Текст книги "Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 30 страниц)

– Про ребенка‑то сказала? Как он? – спросила Зинаида Ованесовна.

– Сказала, – смутилась Зоя. – Сначала даже не поверил, а потом сказал, что как только на ноги встанет. Сразу на фронт вернется. Чтобы наш сын… – тут она покраснела. – Представляете, даже думать не хочет, что может быть дочка… Так вот, чтобы ребенок родился уже под мирным небом.

– Таки что имею сказать за детей, – вклинился в разговор Иосиф Самуилович. – Тут у меня для первого времени кое‑что есть для твоего малыша.

Он протянул девушке большую самошитую сумку.

– Ой, ну что вы, ну зачем? – смутилась Зоя.

– Ой‑вэй, это ребенку. – отмахнулся Иосиф Самуилович. – А это тебе, – и он вручил ей вторую. – Тут фрукты и еще кое‑что. Я там банку икры из подарков Сталина поставил. Много не надо. Но по одной столовой ложке в день чтобы ела. Это полный запас витаминов и прочего необходимого, чтобы твоему малышу всегда быть здоровеньким.

Вернулись домой – я поймал себя на том, что уже не в первый раз называю комнату в общежитии «домом» – уже под вечер.

Не успели раздеться, как в комнату вошел Корзунов.

– Добрый вечер, рад, что все на месте. Зинаида Ованесовна, я, собственно, к вам, – и он быстро скинул полушубок, повесив его поверх нашей одежды на крючок.

– Ашотик… – выдохнула певица, грузно осев на ближайшую кровать.

Я тут же кинулся за водой, поддержал стакан, который она никак не могла взять трясущимися руками, помог ей напиться.

– Нет‑нет, не волнуйтесь, – поспешил успокоить её Корзунов. – С ним все в порядке.

После этих слов у Зинаиды Ованесовны будто плотину прорвало – она зарыдала, слезы лились по её полным щекам, она что‑то говорила на армянском. Спрашивала Корзунова, не замечая, что он не понимает ни слова.

Дядя Ёся действительно волшебник, он поднес нашей приме валерьянку, хотя откуда достал – секрет.

– Ой‑вэй, таки зачем так увлеченно плакать, когда есть хорошие новости, которым ваши рыдания мешают добраться к ушам? – задал он вопрос.

Зинаида выпила валерьянку и, наконец, взяла себя в руки.

– Простите, – тихо прошептала она. – Я столько времени заставляла себя не думать, что Ашотик мертв, столько убеждала себя в обратном, а все равно боялась. Что с моим сыном?

Корзунов прошел к столу, сел. Иосиф Самуилович быстро организовал чай, поломал на блюдце шоколадку из своих «стратегических» запасов, которую, впрочем, как всегда непосредственно, подъел Вова.

– Итак, товарищ Сталин сам дал приказ найти вашего сына. Дали команду Виктору Абакумову и тот сам, лично, занимался поисками, наводил справки и следил за сообщениями с фронта в том районе, где пропал ваш сын. Его бы все равно нашли, – тут Корзунов кашлянул, а Зинаида Ованесовна на какой‑то миг от волнения перестала дышать. – Но никто не думал, что его найдут живым. Его самолет действительно был сбит над севером Смоленской области. И ему повезло, тут другого слова нет. Его нашли местные жители и спрятали у себя на хуторе. Немцы послали поисковую команду, чтобы захватить летчика, но нашли только парашют и полынью в болоте. Решили, что утонул и прекратили поиски. После этого вашего сына удалось переправить к партизанам. В Демидовском районе есть такой поселок – Слобода. К нему просто так не пробраться, вокруг болота, непроходимые леса, тоже заболоченные, но местные жители знают все тропки на болоте. Там сейчас большое партизанское соединение. Что главное – имеют связь с Большой землей. Есть сухопутный коридор, который поддерживается и партизанами, и нашими войсками, – тут Корзунов прервался, шумно сделал глоток чая и продолжил:

– Откуда узнали о вашем сыне? Командир партизанского соединения представил его к награде за проявленное мужество и героизм. Так что, Зинаида Ованесовна, можете гордиться своим сыном. Казарян Ашот Анастасович будет награжден орденом Красной Звезды. А это серьезная награда!

– Спасибо, родной вы мой! – воскликнула Зинаида Ованесовна и, обняв Корзунова, расцеловала его в обе щеки.

