Текст книги "Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ)"
Автор книги: Юрий Шиляев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 30 страниц)
– Коля! – меня окликнула Зинаида Ованесовна. – Коленька, я тут адрес написала. Ты заходи, если не отправят на фронт.
Она сунула мне клочок бумаги и тут же, повернувшись к раненому бойцу, строго спросила:
– Сколько можно дымить, дядя Ваня? Каждые полчаса курить ходите!
– А что еще тут делать? Кури да кури, – мрачно отшутился фронтовик.
– А ну пошли в кровать, у вас постельный режим, а вы игнорируете! – санитарка придержала дверь, ожидая, пока он пройдет.
Я сделал шаг, другой. Плечо побаливало, голова немного кружилась, но что странно – я чувствовал себя живым. Пожалуй, впервые за долгие годы все это ощущал так остро: ветер, капли дождя, запах мокрого асфальта.
Я был по-настоящему живым, вот уж не знал, что для этого надо сначала умереть.
В моем времени – в две тысячи двадцать шестом жизнь давно стала какой-то пластиковой, что ли? Вакуумной. Безвкусной.
Летом еще куда не шло, лето проводили в в доме у кума – чтоб ему пусто было, крикнул под руку! – а зимой в городе становилось порой так тоскливо. Телевизор, кондиционер, доставка еды. Интернет практически заменил реальную жизнь – но это если не залипать в Тик-токе или в Одноклассниках. Выручает Википедия. И еще очень много хорошей документалистики в виртуальных библиотеках. Ну и книжки, да – про попаданцев. Вот уж не думал, что сам окажусь в их шкуре! Но жить теперь придется здесь.
Попаданство – это билет в один конец.
Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/
Глава 3
Сегодня у нас пятнадцатое октября. Температура – градусов семь-восемь ниже ноля. Самая неприятная погода. Октябрь не люблю – сыро, промозгло. В той моей жизни, которую я уже прожил, я в октябре – на непогоду – порой с трудом вставал с кровати. Простреливало спину, ломило ноги, руки. Дождь чувствовал лучше любого барометра, прогнозом погоды можно было не интересоваться.
Сейчас я ощущал себя странно. Не физически, нет – с этим все в порядке. На душе было погано, будто я специально забрал чужую жизнь. Понимаю, что настоящий Коля Шестаков погиб там, при взрыве. Я не знаю, что такое душа на самом деле, как ее вырвало из моего тела в две тысячи двадцать шестом году, как закинуло сюда – в тысяча девятьсот сорок первый год? Но рефлексировать по этому поводу не буду – не то время. Да и место не располагает.
Спустился по ступеням, зачем-то пересчитав их. Семь штук. И пандус для колясок и каталок не предусмотрен.
Я осмотрелся. Шаболовка, места знакомые. Эвакогоспиталь в семнадцатой бывшей школе. Наискосок за домами виднеется знаменитая Шуховская телебашня. В моем двадцать шестом году это уже памятник. Останкинскую построят в шестьдесят седьмом году, пока ее нет даже в проекте.
В Главное политуправление надо идти на улицу Фрунзе, в моем времени это Знаменка. Сказать, что не мандражировал, не могу. Подтряхивало, пока шел. Куда товарищ политрук решил меня определить?
Можно, конечно, на метро было проехать – на Арбат, но решил прогуляться ножками – оттягивал, что ли неизбежное?..
Когда подошел к старому зданию Генштаба, уже напридумывал себе кучу вариантов: причем, начиная от посадки в тюрьму, и заканчивая высшей мерой наказания – как засланному казачку.
Меня толкнули раз, другой. Почему столько народа на улицах? Люди идут семьями, несут какие-то узлы, чемоданы. У многих на руках дети.
Уже почти дошел, когда меня остановил патруль.
– Ваши документы? – спросил молодой парень в темно-синей милицейской форме.
За его спиной стояли еще два милиционера в касках, вооружены с самозарядными винтовками Токарева.
Все-таки внешность мне досталась зачетная – милиционеры, посмотрев мне в лицо, опустили стволы, а командир патруля заулыбался и спросил:
– Тебе сколько лет, мальчик?
Потом добавил:
– Вот если бы не военная форма, паренек, мы мимо бы прошли, – он потрепал меня за волосы. – Ты кто такой будешь и куда идешь?
