Текст книги "Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ)"
Автор книги: Юрий Шиляев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 30 страниц)
– С нами живет она в море, недругам нашим на горе, и в суровом бою мы за землю свою недругов сходу клали на воду, баюшки‑баю, – опять я «обгоняю» время – морская колыбельная будет написана только в сорок третьем году. – Ветер несет вдаль облака, с ними летит песнь моряка, где бы, друзья, мы ни были, песен родных не забыли. И в далеком краю я ту песню спою, к мы сумели, так и пропели: «Баюшки‑баю».
На мой взгляд и слова, и песня так себе, средненькая, но на фронте она стала популярной. На фронте любые песни сразу приживались, потому, что другого средства отключиться от войны не было. Разве что письма из дома и «наркомовские» сто граммов?..
– Дяденька, – меня подергал за полу полушубка мальчишка лет семи. – Дяденька, а вы про медвежат песню знаете?
– Знаю, – улыбнулся я.
Раскрыл кофр, достал аккордеон.
Песня про медвежат? Она появится нескоро, но сразу же станет любимой и детьми, и взрослыми. Мне кажется, на постсоветском пространстве нет такого человека, который бы не узнал её с первых звуков.
– Ложкой снег мешая ночь идет большая, – запел я, – что же ты, глупышка, не спишь? Спят твои соседи, белые медведи, спи скорей и ты, малыш. Мы плывем на льдине, как на бригантине, по седым, суровым морям. И всю ночь соседи, звездные медведи, светят дальним кораблям…
Я пел и смотрел на Вову. Он улыбался во сне.
Интересно, что ему снится?
Может быть, звезды?..
Или медведи?
Глава 11
– Давайте, помогу, – Вацек подошел к женщине, которая сидя прямо на полу, укачивала двоих ребятишек.
Она повернула к нему измученное лицо, под глазами черные круги. Совсем молоденькая, лет двадцать с небольшим. Худющая, почти прозрачная. Ребятишки – видимо, погодки, одному около двух, другому то ли есть год, то ли нет.
– Давайте, я покачаю, – предложил Капуста.
Я положил баян, взял на руки второго малыша.
– Правда, вы поспите сами, – успокоил, заметив сомнение в её глазах. – Помочь‑то вам не кому?
– Мужа на фронт забрали. И сразу похоронка пришла. Ещё в сорок первом году, – она всхлипнула. – Младшего даже увидеть не успел. А родни у нас нет. Мать умерла недавно, отец – тоже на фронте.
– Как тебя зовут? – Капуста смотрел на девушку с таким выражением на лице, как будто долго‑долго искал и вот – нашел.
– Таня… – она смутилась. – Татьяна Смирнова.
– Спите, Татьяна Смирнова, – Капуста улыбнулся.
Молодая женщина закрыла глаза и сразу же заснула – тут же, на полу, подложив под щеку руку. Она хмурилась во сне, всхлипывала. Что уж ей снилось после долгой зимы в разрушенном городе? Почему она не смогла выехать в эвакуацию? Не успела?
– Каротки сьнежаньски дзянек, падовжав на бараний скок, – тихо напевал Капуста, укачивая малыша. – Вихура свисча па‑над апусцелым садом.
Я как‑то слышал эту колыбельную. Очень душевная, и мелодия такая, что вся темнота, вся боль с души слетает. В ней о Святом Николае – или деде Морозе, который спешит к ребятишкам с подарками.
Но – не к этим детям.
– Отбой воздушной тревоги, – буднично сообщила дежурная по бомбоубежищу.
Народ начал расходиться, люди потихоньку, с опаской, выходили на улицу. Иосиф Самуилович безуспешно пытался разбудить Вову. Кричать было бесполезно, а на попытку растормошить Вова отреагировал шлепком – примерно таким, каким бы прихлопнул муху. Дяде Ёсе этого хватило – он отлетел где‑то на метр и с трудом удержался на ногах.
– Ой‑вэй, таки я не тем умом, который сверху, думаю, – настройщик хлопнул себя ладонью по лбу и сделал еще заход.
На этот раз он не стал трогать нашего барабанщика, а тихонько попытался забрать у него тамтам. Вова тут же открыл глаза и громыхнул:
– Это мой барабан!
– Твой, Вова, твой, – дядя Ёся показал еще на один, стоявший у его ног. – И этот твой, забирай, пойдем на ночлег устраиваться.
Вацлав передал мне второго ребенка и попытался разбудить их мать. Но Таня Смирнова не реагировала на прикосновение. Он потряс сильнее – ничего. Я передал детей дяде Ёсе и присел рядом с молодой женщиной. Приложил палец к шее – пульса не было.