Корзунов смутился и быстро метнулся к вешалке. Он надел полушубок и, посмотрев на нас, сказал:

– Совсем забыл. Завтра прямо рано с утра у вас поездка на фронт. Выезжаете в пять утра, дорога дальняя.

Глава 5

Утром Корзунов приехал проводить нас. Как всегда, Виктор Иванович был свеж, выбрит и подтянут – не смотря на раннее утро.

– Ну что, Николай, поездка важная. Это вот, – он протянул мне пакет, обернутый в серую почтовую бумагу, перевязанный бечевкой и проштампованный сургучом, – передашь генералу Еременко лично в руки. Едете на фронт, в четвертую ударную армию. Северо‑Западный фронт. И осторожнее там, все‑таки линия фронта, и хоть немцев гоним, но бои там идут серьезные.

– Есть быть осторожнее, – весело ответил ему, козырнув.

– Все шутишь, – Корзунов поморщился. – Давай только без этой твоей лихости. Она на сцене хороша, не на фронте.

Зайцев с Капустой – Господи, дай силы не ржать, когда произношу их фамилии рядом! – уже сидели в автобусе. Михалыч заехал за ними сразу из гаража.

– Ну что, Капуста, дадим прикурить немцам? – подначивал друга Зайцев.

– Там есть кому давать прикуривать, наше дело – запал зажечь, – ответил ему Капуста так спокойно, будто не на фронт ехали, а в санаторий.

– Запал зажечь – тоже серьезное дело, – не унимался Зайцев.

– Долго ли умеючи? – ответил Вацек так же уныло, как обычно.

– Лева, что хочу спросить… – я подсел к толстяку. – Тебя почему Львом назвали?

– Что, в сочетании с фамилией уши дерет? – тут же вскинулся Зайцев.

– Есть немного, – я не стал кривить душой.

Куплетист рассмеялся.

– Ты не представляешь, сколько меня в школе дразнили из‑за имени. То «Заячий лев», то «Львиный заяц». А назвали в честь Троцкого. Отец с ним служил в Красной Армии когда‑то – Троцкий первый нарком военмор был. Но – это еще задолго до профессуры, и до моего рождения.

– Что я имею вам сказать, – Иосиф Самуилович присел на соседнее место и повернулся к нам, положив руку на спинку сиденья, – едем мы в опасную близость славного города Торопец, а там наш таки очень любимый Михал Михалыч всю свою сознательную молодость провел. И что он имел мне сказать… – тут дядя Ёся сделал многозначительную паузу, подогревая наш интерес.

– Иосиф Самуилович, вам только кота за яйца тянуть, – сердито проворчал Зайцев.

– Ой‑вэй, юноша, зачем так жестоко? – всплеснул руками дядя Ёся.

– Коты тоже люди, – пробухтел Капуста, сидевший рядом с нами, через проход.

Он сегодня был с тростью, сейчас держал её между ног, упираясь обоими руками в набалдашник.

– Когда старшие говорят, молодежь имеет свойство благодарно слушать и учиться, – Иосиф Самуилович со значением посмотрел на нас, потом глянул в сторону отсека с кроватями, где, сидя за столом, Зинаида Иосифовна что‑то писала на листе бумаги авторучкой, которую забыл в автобусе в прошлую поездку Нагибин, и продолжил еще тише:

– Таки что мне имел сообщить наш водитель? А имел он сообщить, что от того места, куда мы едем, до партизанского соединения, где имеет счастье быть живым сын нашей оперной дивы, рукой подать. Но там сейчас бои, и партизаны в лесах, шесть соединений, а отрядов гораздо больше. Однако он обещал передать Ашотику, чтобы он был здоровеньким, письмо от нашей Зинаиды Ованесовны.

– Я так рад, что он жив, – я тоже посмотрел в конец автобуса, – Зинаида извелась вся, переживая за сына.

– Если сын на фронт пошел, то страдать не надо, – как‑то по‑особому торжественно продекламировал Зайцев.

– Пусть с наградой он придет, мама будет рада, – закончил куплет Капуста.

– Да ну вас, – я махнул рукой и передразнил:

– Крошка сын к отцу пришел и спросила кроха: «Что такое хорошо и что такое плохо?»… Экспромт – дело хорошее, но вы тему‑то немного учитывайте, не на родительском собрании в школе выступать будем.