– Да вот, – я полез в карман, достал справку. – Только с госпиталя. Приказали к Корзунову явиться в Главное политуправление.
– Надо же… Какая ты у нас важная птица, – усмехнулся милиционер. – Вроде пацан – пацаном, а гляди-ка, куда позвали. Аж в Главное политуправление! Ну, иди уже, не будем задерживать.
Он отдал мне справку, козырнул и патруль пошел дальше – по улице. А я вошел в здание Генерального штаба. Здание старое, с колоннами. В двадцать шестом году это уже памятник архитектуры.
И бюст Фрунзе перед ним – кстати, он так и стоит в моем прошлом времени. В той – другой жизни. Что-то скрутило душу – так домой захотелось. К жене. Валя у меня женщина хорошая. Добрая. А какие она вареники делает пальчики оближешь!
Но взял себя в руки – куда сбежишь с подводной лодки? – и вошел в здание.
На проходной меня остановил суровый человек в форме без знаков различия:
– Вы к кому? Вы зачем? – строго спросил он.
– К Корзунову. Виктор Иванович просил сразу после госпиталя явиться, – и я протянул ему справку.
– А, еще один артист, – усмехнулся человек в форме. – Давай на второй этаж, седьмой кабинет. Там уже один ожидает – глухой, как пень. Вообще не слышит. Я его за руку отвел к кабинету. Тебя вести не надо?
– Да не, сам дойду, – рассмеялся я.
Пока шел, пытался представить того – глухого артиста. Но фантазия отказала – впервые в жизни. Да и народ бегал по коридорам – рабочая суета, шум, гам.
Зашел в седьмой кабинет и озяб: такой будки я никогда не видел! Человек, сидевший в кабинете, имел такую морду лица, что захотелось сматериться. Шириной с мои узкие в этом теле плечи – не меньше. И румянец во всю щеку.
– Ты кто? – ляпнул я, даже не успев подумать.
– Я Вова! – разулыбался он. – А ты что сказал? Я так-то глухой, а представляюсь так – на всякий случай. Всегда, когда меня видят, имя спрашивают. Я уже привык.
Он встал и я окончательно погас – в парне было больше двух метров росту, косая сажень – это не про него, у него в плечах минимум полтора метра – по крайней мере, мне так показалось. Былинный русский богатырь.: Илья Муромец помноженный на Добрыню Никитича.
Распахнулась дверь и в кабинет буквально влетел Корзунов.
– А вот… уже… познакомились… – почти выкрикнул он. Прошел за стол и рухнул на стул. – Ребята, спать хочу – просто отключаюсь. Третьи сутки без сна. Но – давайте с вами разберемся. Задача у вас простая – агитбригада. Немец прет на Москву, у людей дух падает. Все тут говорят, что не до того, что пулеметы нужны, снаряды, патроны, а я так понимаю, что дух надо поднимать… Пулеметы сами не стреляют, самолеты сами не летают, люди – наше главное оружие. Мобилизовали всех артистов – и Шульженко, и Утесова, и Русланову. Но не хватает. Вы направляетесь в агитбригаду. Название только пока не придумали. Надо что-то зажигательное… Что-то горячее…
– Огонек? – предложил я.
– О! Отлично! – обрадовался Корзунов. – Вова у нас барабанщик. Только глухой. После контузии. Сейчас давайте. Все делайте быстро-быстро-быстро. Подберите людей, надо еще минимум три человека. Чтобы петь, плясать там. Сами разберетесь. Ты, Коля, в консерватории скрипку мучил? Сложно…
– Да я так-то на аккордеоне могу, – заметил я. – И на баяне.
– О! Отлично! – Корзунов залез куда-то под стол и достал кофр. Внутри загремело так, что я невольно поморщился. – Тут немецкий аккордеон, – сообщил он с таким видом, будто готовил меня к награждению звездой героя, – правда в виде запчастей, – продвинул кофр ко мне. – Соберешь? Трофейный. Мне сказали, что очень хороший, но я пока даже не знаю, как этот металлолом играть будет. Ты, парень, первым делом к Кушнеру загляни. Иосиф Самуилович у нас лучший настройщик в Москве. Да что я тебе объясняю? Ты же в консерватории учился, не я.