– ?..
Вацлав смотрел на меня с такой надеждой, что я не смог вымолвить ни слова, просто покачал головой. Лицо Вацека перекосила гримаса горя.
Он поднял женское тело и пошел к выходу. Я повесил на плечо аккордеон, остальное всучил Вове и, взяв одного малыша на руки, пошел следом за ним.
– Каждый раз кто‑нибудь умирает, – так же буднично, как о чем‑то обычном, сказала нам вслед дежурная. – Там лопаты на пожарном щите есть, возьмите, похороните по‑человечески. И лом там же. Только инструмент верните потом на место. Тут, во дворе, уже многих похоронили.
Дядя Ёся с Вовой забрали ребятишек и отправились в штаб, а мы с Капустой копали могилу. Во дворе их было уже штук двадцать, небольшие каменные насыпи. Земля очень тяжелая, и мы кое‑как управились часа за два. Вацлав положил невесомое тело в свежую могилу. После смерти лицо Танюши стало спокойным, на губах застыла улыбка.
– Сьпи, малое! Дзицятка, хутчей засыпай, – пел Вацлав последнюю колыбельную для этой девушки, чьё счастье оборвала война, чью жизнь украла война.
Голос его срывался, слова давались с трудом:
– Хай табе сняца тольки цудовные сны… – почти шептал он.
По его щекам текли слезы.
Я молча смотрел на Вацлава и думал: есть такие люди, которым отказано в личном счастье. Чем уж Бог (или кто там на небе?) руководствуется – не знаю…
Он вытер слёзы с лица, аккратно обложил могилку камнями, стараясь плотнее подгонять их друг к другу.
– Спи, Танюша. Завтра я табличку поставлю. Напишу «Смирнова Татьяна», – и он, подхватив лопаты, вернулся к входу в бомбоубежище. Я шел следом, нес ломик. Смерть никогда не бывает обыденной, даже если человек невольно, как та дежурная, абстрагируется от смерти, привыкнуть к ней нельзя.
Я или стану законченным циником, или уверую. Иначе на войне не выжить. То есть выжить‑то можно, но вот не сломаться – здесь или Вера, или цинизм.
Пока занимались похоронами, наступил комендантский час. Не стали шарахаться по ночному городу, вернули инструмент в бомбоубежище и переночевали там же.
Не знаю, когда уснул Вацлав и спал ли вообще – он сидел у стены и держал в руках сумку с детскими вещами. Потом достал из неё завернутые в ситцевый платочек документы. Вытащил сначала фотографию, на ней – счастливые молодожены, потом похоронку.
Не стал лезть к нему с разговорами, растянулся на старом тюфяке, сунул под голову шапку и заснул. Снилась колыбельная Вацлава, только «Святой Николай» в моем сне был удивительно похож на Льва Захаровича Мехлиса. Он бы ехал на коне, конь ржал, а Мехлис размахивал дубиной. Там же во сне удивился: почему дубина? Уместнее была бы сабля.
Вот уж действительно, сон в руку! Утром, едва вошли в штаб, как услышали ржание – оглушительное и очень правдоподобное. Переглянулись с Капустой.
– Вацек, мне кажется, что это наш «конь»? – я нахмурился.
– Отнюдь, – ответил Вацлав.
Я побежал вперед и даже не удивился, увидев Вову.
Он, очень правдоподобно изображая ездовую лошадь, катал на спине старшего мальчонку. Младший сидел на столе, мусолил пряник, пытаясь накормить им красноармейца.
– Кушнер здесь? – спросил дежурного.
– В кабинете, – он кивнул на дверь приемной.
В кабинет нас не пустили, хотя через дверь было слышно, что Иосиф Самуилович там: крик Мехлиса иногда перемежался с быстрым говорком дяди Ёси.
– Зачем Сталину написал⁈ Ёся, он меня жидом пархатым назвал! – бушевал в кабинете Мехлис.
– А кто ты есть? Жид пархатый и есть. И я жид, – отвечал ему абсолютно невозмутимым голосом Иосиф Самуилович. – Таки если глубоко копать, все люди от Адама произошли.
– Люди от обезьяны произошли! – рявкнул Мехлис.
– Ну таки да, некоторым не повезло, – ответ слышали все в приемной, я видел, как посетители прячут улыбки.
Я понял, о ком они говорят. Что‑то читал об этом в той своей прошлой жизни. Мехлис собирается снимать Толбухина с должности начальника штаба. Наверное, уже отправил Сталину жалобу на него. Или скоро отправит?