– Сидит Гитлер на березе, а береза гнется… Посмотри товарищ Сталин, как он пиз… ся! – пропел Зайцев, с вызовом глянув на меня.

– С неба звездочка упала, прямо Гитлеру в штаны. Полштанины оторвало, он кричит: «Конец войны», – пробубнил Капуста.

– Да ну вас, – снова проворчал я и махнул рукой на куплетистов.

Отвернулся к окну. Темно, до рассвета еще часа три. Автобус еле полз по дороге, то и дело останавливаясь возле постов. Еще из Москвы не выехали. Пропуск‑вездеход открывал все дороги, но проверок он, к сожалению, не отменял – слишком уж у нас автобус «специфический». Спать не хотелось, заняться по большому счету было нечем, и я сам не заметил, как начал напевать:

– Эх, дороги… Пыль да туман, холода, тревоги. да степной бурьян. Знать не можешь доли своей: может, крылья сложишь посреди степей…

Иосиф Самуилович открыл футляр и хотел достать скрипку.

– Нет, – я покачал головой и прошел в конец автобуса, вернувшись с аккордеоном. – Эта песня под скрипку не пойдет.

Песня была моей любимой когда‑то, мы её пели вместе с Валентиной, вечером, сидя на крыльце своего дома. Лето, теплынь, запах цветов в июльский травостой. И мы с ней – я с аккордеоном, она в простом ситцевом платье, с павлово‑посадским платком на плечах – поем на два голоса.

– Вьется пыль под сапогами – степями, полями… А кругом бушует пламя, да пули свистят…

Иногда мне не верится, что когда‑то у меня была другая жизнь. Порой кажется, что все то будущее, которое я уже прожил, мне приснилось – в кошмарном сне. Сейчас, здесь, во время войны, в непосредственной близости от фронта, я не мог понять, как могла развалиться страна, в которой – вот реально, без смеха – один за всех и все за одного? Плечом к плечу, сплотившись во время беды, и с одной песней на всех во время праздничного застолья?..

– Эх, дороги… Пыль да туман, холода, тревоги да степной бурьян. Выстрел грянет, ворон кружит, твой дружок в бурьяне неживой лежит. А дорога дальше мчится, пылится, клубится… А кругом земля дымится – чужая земля!

Аккордеон рыдал, заполняя салон звуком, не оставляя места для равнодушия, для безразличия…

– Край сосновый. Солнце встает. У крыльца родного мать сыночка ждет. И бескрайними путями, степями, полями – все глядят вослед за нами родные глаза.

– Зиночку расстроил, плачет, – прошептал дядя Ёся.

Капуста слушал хмуро, тяжелым взглядом уставившись на свою трость. Где он потерял ноги? Спрашивать я об этом, конечно, не буду, надеюсь сам расскажет. Или Зайцев проговорится, у него слова с языка слетают быстрее, чем он успевает подумать. Лева, в отличии от Вацека, слушал песню и лицо его светлело, взгляд стал рассеянным, будто смотрел он не на меня, а куда‑то внутрь себя…

– Снег ли, ветер вспомним, друзья.…Нам дороги эти позабыть нельзя…

Дорога вилась по истерзанной земле, воронки, разрушенные дома, противотанковые ежи, еще не убранные с обочин. Ехали молча. Каждый думал о своем. Тихо всхлипывала Зинаида Ованесовна, держа в руках фотографию Ашота. На верхней кровати похрапывал Вова.

Дорога заняла весь день, в Калинин приехали уже по темноте. В прошлый раз на самолете с командующим ВВС куда быстрее вышло. Доложил в штабе о нашем прибытии, но ночевать решили в автобусе. В штабе к нам прикомандировали военного, его, как оказалось, специально послали нас встретить и доставить в штаб четвертой армии. Молодой политрук, самой обычной, рязанской, внешности. Стеснительный, легко краснеющий, конопатый, даже не смотря на зиму.

– Я Степа, – представился он и, покраснев, поправился:

– Политрук Бабушкин Степан Филиппович.

Ночевал он с нами, в автобусе. Михалыч раскочегарил печку так, что было даже жарко.

Капуста снял протезы, прислонил их к соседнему сиденью. Зайцев укрыл его полушубком и сам устроился на боковом сиденье в конце автобуса – напротив кроватей. Ему с его габаритами было неудобно, но Вову сгонять с верхней кровати не стали, ему там‑то места не хватало, спал, поджав ноги. Ладно, не до удобств.