Я охренел. Не – так-то руки у меня из нужного места растут, но когда я открыл кофр, реально – выпал в осадок. Взял одну из клавиш – белую – погладил ее пальцами и толкнул Вову в его богатырское плечо:
– Как думаешь, справимся?
Вова опять улыбнулся. Вообще парень, как я понял, не совсем от мира сего – добрый, безобидный. Хотя внешне весьма угрожающий – одни кулаки чего стоят, как кувалды. Мимо такого гиганта проходить надо бочком и с опаской.
– А я по губам читать умею, – радостно сообщил он. – У меня контузия давно была. В детстве. Нашли старый снаряд, еще с империалистической остался. Ну тол решили достать, а он рванул. Так ба-бах – и все полегли. Я вот живой остался, а друг мой, Петька, осколок в висок получил. Я так плакал, когда его хоронили. Жалко друга. Он хороший был, обзываться на меня никому не давал.
– А барабанщиком ты как стал? Без слуха-то? – спросил я.
– Да никак. Он вон, – Вова кивнул в сторону клюющего носом Корзунова, – когда я чечетку бил, увидел меня. Потом пришел, сказал, что надо по барабанам стучать. А я чё? Я ничё. Я сказал: надо стучать – буду стучать. У меня в душе всегда музыка играет. Что я, ритм не подберу? Да и тяжести таскать привычен. Всяко полезен буду. И машину вожу. Тайком от бати научился. Батя-то меня за руль не пускал, говорил, что я дурачок и машину угроблю. А я все равно научился! Ну и сплясать могу. Знаешь, как я чечетку стучу? Хочешь покажу?
Он вскочил, топнул одной ногой, потом другой, и – дальше выдал такой бешеный ритм, что стол Корзунова съехал в сторону.
– Вова, *лять!!! – заорал политрук. – Пол провалишь! – Вова растерялся, замер и обиженно посмотрел на политрука. Тот сразу сбавил тон и заговорил с ним, как с ребенком:
– Вова, я вижу, вижу, ты все можешь! Вова, я тебе говорил, что в помещении танцевать нельзя – с твоими-то габаритами⁈ Так, все, ребята, давайте шуруйте в канцелярию, – Корзунов устало махнул рукой в сторону двери. – Там приказ. Внесете данные. И довольствие получите. Да, жить-то вам есть где? – вдруг спохватился он. – Тут на улице Фрунзе есть общежитие, скажете Машеньке – она выпишет ордер. И еще двоих подберите. Минимум четыре человека должно быть в агитбригаде, а лучше пять… Впрочем, повторяюсь. Совсем уже зарапортовался… Завтра с духовым оркестром наркомата поедете на Белорусский вокзал, к семи часам подойдете в управление – не опоздайте. Люди с Белорусского вокзала на смерть идут. Надо, чтобы на жизнь шли. Песню подготовьте. Такую, чтобы народ аплодировал. А теперь все, ушли. Я спать.
И он тут же отключился. Просто рухнул головой на стол и уснул. И захрапел. Громко. Раскатисто.
В канцелярии мы пробыли недолго. Девочка, тоже с красными от недосыпа глазами, потребовала:
– Фамилия-имя-отчество? Питаться будете в нашей столовой, приписываю вас к ней. Продаттестат если потеряете, будете святым духом питаться.
Потом быстро заполнила бумажки, выписала ордер на заселение в общежитие и попросила:
– Дверью только не стучите, когда выходить будете.
– Голова болит? – участливо поинтересовался Вова.
Она всхлипнула:
– Спать хочу. Заменить меня некому, всех на фронт забрали. Кто-то в эвакуацию поехал. А я тут одна осталась. Раньше в отделе кадров пять человек работали.
– Машенька, а хочешь я за тебя посижу здесь? – предложил добрый Вова.
– Ага. Напишешь чего попало, а меня потом под трибунал отдадут, – девушка сердито нахмурилась, откинула со лба черную челку и, подняв голову, посмотрела на Вову миндалевидными глазами.
– Я не Машенька, я Марьям, я узбечка. Машенькой меня только Корзунов зовет. А ты чего такой большой, толстый и не в армии?
Да, девочка деликатностью явно не страдает. Прямолинейная особа. Хотя – война, какая уж тут деликатность?
– А я глухой, – гаркнул Вова. – Меня не взяли. Теперь вон, – он кивнул в мою сторону, – детей защищать буду.