Толбухин Федор Иванович – один из немногих военачальников, кто обладает волей к победе, решительностью и знаниями. В Керчи подставят под удар столько людей, что потом, в советское время, будут «скромно замалчивать», не говорить о чудовищной некомпетентности, следствием которой стала гибель сотен тысяч красноармейцев.
А Аджимушкайские катакомбы? Госпиталя уйдут туда. Три дивизии тоже будут искать спасения в катакомбах. Назад выйдет всего лишь человек пятьсот – из нескольких десятков тысяч.
Люди, перед которыми нам сегодня предстоит петь фактически смертники – если не произойдет никакого чуда.
А Толбухину повезло. То, что он был отстранен от участия в Крымской операции, спасет его для дальнейших побед. Войну он закончит маршалом Советского Союза.
Что касается Мехлиса, то оборотной стороной его взрывной резкости, безусловного высокого самомнения была обычная неуверенность и, как я уже понял за пару встреч с ним, внушаемость.
Вот и сейчас в кабинете у Мехлиса стали говорить тихо, слов не разобрать, но говорил в основном Иосиф Самуилович. Мехлис изредка вставлял реплики – в основном односложные.
Хотел бы я знать, о чем они говорят?
Иосиф Самуилович вышел минут через десять.
– Ты подумай над моими словами, – произнес старый еврей на пороге комнаты.
– О, таки уже здесь? – отметил он наше присутствие. – Пойдемте, детей пока в госпитале оставим. У нас три концерта здесь. Первый сегодня. Сейчас надо с проживанием определиться.
Вова прекратил игру, теперь держал годовалого ребенка на руках, тот пытался затолкать ему в рот недоеденный пряник. Вова пробовал – понарошку, закатывал глаза и говорил, что вкусно. Ребенок смеялся.
Трехлетка подошел к Капусте и, посмотрев на него синими‑синими глазенками, спросил:
– А когда мама придет?
– На небе твоя мама, – ответил ему дежурный, и подавился словами, получив от Вацлава такой взгляд, которым убить можно.
– Думай, что ребенку говоришь, – сказал он своим обычным тоном. – Иди ко мне.
Капуста поднял мальчишку на руки, прижал к себе и молча вышел на улицу.
В госпитале нам пообещали, что отправят ребятишек первым же самолетом санитарной авиации.
– Вот, я здесь написал адрес в Москве, свое имя, еще имена. Положил с остальными документами, – он передал завернутые в ситцевый платочек бумаги и фотографии. – Тут еще кое‑какие вещички.
– Да не волнуйтесь вы так, все будет с ними в порядке. Итак, Саша и Сережа Смирновы, – прочла докторша в свидетельствах о рождении. – Сироты? – вопросительно посмотрела на Вацека.
– Сироты… – повторил он. – Нет, это мои дети. В Москве заберу их, – ответил Капуста.
Уже когда устроились в бывшей школе, в одном из классов, я обратил внимание, что Вацек держит в руках фотографию Тани Смирновой – ту, где она с мужем…
Первый концерт давали перед моряками. Темные бушлаты, бескозырки. Сначала «зажгли» дядя Ёся с Вовой. Традиционно: «Морда красная», «Жди меня и я вернусь». Потом мы все вместе спели «На позицию девушка провожала бойца». Снова Вова, плясал чечетку. Мы с Вацеком спели частушки – причем я пел за Зайцева.
– Про бабку Любку и дедочка будем петь? – спросил Вацлав.
Я внимательно посмотрел ему в глаза, там ничего, кроме боли, казалось, не было.
– А ты сможешь? Тут задор нужен, а тебе впору «То не ветер ветку клонит» затянуть, – ответил ему и повернулся к зрителям:
– Друзья! Товарищи! Эта песня написана о моряках‑североморцах, но морская душа – она везде одинакова, она просолена морем, закалена им, – и я заиграл мелодию, которая здесь пока еще была новой.
– Прощайте, скалистые горы, на подвиг Отчизна зовет! Мы вышли в открытое море, в суровый и дальний поход. А волны и стонут, и плачут, и плещут о борт корабля, растаял в далеком тумане Рыбачий, родимая наша земля, – я пел песню без купюр и переделок.
Моряки слушали с такими лицами, будто получили от меня не песню, а подарок.
Было очень холодно, промозгло, ветер пробирал до костей. Чайки, которые обычно орут над головами, сегодня прятались. А люди будто не чувствовали холода.
– Корабль мой упрямо качает крутая морская волна, поднимет и снова бросает в кипящую бездну она. Обратно вернусь я не скоро, но хватит для битвы огня. Я знаю, друзья, что не жить мне без моря, как море мертво без меня…
– Все так, – сказал кто‑то из моряков громко, кто‑то закивал, соглашаясь с этим.