Следующий день тоже прошел в дороге, ехали на север, в сторону Ленинграда. Политрук Бабушкин, показывая куда ехать, совершенно изменился: в голосе появились стальные нотки, командовал четко, указания давал Михалычу детальные и точнейшие.

– Здесь мины, возьмите вправо, – распоряжался он.

Или:

– Сейчас через сто метров дорога разбита совсем. Воронки. Сворачивайте на проселочную, тут придется крюк делать, объезжать…

– Михалыч, делай остановку, – сказал я после четырех часов пути. – Не железный же.

– Да так‑то прав ты, Коля, но хочется быстрее до места добраться, – ответил Михалыч.

– Да в чем вопрос? – подхватился со своего места Зайцев. – Давай я поведу?

– А ты умеешь? – наш водитель окинул рыхлого Леву взглядом, в котором читалось сомнение.

– А то! – хохотнул Зайцев. – Меня отец в театральный не пустил, скандал устроил. Мол, он уважаемый человек, серьезный ученый, филолог, знаток испанской литературы и испанского классического языка. И его сын вдруг фигляр – ну это мой покойный батюшка так выразился. Мол, поступаешь в ИФЛИ, и не жужжать чтобы. Ну я и поступил – на шоферские курсы. Это тоже престижно, – Зайцев криво усмехнулся. – Окончил, дали мне полуторку – разбитую, в хлам. Я её всю перебрал. Так‑то мне нравится техника, но отец, когда я весь пропахший бензином, домой приходил, кривился. Нет, ну вот что за человек, а?

– Учитывая, что ты сейчас в ЦДРИ дверь пинком открываешь, отец дал добро на учебу в Вахтанговском училище? – предположил я.

– А куда ему было деваться? У него аллергия на запахи. Как в автобус или в машину садился, так сразу чихать начинал, а тут я – весь в бензине – Зайцев сел на водительское место, любовно погладил руль и сказал:

– Соскучился по баранке.

– Таки а что дальше ваш достойный отец делал с вашим образованием? – дядя Ёся не мог сдержать любопытство.

– Да что делал? Ходил на концерты с моим участием, – Зайцев помрачнел и уже совсем другим голосом добавил:

– Пока жив был… Сердце, – пояснил он, заметив вопрос в глазах дяди Ёси. – У меня то же самое. Наследственность хреновая.

– А Капуста? – не унимался Иосиф Самуилович. – Он то лет на десять старше тебя? Как вы с таким немножко заметным разрывом в возрасте друзьями стали?

– На двенадцать старше. Мне двадцать четыре, Вацеку – тридцать шесть. А друзьями… Его отец привел к нам, еще в тридцать шестом. Он тогда испанский преподавал на специальных курсах, с учетом диалектов каждой провинции, а Вацлав у него учился, ему жить негде было. Потом он в Испании был… Ноги там потерял. Как – не говорит. Рассказал только, что его вывезли во Францию. Там лечился, там же протезы ему сделали. Что он за человек и что пережил – я не знаю. Не простой, это точно. Но я и не спрашиваю. Он к отцу пришел, как раз на похороны попал. Ну а мне нужен был напарник на куплеты. Я предложил. Так и спелись. А так‑то он просто друг.

– Ты просто баранку крути, – проворчал Михалыч. – Я спать. Коля, через два часа разбуди, – попросил он меня.

Потом прошел в конец автобуса и, согнав Вову с его «насеста», запрыгнул на верхний ярус кровати. Через минуту салон заполнил храп, больше похожий на рычание крупного хищника.

Следующие два часа мы «развлекали» Вову. Он был любопытен примерно так же, как пятилетний ребенок.

– А почему люди воюют? – задал он вопрос, на который у нас ответа не было.

– Потому что боятся, – нашелся Иосиф Самуилович. – Вот тебя когда бьют, тебе больно?

– Нет, – простодушно ответил Вова. – Я знаю, что такое боль, когда мы тол с пацанами выжигали и бабахнуло – уши сильно больно было. А так я вообще боли не чувствую. Вот, смотрите! – и он, схватив со стола нож, полоснул по краю ладони.

– Сдурел⁈ – заорал я, схватив его руку и сжал края раны. – Вова, ты как барабанить будешь?

Зинаида Ованесовна достала из аптечки бинт, быстро перевязала ему руку.