– Вова, тебе сколько лет? – спросил собрата по агитбригаде, когда вышли в коридор.
– Восемнадцать, – ответил он радостно. – Я совершеннолетний уже.
– Читай по губам, совершеннолетний, – я притормозил его, схватив за рукав. – Если ты еще раз назовешь меня ребенком, рыло начищу, не посмотрю, что ты такой большой, – сказал напарнику. – Мы с тобой почти одного возраста, и я – заруби себе на носу – твой командир. Усёк⁈
Вова прочитал по губам. Поднес руку к пустой голове и гаркнул:
– Есть зарубить себе на носу, товарищ командир! Усёк!!!
– К пустой голове руку не прикладывают, – сказал ему, поймав себя на том, что по-стариковский ворчлив.
Вова умственно отсталый? Или, как пишут в моем времени в демотиваторах: «Психически здоров, просто дурак»? Пожалуй, второе будет вернее.
– А где гармошку будем ремонтировать? – Вова потряс кофром.
– Ты осторожнее, доломаешь окончательно, – одернул его. – Давай мне кофр, ну тебя. Пошли в консерваторию.
Память тела Коли Шестакова все-таки много значит. До Большой Никитской шел буквально на автопилоте. Ноги будто сами находили дорогу. В здание вошел уверенно, точно зная, куда идти.
Остановился перед неприметной дверцей, за такой, скорее, можно было ожидать увидеть кладовку, толкнул ее – и попал в огромную мастерскую, заставленную, заваленную, засыпанную инструментами всех видов. Не говорю ничего про флейты, арфы, рояль, но вот увидеть здесь клавесин я точно не ожидал!
Тут же вспомнил, что именно за этим клавесином чаще всего проводил время настоящий Коля Шестаков, а старый одинокий еврей привечал его, видимо, компенсируя недостаток общения.
– Мой дорогой Коля! – воскликнул человек с внешностью почти анекдотической: копна седых волос, орлиный нос, роста небольшого, сутулый, в саржевом фартуке и нарукавниках. – Таки я рад тебя видеть живым! Как-то ты изменился, но не пойму в чем? Вроде и тот же Коля, и не тот, – он нахмурился, покрутил локон, заправил его за ухо. – Стоишь по другому, смотришь по-другому…
– После контузии я вообще рад, что стою и смотрю, – ответил ему неопределенно.
– О, барабаны! – Вова вовремя переключил внимание настройщика на себя.
– Это африканские барабаны, молодой человек, вам они точно не нужны, – Иосиф Самуилович строго посмотрел на моего напарника – тот уже стоял в обнимку с двумя тамтамами.
Я закатил глаза, только сейчас начиная осознавать, как мне будет весело с такой командой!
– Рад вас видеть, Иосиф Самуилович! – поприветствовал я, наконец, настройщика и скомандовал:
– Вова, покажи мастеру инструмент! Где кофр с аккордеоном?
– Где-то здесь, – пробормотал Вова и, поставив барабаны на стол, лихо отстучал на них «Москву майскую»: «…утро красит нежным цветом стены древнего Кремля»…
– … просыпается с рассветом вся Советская страна… – напел Кушнер. – У вас хороший слух. юноша!
– А я глухой так-то, – сообщил ему Вова.
– Бетховен тоже глухим был, – серьезно произнес еврей. – Если вы не можете слышать чужую музыку, пишите свою.
Зря он это сказал: аккордеон мы искали под стук африканских барабанов.
– Думаешь, получится их отобрать у этого мальчика? – пробормотал Иосиф Самуилович, поглядывая на Вову с опаской.
– Вряд ли, я бы не стал рисковать. Реву будет, все равно, что у ребенка конфету забрать, – я пожал плечами, понимая, что дал сейчас самую точную оценку ситуации.
Но тут нашелся кофр и настройщик, открыв его, забыл и про Вову, и про барабаны.
– Ай-вэй! Инструментом это станет, когда Иосиф Самуилович над ним поколдует. Какой же варвар так над музыкой изгалялся⁈ – воскликнул старый настройщик, почему-то взглянув на Вову – скорбно, обвиняюще.
– Это не я! Честно! – богатырь даже отступил к двери, но с барабанами не расстался.
