросской тишины» было яблоку негде упасть. Заключенные сидели на скамьях плотно, охрана стояла вдоль стен, бдительно следя за «порядком». На сцене стол, стулья – не по центру, ближе к краю, чтобы не мешать нам выступать.

Концерт открыл начальник тюрьмы.

– Граждане, вы знаете, для чего мы здесь собрались. Все слышали приказ товарища Сталина «Ни шагу назад». А кто не слышал, тем зачитали – здесь же, в этом зале. Сейчас перед вами выступит первый секретарь московского городского комитета ВКПБ товарищ Щербаков. Прошу вас, – и он захлопал в ладоши.

В зале раздались жидкие хлопки, но лица «зрителей» были хмурыми, в лучшем случае – равнодушными. «Да, разогреть эту публику будет сложно», – думал я, пока секретарь горкома говорил о войне, о победе над фашистами, о том, что вся страна сейчас рвет жилы, чтобы выбить врага с территории Советского Союза.

После нам надо было исполнить пару патриотических песен и я, плюнув на домашние заготовки, пошептался со своими.

– В этом что‑то есть, – согласился со мной дядя Ёся.

– Добре, – кивнул Капуста.

– Кошелек бы не сперли, пока про проходу мим них шли, – Лева Зайцев проверил карманы.

– Ой‑вэй, Лева, имею сказать, что в этом зале половина людей не знает словосочетания «Воровская малина», – нахмурился Иосиф Самуилович. – Ты что, сам не видишь, нас будут слушать сегодня враги народа?..

Но – вышли на сцену и хором запели, оборвав разговор на полуслове:

– Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону. Уходили комсомольцы на гражданскую войну. Уходили, расставались, покидая тихий край. «Ты мне что‑нибудь, родная, на прощанье пожелай»…

Я не зря решил начать с этой песни, всем известной и, что главное, всеми любимой. Лица в зале светлели, у пары зрителей в первых рядах шевелились губы, видимо, тихо подпевали.

– И родная отвечала: «Я желаю всей душой если смерти, то мгновенной, если раны – небольшой. А всего сильней желаю я тебе товарищ мой, чтоб со скорою победой возвратился ты домой», – я пел, иногда поглядывая в сторону стола: Корзунов что‑то тихо говорил начальнику тюрьмы, тот кивал головой, как китайский болванчик.

– Он пожал подруге руку, глянул в девичье лицо: «А еще тебя прошу я – напиши мне письмецо»…

«Надо будет Тамаре написать», – вдруг невпопад подумал я, только сейчас сообразив, что одной строчки на открытке очень мало для девушки, которой, скорее всего, никто кроме меня не пишет.

– «Но куда же напишу я, как узнаю я твой путь?» «Все равно, – сказал он тихо, – напиши куда‑нибудь!»… Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону, уходили комсомольцы на гражданскую войну…

Лица зрителей были совсем другими, когда мы закончили петь песню, лучшим исполнителем которой, на мой взгляд, был наш «добрый» знакомый – Утесов.

Иосиф Самуилович выступил вперед.

– Товарищи! – обратился он к залу, проигнорировав то, как вскинулся начальник тюрьмы на это обращение, а я подумал, что будет еще один донос – тут к гадалке не ходи.

Напишут: «Обращался к врагам народа со словом „товарищи“, показывая, что сочувствует», – и дальше в том же духе.

– Эта песня о гражданской войне, в которой мы разгромили не только наших внутренних врагов – белогвардейцев, петлюровцев, бандитов всех мастей, но и справились с интервенцией четырнадцати держав, – Иосиф Самуилович говорил это без своего любимого одесского акцента, не просто торжественно, а прямо‑таки с левитановской дикцией. – И сейчас мы справимся с фашистскими захватчиками – если будем все вместе, если встанем плечом к плечу!

Следующей мы исполнили песню, которую на ура принимали все слушатели без исключения:

– А нам нужна всего одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим, – и когда мы её спели, в зале раздались первые аплодисменты.

Дальше выступили дядя Ёся с Вовой.

– Иду я такой из бани, морда красная, – это имело успех у всех, и здесь тоже зрители хохотали, наверное, впервые за последнее время забыв о своих бедах.

Потом вышли куплетисты, и песня «У павильона пиво – воды», выражаясь концертным языком, сорвала овации.

– А что все для политических, вы нам «Мурку» слабайте! – выкрикнул кто‑то с задних рядов, и его тут же поддержали залихватским свистом.

– А ну молчать! – закричал кто‑то из охраны.

«Мурку» спел Иосиф Самуилович, и когда закончил, я вышел вперед, поставил стул по центру сцены и заиграл на аккордеоне.

– Вот и снова не уснет, все сына ждет, – запел я песню, которую впервые со сцены исполнила группа «Бутырка» в начале нулевых годов, – неспокойно на душе который год. То ли снится, то ли в дом пришла беда и не скрыться от неё никуда, – я пел, а лица разглаживались, глаза зрителей блестели.

«Мама» – самое дорогое для всех слово, самое светлое, самое доброе, что было в жизни у любого человека. Припев пел так, что голос мой взлетал под потолок и падал до шепота:

– Только мама позовет: «Сынок, родной!», только мама до последнего с тобой, только мама руки хрупкие подаст, не обманет, не отступит, не предаст. Только мама не предаст…

Эту песню мы отрепетировали позавчера, и следующий куплет пел Вацлав:

– В дождь приходит на перрон она опять. Постарела – ей все чаще провожать. Как осенний лист промокший, но живой, мама нас всегда ждет домой…

Потом Лева Зайцев, своим хорошо поставленным баритоном:

– По набитой колее идем вперед, загадаем, да глядишь и повезет. Вновь приснится, по траве бегу босой. К своей маме – любимой, дорогой, – и дальше припев хором, вместе, сильно:

– … только мама до последнего с тобой, только мама руки хрупкие подаст, не обманет, не отступит, не предаст…

– вы сейчас думайте о том, где ваши матери, и что с ними сделал фашист, – выступил вперед Иосиф Самуилович, – что эти людоеды сейчас делают с вашими женами, матерями, дочерьми… Они грабят, насилуют, убивают, сжигают заживо целые деревни… сейчас вам надо принять решение, и решать будете, кто вы на самом деле – суки конченые или настоящие люди.

«Однако дядя Ёся разошелся», – подумал я и покосился на товарищей «начальников» – слушали внимательно, Щербаков делал какие‑то пометки в записной книжке, и песня про маму его не растрогала. Но дальше снова мой выход и я, что называется, отжег:

– Нынче все срока закончены, а у лагерных ворот, что крест‑накрест заколочены, надпись: «Все ушли на фронт». За грехи за наши нас простят, ведь у нас такой народ: если Родина в опасности, значит, всем идти на фронт!

Я пел, а в душе благодарил Владимира Семеновича за его чувства, за талант подбирать слова так, чтобы они били в нервные центры, не давая человеку очерстветь душой, бередя старые раны.