– Я не подумал про барабаны, – расстроился Вова.

– Думать – это таки очень полезное занятие, – заметил дядя Ёся, но, посмотрев на Вову, вздохнул:

– Только боюсь таки не совсем твоё.

– Вы поспать дадите, когда угомонитесь уже? – донеслось с верхней кровати.

– Ой, дядю Мишу разбудили, – снова расстроился Вова.

– Вова, бери свой маленький барабанчик, и пойдем новую песню выучим? – предложил я. – Только потихоньку.

– Хорошо, я пальцами слушать буду, – кивнул Вова.

Чтобы не мешать Михалычу отдыхать, мы прошли в начало автобуса, к кабине. Песню, которую я предложил, под барабаны было лучше всего исполнять – ритм зажигательный, четкий, исполнение должно быть таким же.

Я приложил руку Вовы к своему горлу и пропел мелодию. Вова, надо отдать ему должное, схватывал ритм на лету.

К нам подсел Капуста, внимательно слушая песню. Бабушкин, стоя у кабины, то и дело отвлекался от дороги и улыбался, бросая взгляды на нас с Вовой.

– Как‑то летом на рассвете заглянул в соседний сад, там смуглянка‑молдаванка собирает виноград. Я бледнею, я краснею захотелось вдруг сказать: «Станем над рекою зорьки летние встречать!», – пел я вполголоса.

Эта песня написана еще в сороковом году композитором Анатолием Новиковым. Он и поэт Яков Шведов подготовили «Смуглянку» для ансамбля песни и пляски Киевского особого военного округа. Посвящена она была герою Гражданской войны Григорию Котовскому. Капуста, оказывается, слышал эту песню и знал слова. Подпевал он с тем же унылым лицом, которое ну никак не сочеталось с зажигательной мелодией.

– Ой‑вэй, Вацек, ты или улыбнись, или усы вверх закрути, – покачал головой дядя Ёся. – Даже если твоя фамилия нечаянно Капуста, это таки не значит, что она обязана быть кислой!

Тут я засмеялся, вспомнив анекдот про трусы и крестик, вот прямо один в один получилось! Но Иосиф Самуилович фыркнул, строго глянул на меня и громко спел припев:

– Раскудрявый клён зелёный, лист резной, я влюблённый и смущённый пред тобой. Клён зелёный, да клён кудрявый, да раскудрявый, резной! – потом посмотрел на Капусту и спросил:

– Разве немножко влюбленный имеет такое выражение лица?

Я с трудом сделал серьезное лицо и пропел дальше:

– А смуглянка‑молдаванка отвечала парню в лад: «Партизанский, молдаванский собираем мы отряд. Нынче рано партизаны дом покинули родной, ждет тебя дорога к партизанам в лес густой»…

К припеву подключилась Зинаида Ованесовна, но прежде сказала:

– За молдаванку на сцене я петь буду.

Последний куплет пели уже вместе, я порадовался, что слова и мелодию все знают, хотя песня не была популярной. Её представят большой публике только в сорок четвертом году, именно тогда она начнет «греметь» на фронтах. Даже позабудется, что посвящена она героям Гражданской войны, из‑за эмоционального настроя она станет не просто востребованной, но и своевременной.

– И смуглянка‑молдаванка по тропинке в лес ушла, в том обиду я увидел, что с собой не позвала. О смуглянке‑молдаванке часто думал по ночам… Вдруг свою смуглянку я в отряде повстречал…

Последний припев мы не спели – автобус вдруг повело влево и Зайцев с трудом затормозил.

– Да раз‑йеть‑ти ж твою медь! – выругался Михалыч, спрыгнув с кровати. – Помощничек, чтоб тебя!

Следующие полчаса меняли колесо. Дальше наше везение закончилось. Два раза попали под обстрел мессершмидтов. Приходилось прятаться в лесу, под деревьями. Михалыч успевал уйти под защиту леса, не задели ни разу. Но потом буквально на себе вытаскивали автобус из снега.

Михалыч посадил за руль Зайцева, а сам, вместе с нами, толкал сзади. Зинаида Ованесовна тоже взялась толкать, но Михалыч прогнал её.

– Совсем сдурела баба! – рыкнул он на нашу оперную приму. – Надорвешься, кто тогда петь будет?

Вова, который сначала толкал автобус с нами, спросил:

– А вам обязательно его толкать?