– Да понимаю, что не вы, юноша, – Кушнер мотнул гривой в сторону стульев. – Ты, Коля, присаживайся, а вы, юноша, постойте – вас стулья не выдержат, – и он снова посмотрел на Вову строго, даже, сердито.
«Ревизию» запчастей мастер закончил минут через пятнадцать.
– Варвары, такой замечательный инструмент… – ворчал он. – Это же настоящий Вельтмастер! Вам когда на нем играть захочется?
– Захочется завтра с утра, – сообщил я настройщику, усмехаясь. – Это согласно приказу. Но будем играть, когда у вас этот конструктор собрать получится.
– Завтра утром приходите, будет как новый, – сказал старый еврей, не глядя на нас. – И барабаны поставьте пожалуйста. Придете за аккордеоном, заберете.
Вова недоверчиво посмотрел на настройщика, но просьбу выполнил.
Музыкальные, нервные руки мастера будто жили какой-то своей жизнью, быстро перебирая детальки, кнопочки, клавиши. Я засмотрелся, но, встряхнувшись, вышел. Вова следом за мной, хотя было видно, что покидать мастерскую ему очень не хочется.
Мы уже шли по коридору, но вслед все еще доносилось:
– … какие варвары, ой-вэй, какие варвары…
– Вова, а у тебя семья есть? – спросил спутника, когда шли назад, на улицу Фрунзе.
Вова в этот момент смотрел на зависший в небе аэростат и ничего не ответил, Я дернул его за рукав – его локоть был где-то на уровне моего уха – и повторил вопрос. На этот раз он смотрел на мои губы и ответил сразу – снова очень громко, и очень радостно:
– Не-а. Меня отец из дома выгнал, сказал – взрослый, сам живи. Я только на выходные к нему приезжал. А так-то работал в городе.
– Дворником? – я ткнул пальцем в небо, но попал.
– Ага! – ответил Вова.
Вот уж во истину – всегда счастливыми бывают только идиоты! А мне достался идиот классический, еще и глухой. Сирену ПВО он не услышал. Встал посреди улицы – эдаким слоном в посудной лавке и, глупо улыбаясь, спросил:
– А куда все бегут?
Я схватил его за рукав и почти потащил за собой – к метро. Вой сирены был пронзительным. Из репродукторов металлический голос:
– Граждане, воздушная тревога!
Люди в панике. Бегут к метро. Бегут в бомбоубежище. Какая-то женщина споткнулась, упала. Вова подхватил ее.
– Вам плохо? – спросил он
– Кому сейчас хорошо, – горестно произнесла она.
До метро добежали быстро. Народу было на станции – не протолкнуться. Обстановка накаленная.
– А говорили, до Москвы не долетят. А бомбят…
– Да как? Вы не слышали? Скоро Москву сдадут, – вещал какой-то низкорослый человечек, вскочив на скамью. – Начальнички вон, все уже драпают.
Я подошел к мужичонке, Вова следом за мной. Собственно, даже не пришлось просить его заткнуться. Увидев моего товарища, он тут же спрыгнул на перрон куда-то пропал, затерялся в толпе.
Я вскочил на скамью.
– Товарищи! Никто не сдаст Москву! – закричал я.
– Ты, пацаненок, откуда знаешь? – крикнули из толпы. – Откуда такая информация⁈ Все уже убежали! И Сталин, и Молотов! Бросили нас!
Какая-то женщина в толпе заголосила, к ней присоединился еще один женский голос.
– Вранье! – закричал я. – Никто нас не бросал! Мы победим фашистов!
– Ишь ты, какой идейный победитель выискался! – в толпе явно находился провокатор и, что самое удивительное – не было патрулей.
– А ты выйди сюда, посмотри людям в лицо, и скажи, что думаешь! – крикнул я в толпу. – Кишка тонка?
– Да что тонка – не тонка, – к скамейке пробился высокий парень в кепке-восьмиклинке, в бушлате. Он улыбнулся, сверкнув золотым зубом.
– Ну чё, вот он я? И чё скажешь? – он явно нарывался на драку.
– Тебе сейчас плохо, – его приобнял за плечо Вова. – Им вон всем плохо, – другой рукой он обвел толпу. – Война идет. Всем плохо.
Блеснуло лезвие.