– Не понял вопроса, – проворчал Михалыч с надрывом.

– А я так могу, – и Вова приподнял автобус сзади – не намного, но хватило, чтобы я просунул доску под колесо.

Дальше пошло легче. Скоро мы уже сидели в салоне, потные, грязные, но довольные. Два раза пропустили колонны – вывозили раненых с фронта. Попадалась раскуроченная техника – как немецкая, так и наша.

По мере приближения к фронту нарастал тяжелый, надсадный гул артиллерии.

– Вот она, война, слышите? – произнес Бабушкин. – Линия фронта не устоялась еще. Мы наступаем, но рвано. Немцы могут выскочить в любой момент. Михалыч, ты сейчас внимательней, тут будет проселочная…

Но закончить фразу он не успел. Михалыч закричал:

– Немцы!

Глава 6

Мы все инстинктивно пригнулись, но выстрелов не последовало. Михалыч все так же гнал по дороге, Бабушкин стоял рядом, только стянул шапку с красной звездой и держал в руке «ТТ».

Я поднял голову и посмотрел в окно. Прямо на дороге, метрах в ста от нас, стоял танк со свастиками на боках. Одна гусеница была разорвана, звенья вывернуты наружу. Возле неё возились два танкиста. Чуть поодаль стояла немецкая передвижная мастерская. Прислонившись к боку танка, тут же стояли несколько автоматчиков в серых шинелях и курили.

Нас спасло то, что автобус, подаренный генералом Коневым, был не просто немецким, а штабным. Автоматчики тут же подобрались, перехватили автоматы. Но выстрелов не последовало. От передвижной мастерской к танку бежал пожилой фельдфебель, на ходу вытирая руки ветошью.

Дальше все было быстро. Куплетисты переглянулись, Зайцев вытащил губную гармошку и заиграл. Капуста, открыв возле своего места форточку, громко запел:

– Aufder Heide blüht ein kleines Blümelein

Und das heißt: Erika,

Heiß von hunderttausend kleinen Bienelein

Wird umschwärmt, Erika.

Denn ihr Herz ist voller Süßigkeit,

Zarter Duft entströmt dem Blütenkleid.

Auf der Heide blüht ein kleines Blümelein

Und das heißt: Erika.

Немцы приветственно замахали руками, кто‑то из них свистнул.

– Гони, Михалыч, – прошептал Бабушкин. – Проскочим похоже.

Песня «Эрика» сама по себе совершенно невинная. Слова простые, смысл – тем более: «Ветка вереска на родине моей, имя ей – Эрика. Пчёлки вьются день‑деньской над ней, ведь она – Эрика. В сердце сладость, на душе светло, всё, что грустно, то давно прошло. На лугу моём цветочек есть, он всегда – Эрика!»…

Я растянул меха и подхватил марш.

Фельдфебель не добежал до нас, остановился и, растерянно разведя руками, смотрел вслед нашему автобусу.

Проскочили?..

– In der Heimat wohnt ein kleines Mägdelein

Und das heißt: Erika.

Dieses Mädel ist mein treues Schätzelein

Und mein Glück, Erika.

Wenn das Heidekraut rot‑lila blüht,

Singe ich zum Gruß ihr dieses Lied.

Auf der Heide blüht ein kleines Blümelein

Und das heißt: Erika.

Капуста пел. Иосиф Самуилович, было, взялся ему подпевать, но я покачал головой и приказал:

– Заткнитесь, – но тут же, увидев, как вытянулось лицо старого еврея, пожалел о своей резкости. – Немцы идиш на раз‑два вычисляют. У вас акцент соответствующий, – тихо объяснил ему.

Кто бы мог подумать, что песня о любви спасет нас? В голове крутился русский текст простенькой песенки, которая из‑за бодрого мотива стала маршем гитлеровской армии: «Девушка живёт на родине моей, имя ей– Эрика. Думы все мои о ней, о ней: ведь она– Эрика! Счастье в жизни я уже нашёл – то волос её чудесный шёлк. И душа моя тепла‑светла – в ней всегда Эрика!»…

Эрика… это слово едва не стало последним в нашей жизни. На полной скорости мы вылетели за поворот и тут же грянул выстрел. Автобус качнуло взрывной волной, Михалыч каким‑то чудом повернул влево и затормозил.

– Хенде хох! – услышали мы и переднюю дверь рывком открыл красноармеец.

Он влетел в салон с новеньким ППШ в руках.

Снова танк, на этот раз со звездой на боку, башня стала поворачиваться в нашу сторону, готовясь расстрелять автобус в упор.

– Выходите с поднятыми руками, – скомандовал красноармеец.

– Да свои мы, свои, – сказал я.

– Сейчас разберемся, какие «свои», – и он махнул стволом автомата в сторону двери.

Бабушкин тут же показал ему приказ с печатью и подписью. Он был в шапке со звездой, я даже не успел заметить, когда Степан нахлобучил её обратно.

– Да ты еще и шпион! – закричал автоматчик.

– Там немцы за поворотом, – спокойно сообщил я. – А вы успокойтесь, пожалуйста. Мы не шпионы, мы – агитбригада.

– Сидорчук, что там? – крикнули снаружи.

– Товарищ капитан, шпионов поймали, за наших пытаются себя выдать.

В автобус заскочил капитан, по возрасту ближе к сорока. Он окинул быстрым, острым взглядом нашу команду и вдруг, увидев Вацека, расплылся в улыбке.

– Камрад! – воскликнул он. – Вацек⁈ Не верю своим глазам!

– Время не теряйте, – пробубнил Капуста. – Там немцы за поворотом. Танк у них разулся, пытаются отремонтировать. Людей до взвода, и ремонтная мастерская.

– Понял, – кивнул капитан и, прежде чем выйти, распорядился:

– Сидорчук, ты остаешься здесь. За артистов головой отвечаешь. Проведешь через наших.

Он побежал к танку, махнул рукой и что‑то прокричал. Танк объехал нас, а красноармейцы рассыпались цепью и двинулись в лесу.

– Живьем будут брать, – прокомментировал Сидорчук с завистью в голосе. – А я тут с вами. Так бы медаль дали, или даже орден.

Видимо, мы попали в расположение какой‑то крупной части. В леске стояло несколько танков, на поляне, на утоптанном снегу, дымила полевая кухня. К ней подтягивались бойцы.

– Давай к штабу рули, – показывал дорогу Сидорчук. – Вон туда, левее, левее.

Мы, наконец, остановились. Я оглянулся на своих. Вова с любопытством смотрел в окно. Зинаида Ованесовна сидела бледная, прижав руки к груди. Зайцев, чья находчивость спасла нам жизнь, что‑то тихо говорил Капусте, обильно жестикулируя. Капуста молча кивал, соглашаясь с ним.

Наш сопровождающий открыл дверь, но спрыгнуть на снег не успел – Бабушкин ухватил его за рукав.

– Ты куда нас ведешь? – строго спросил он.

– К командиру батальона. Он дальше распорядится, куда вас определить и что вообще с вами делать.

В землянку, которую занимал командир батальона, мы пошли вдвоем – я и Бабушкин. Комбат был молод. Видно, недавно назначили. Он быстро прочел приказ, который подал ему Степан и, вернув бумагу назад, уточнил:

– Вы с нашими разведчиками столкнулись?

– Не только с разведчиками, мы и с фрицами столкнулись, практически в тылу у вас, – ответил Бабушкин.

– Но вас же потом боевое охранение остановило? Остановило. И про немцев мы в курсе. Сейчас там зачистят, – немного виновато, будто оправдываясь, сказал он.

Затрезвонил телефон и связист крикнул:

– Товарищ комбат, вас из штаба армии!

Комбат взял у него трубку.

– Так точно! Встретили. Все живы. Утром к вам сопровожу, – четко отвечал он и, уже в самом конце разговора попросил:

– Может моим ребятам концерт дадут?.. Понял, – и расцвел:

– Спасибо!

Комбат повернулся к нам и сообщил:

– Сейчас мы вас накормим, вы как раз к ужину подоспели, а потом споете для моих бойцов? Хоть пару песен?

Пока шли на поляну с походной кухней, я внимательно смотрел по сторонам. Батальон, как я понял, был запасным. Скоро должно было подойти пополнение, а пока здесь были собраны люди из разных частей, сюда же прибились тыловые части – «чернорабочие войны», как их иногда называли.

– Здесь у нас не лётчики, не разведчики, – рассказывал комбат. – Хотя танковая рота стоит рядом, – он кивнул в сторону Т‑34. – И разведрота соседствует – вон в том лесочке у них землянки. А так‑то меня недавно поставили запасным батальоном командовать, после легкой контузии.