– А вот этого не надо делать… – я спрыгнул к ним и почти не лету перехватил руку с финкой. – Ты не шали, парень. У страны беда, а вы тут шакалите. Кошельки подрезаешь? Продуктовые карточки у баб воруешь, скотина⁈
– Бейте его! – завизжала в толпе какая-то женщина.
Парень рванулся прочь, к эскалатору. Вова нагнулся. Поднял нож.
– Давай-ка его сюда, от греха подальше. Еще порежешься, – забрал у него финку, подкинул в руке – хороший нож, сбалансированный. Патруль появился спустя пару минут после инцидента.
– Пошли отсюда, еще не хватало объясняться…
Я по привычке разговаривал с Вовой, но в острых ситуациях время тратить на слова глупо: дернул его за руку и поманил за собой. Вова, как ледокол, раздвигал толпу плечами. Без него меня бы – мелкого – затоптали на раз-два.
Я слишком поздно вспомнил о панике, которая началась в Москве пятнадцатого октября тысяча девятьсот сорок первого года… И о любителях ловить рыбку в мутной воде. Вот уж правильно старые люди говорили: кому война, а кому мать родна.
Глава 4
Я точно помнил, что паника в столице СССР началась пятнадцатого октября. Спонтанные «митинги» и выступления невесть откуда взявшихся «провокаторов». С немецких самолетов разбрасывались листовки, их не успевали убирать с улиц. Да это и невозможно было. Массовое бегство руководящих работников с мест работы начнется завтра. Оно задаст цепную реакцию. Видя массовый драп те, кому ехать-то было, в общем, некуда, тоже собирались и уходили. Пешком, на автомобилях, а те, кто оставался в городе, либо прятались по подвалам, либо занимались мародерством. На эти три дня встали заводы и фабрики – почти все, пожалуй, за исключением военных заводов и хлебокомбинатов. Продовольствие – в приоритете.
Мародеров, если ловили, расстреливали на месте, что тоже не добавляло спокойствия людям.
Шоссе Энтузиастов – бывшая Владимирка, по которой когда-то гнали ссыльных на Урал и в Сибирь – стояло колом, забитое автомобилями. Некоторые машины были просто брошены, люди ушли пешком, когда кончился бензин.
Об этом я читал… Во времена Перестройки этот позорный эпизод смаковался с особым восторгом и с циничной издевкой. Будто не было Бухенвальда и Освенцима, будто не было победы над фашистами, и красный советский флаг не был водружен на Берлинский рейхстаг. Писали о минутной слабости, забывая, что наш народ победил самую страшную беду двадцатого века.
Смаковали панику, вполне естественную для перепуганных обывателей, над чьими головами ревели вражеские самолеты и на чьи дома падали бомбы.
Но Георгий Константинович Жуков очень быстро навел порядок – буквально железной рукой взял столицу в кулак. За «паникерство, провокации и мародерство» – смертная казнь на месте, без суда и следствия. Был введен комендантский час – с двенадцати до пяти утра. Усилили воздушную оборону. Заработали заводы, те. Кто не успел далеко уйти, вернулись на рабочие места.
Мне «повезло» попасть именно в эти три дня. Но сейчас я не обращал внимания на толпы людей. У меня стояла задача посерьезнее – надо было накормить Вову и поесть самому. Я бы потерпел, не впервой живот затягивать, но Вова посмотрел на меня своими детскими глазами и, стесняясь, спросил:
– Коля, а мы кушать сегодня будем?..
И вот что с ним делать? У меня такое чувство, что вожусь с шестилетним ребенком…
Мы вернулись в политуправление.
В столовой народу почти не было. Раздатчица хмуро глянула в продовольственные аттестаты, скользнула по нам безразличным взглядом и наложила еду. Потом посмотрела на счастливого Вову – снизу вверх – нахмурилась и добавила ему еще одну поварешку каши.
– А хлеба только по одному куску, нормировано, – она протянула нам по четвертинке булки серого хлеба. – Мальчики, вы имейте ввиду, что на ужин надо будет оставить, не съедайте все сразу. Неизвестно, когда с продуктами наладится.
Как я сметелил эту кашу! Вот за ушами точно трещало, но Вова со своей порцией управился в два раза быстрее. И хлеб съел – весь, забыв про предупреждение, запил все жиденьким компотом. Потом смел крошки со стола и закинул их с ладони в рот.
Я сунул свой кусок в карман галифе и первым пошел на выход.