Так, за разговорами, подошли к походной кухне.

– Товарищи, товарищи, пропустите артистов! – громко крикнул Сидорчук.

Бойцы расступились, пропуская нас вперед.

– На здоровье! – улыбнулся повар, накладывая нам кашу вот прямо от души – с горкой.

Самая обычная каша – перловка с тушенкой, но какой же она была вкусной! Адреналин, бурливший в крови во время встречи с немцами, и потом – когда наш, советский танк навел на нас дуло, теперь схлынул. Мы молча ели.

– А хитро вы мимо немцев проскочили, – неожиданная похвала от комбата заставила меня поперхнуться.

– Таки что делать? На войне либо стреляешь первым, либо таки вспоминаешь, что главное оружие – мозги, чтобы им не знать склероза до самой старости, – заметил дядя Ёся, похлопав меня по спине. – Смелость, она, конечно, города берет, но таки хитрость тоже когда отставала?

И он со вздохом уселся на скамью.

Концерт у нас действительно получился коротким. После ужина красноармейцы подтянулись поближе, и я, окинув взглядом зрителей, выводы сделал. Здесь были не конники генерала Белова, не летчики, совсем другие люди – в основном не молодые, много видевшие, много работавшие и очень уставшие.

Я взял аккордеон и заиграл. Иосиф Самуилович сделал большие глаза и как‑то с особой еврейской грустью вздохнул:

– Таки я думаю, Леня не будет против, если мы споем его песню в предпоследний раз…

И он кивнул мне.

– Служили два товарища в нашему полку – пой песню, пой, – начал я. – И часто ссорились эти друзья, пой песню, пой…

– И если один из них говорил «Да», «Нет» – говорил другой, – подхватил дядя Ёся.

– И кто бы подумать мог, друзья, пой песню, пой, – к нам подошли наши куплетисты и очень органично продолжили: – Что был один из них ранен в бою, что жизнь ему спас другой.

– И нынче их вызвал к себе командир, пой песню, пой. «На Запад поедет один из вас, на Дальний Восток другой», – снова я.

Вова настукивал на барабанах что‑то спокойное, простенькое, размеренное. Бойцы слушали молча, кто‑то хмурился, кто‑то улыбался – грустно, как‑то даже ностальгически.

– Друзья улыбнулись: «Ну что ж пустяк», – пой песню, пой, – пропел Иосиф Самуилович.

– «Ты мне надоел, заявил один», – это Зайцев.

– «И ты мне», – сказал другой, – «ответил» ему Вацек.

– Северный ветер кричал «Крепись!», пой песню, пой. Один из них вытер слезу рукавом, ладонью смахнул другой, – закончили мы хором.

Дальше я кивнул Зинаиде Ованесовне и она исполнила «Землянку», потом «Синий платочек». Аплодировали ей от души, долго. Когда бойцы затихли, вперед вышли куплетисты. Запела гармошка в руках Капусты, я поддержал. Зрители заулыбались, кто‑то свистнул. Частушка – на имеет свойство с первых звуков поднимать настроение, даже больше – оживлять! Выражение лиц бойцов менялось, в глазах читалось предвкушение.

– Ты сыграй, моя гармошка, да на полный разворот, как советские гвардейцы взяли фрицев в оборот! – спел Зайцев.

– Сне́ги пали, сне́ги пали – пали, да растаяли. Наши немцев потрепали – отступать заставили! – выйдя из образа «грустного Пьерро», пропел Капуста.

Я подхватил:

– Скоро, скоро снег растает, с гор покатится вода. Крепко бьются наши братья, занимают города!

Кто‑то из бойцов свистел, очень виртуозно. Зинаида, расправив шаль, как в русском танце с косынками, пошла по кругу. Совсем как обычная русская баба где‑нибудь в деревне, она покрикивала вместо припева:

– И‑ух, ух, ух!

К ней подскочил повар, все так же в халате поверх полушубка, и пустился вприсядку. Вова тоже не смог усидеть на месте, он колотил своими огромными ступнями, утаптывая снег. Хотя чечетку на снегу не слышно, но все равно получалось у него очень зажигательно!

– У реки растет береза, зеленеют завитки. У фашистов зубы долги, только лапы коротки! – боец, спевший эту частушку, присел на корточки, сложил руки на груди и, выкидывая коленца, гуськом пошел по кругу.