– Спасибо за обед! – громко поблагодарил раздатчицу.
– О, на ловца и зверь бежит, – оглянувшись на буфетную стойку, я в дверях едва не столкнулся с Корзуновым. – А у меня для вас пополнение, – сообщил он и пропустил в столовую Зинаиду Ованесовну и… Зою⁈
С Зиной все понятно, она опереточная певица и Корзунов точно об этом знал -не зря же он в госпиталях изучал личные дела. Но вот девушка, которая училась на ветеринара – она-то зачем в агитбригаде?
– Ты пляшешь или поешь? – посмотрев на Зою, ляпнул Вова, словно прочел мои мысли. – Или как я, на барабанах стучишь? А хочешь, я тебя чечетке научу?
– Обойдется без чечетки, – политрук прошел к столу, женщины проследовали за ним. – Зоя Иванова у нас – победительница чемпионата Ленинграда по художественной гимнастике. В апреле первое место заняла. Уж станцевать и покувыркаться точно сможет.
– Логично, – тихо пробормотал я.
– А если я тебя подкину, ты в воздухе будешь кувыркаться? – вдруг оживился Вова и я вздохнул, заметив в его глазах азартный блеск. – А если сильно подкину, полететь сможешь?
Вздохнул и закрыл лицо ладонью: цирк уехал, клоунов забыли!
Корзунов, словно прочитал мои мысли:
– Понимаю тебя, Коля. Цирк с конями. А куда деваться? С конями или без коней, но программу надо подготовить и с утра в семь… нет, лучше в шесть, принести мне для утверждения.
«Как-то слишком явно на моем лице отражаются мысли», – подумал я.
– Хорошо, будем готовы к шести, – не стал с ним спорить.
Кстати, как я понял, он как-то автоматически поставил меня на роль художественного руководителя.
– Ты, Николай, я смотрю, парень хваткий, Вова, опять же, тебя слушается…– начал он, но Вова перебил его:
– Так Коля сказал, что он командир, а командиров надо слушаться. А мне такие барабаны красивые подарили! – перескочил он с темы.
– Барабаны завтра посмотрим, – политрук говорил с ним ласково, как с ребенком. Потом повернулся ко мне:
– Заниматься будете в консерватории, – продолжил «инструктаж» Корзунов. – Все равно пустая стоит. Я уже звонил Якову Самуиловичу, он сказал, что присмотрит за вами. Ему сейчас все равно нечем заняться, так что, возможно, присоединится к вам. Как я про него раньше не подумал? Он же на всех инструментах играть умеет. Человек-оркестр. Да и его житейская хватка вам не помешает. Вы здесь все зеленые, – тут Зинаида Ованесовна кашлянула и Корзунов вдруг смутился, сбился на середине предложения и продолжать не стал – сменил тему:
– Выступать будете пока по госпиталям. Позже организуем вам грузовик – и сцена, и средство передвижения, – он внимательно посмотрел на Зинаиду Ованесовну, потом перевел взгляд на Вову. – А вот с обмундированием будут проблемы, как-то я сразу об этом не подумал.
– Это надо же, за столь короткий отрезок времени вы умудрились обозвать меня и старой, и толстой. Вас жена давно бросила? – певица смотрела на политрука тем взглядом, после которого мужчина либо идет в ЗАГС, либо топиться.
Корзунов покраснел, как юноша – даже шея стала красной.
– Да что ж вы, Зинаида, такое говорите? Я имел ввиду только то, что у вас грудь шикарная, – он глянул на ее грудь еще раз. Смутился еще больше и отвел глаза. – Гимнастерок таких размеров нет.
– Да что я, сама себе гимнастерку не сошью⁈ – воскликнула армянка, нахмурившись. – Да я всю ночь с иглой сидеть буду! И потом, артистам форма не обязательна! Форма практична, но если ее не будет – это не беда. Петь можно и без формы.
– Если эти артисты не состоят на службе в Красной армии, – парировал Корзунов. – А вы состоите.
Раздатчица принесла ему обед. Политрук поставил перед собой тарелку с дымящейся пшенной кашей, но, заметив, каким голодным взглядом Вова посмотрел на его еду, пододвинул тарелку к нему.
– Ешь, Вова, – сказал он, грустно улыбнувшись, – тебе нужнее.
И вздохнул, отщипнув кусочек хлеба от своей пайки.
Съел ровно половину куска, запил компотом, остаток завернул в салфетку и спрятал в карман.
– Ну все, товарищи, – политрук встал, пожал руку мне, Вове и слегка склонил голову, прощаясь с женщинами. – Приступайте к несению службы. Бумагу и письменные принадлежности можете взять у Машеньки в канцелярии.
– Её зовут Марьям! – вдруг воскликнул Вова. – Ей очень не нравится, когда вы ее Машенькой называете.
– Дочку мою так звали, – тихо сказал Корзунов. – Они в Бресте гостили, с женой, к теще на лето поехали.
– Простите, товарищ политрук, – прошептала Зинаида Ованесовна, – я не знала.
Корзунов ничего не ответил ей, вышел из столовой.
После разговора у всех остался нехороший осадок. Такой бывает, когда нечаянно заденешь чужую рану, или прикоснешься к чужой беде.
До консерватории шли молча.
Первой заговорила Зинаида:
– Я сына найду. Он в первый месяц войны пропал. Он у меня летчик, не вернулся с задания, – сообщила она, ни к кому конкретно не обращаясь. – Всю страну пройду, а найду его. Полевая почта тридцать пять тысяч четыреста пятьдесят два. Истребительно-авиационный полк.
– А если его фашисты в плен взяли? – это спросила Зоя.
«Эх, молодая, бестолковая», – подумал я. Но вслух выразился мягче:
– Зоя, нельзя лишать человека надежды.
Девушка смутилась, видимо, поняла, какую оплошность допустила.
Я смотрел на Зинаиду. Говорят, что первое впечатление – самое верное. Когда я глянул на нее впервые, женщина мне не понравилась. Даже не знаю, в чем тут дело? Скорее всего, на контрасте с молодой, гибкой, красивой Зоей она показалась мне страшноватой. Сейчас рассмотрел ее поближе: строгое, восточное лицо, густые, волнистые волосы, глаза – большие, глубоко посаженные, обрамлены пушистыми ресницами. И только сейчас заметил, что родинка на ее щеке прилеплена специально. Как их женщины называют? Мушка, кажется. Но – что удивляться, со зрением у меня тоже не очень.
Так-то Зинаида вполне контактная, добрая женщина. Но на язык остра.
В консерватории мы подошли к Кушнеру.
– Иосиф Самуилович, – начал я, но он, не отвлекаясь от аккордеона, которому уже придал узнаваемую форму, перебил меня.
– Коля, идите в любую аудиторию. В любой зал. Я пока не закончу, отвлекаться не буду. И скажи большому мальчику, пусть заберет тамтамы, мне они теперь без надобности. Это мне студенты из экспедиции привезли, в подарок.
– Ой, спасибо! – расцвел Вова.
В пустой аудитории наши голоса казались очень громкими, акустика была великолепной.
– Ну и что мы петь будем? – вопрос, скорее, риторический, и Зинаида задала его, только чтобы не молчать.
– Чечетку будем! – воскликнул Вова и пустился вприсядку. – А я еще так могу! И еще вот так! – он с таким восторгом колотил себя по плечам и коленям, так вытанцовывал, что аплодисменты, раздавшиеся от двери, показались естественными.
– Твой аккордеон, Коля, – Иосиф Самуилович подал мне кофр.
– Быстро вы его в порядок привели, – удивился я.
– Ты сыграй, хотя у меня-таки есть вопрос: почему не скрипка? – и он, прищурившись, внимательно посмотрел на меня.
Я не стал отвечать, просто пожал плечами. Накинул ремень, растянул меха, пальцы привычно пробежали по клавишам и кнопкам. Звук идеальный!
– Коля, а вы можете ту песню спеть? Про огонек? – смущаясь, Зоя теребила кончик косы.
Я спел. Я прекрасно помнил, что песня станет популярной только к сорок третьему году, хотя написана раньше, польским композитором на стихи Михаила Исаковского. И не думаю, что я чем-то могу им навредить.
Припев подхватили все. И, надо сказать, получилось очень неплохо.
– Так, товарищи, – командовать я начал как-то неосознанно, само собой получилось, – средняя длительность выступления полтора часа. Теперь давайте, песня – три минуты. Вова, твоя чечетка – тут тебе придется научить Зою, минут десять…