– Нелегкой походкой матросской иду я навстречу врагам, а после победы геройской к скалистым вернусь берегам. Хоть волны и стонут, и плачут, и плещут на борт корабля. Но радостно встретит героев Рыбачий, родимая наша земля, – когда делал повтор последних строчек, мне уже многие подпевали.
Не знаю, может, мне хотелось немного отвлечь Вацлава от его грустных дум? Или, может, просто добавить хоть чуть‑чуть радости этим людям, многие из которых не доживут до лета, а многие не переживут и этот день. Я поставил аккордеон в кофр, взял гитару.
– Шаланды полные кефали в Одессу Костя привозил, – запел я. – И все биндюжники вставали, когда в пивную он входил. Я вам не скажу за всю Одессу, вся Одесса очень велика, но и Молдаванка и Пересыпь уважают Костю‑моряка!
Глаза у людей стали мягче, на суровых лицах появились улыбки. Вообще‑то я рисковал, песня появится очень скоро, в сорок третьем, но махнул рукой: семь бед – один ответ!
Вообще‑то сейчас не принято поддерживать аплодисментами во время концерта, хлопают строго после исполнения каждого номера. Но эта песня так зажигала, что хлопали дружно, буквально повторяя ритм песни.
– Фонтан черемухой покрылся, бульвар Французский был в цвету. «Наш Костя кажется влюбился», – кричали грузчики в порту… Я вам не скажу за всю Одессу, вся Одесса очень велика…
Где сейчас та Одесса? Оккупирована румынами, они присоединили Одессу как румынское губернаторство Транснистрия, что особенно задевало настоящих, истинных одесситов. Но Одессу не захватывали, её просто оставили. Наши войска вышли из города и вывели гражданское население. Не всех – сколько успели…
– Ой‑вэй, подарок старику сделал! – воскликнул дядя Ёся, когда я закончил петь. – Продиктуй мне слова!
– И мне тоже! – крикнул кто‑то из зрителей.
Пока остальные собирали инструменты, я три раза продиктовал «Шаланды» и два раза «Скалистые горы».
До вечера дали еще три концерта – по госпиталям, небольших, по три‑четыре песни. Захотелось спеть что‑то душевное, глядя в лица раненых, совсем юных красноармейцев, почти мальчишек.
– Ах, война, что ты сделала подлая:
Стали тихими наши дворы.
Наши мальчики головы подняли,
Повзрослели они до поры.
На пороге едва замаячили
И ушли за солдатом‑солдат…
До свидания мальчики, мальчики!
Постарайтесь вернуться назад.
Нет, не прячьтесь, вы будьте высокими,
Не жалейте ни пуль, ни гранат.
И себя не щадите и всё‑таки
Постарайтесь вернуться назад!
Ах, война, что ты, подлая, сделала:
Вместо свадеб – разлуки и дым.
Наши девочки платьица белые
Раздарили сестрёнкам своим.
Сапоги. Ну куда от них денешься?
Да зелёные крылья погон.
Вы наплюйте на сплетников, девочки,
Мы сведём с ними счёты потом.
Пусть болтают, что верить вам не во что,
Что идёте войной наугад.
До свидания, девочки, девочки,
Постарайтесь вернуться назад!
Медсестры плакали. Я тоже сморгнул слезу. Гениальная песня великого Окуджавы. Она появится только в конце пятидесятых годов, и будет долго‑долго жить в сердцах советских людей. Почему‑то вдруг вспомнилась другая война – там, в моем времени. И ведь воюют друг с другом люди, выросшие на одних песнях…
Вечером «проводили» мальчишек Тани Смирновой. Вацлав сам устроил их в самолете.
– А ты со мной поедешь? – старший мальчишка вцепился в Вацлава и не хотел его отпускать. – Ты, как мамка, на небо не уйдешь?
Вацлав передал ребенка медсестре. И тоже сунул ей листок с адресом.
– Пожалуйста, напишите мне, куда определят мальчиков?
– Обязательно, – ответила девушка и, устроив детей у себя на коленях, начала их укачивать.
Еще два концерта давали на следующий день, и третьим днем отправились назад, на большую землю.
Я стоял у борта и смотрел на тающую в темноте Керчь.
Что думают в таких случаях? Спасите наши души?..
Я всю свою жизнь слушал песни Владимира Высоцкого, очень любил их. Но вот петь как‑то ни разу не доводилось. Его песни несли на себе какой‑то особый, авторский шарм, над каждой строчкой, над каждой нотой будто парил хриплый, резкий голос автора.
– Спасите наши души, мы бредим от удушья, спасите наши души! Спешите к нам, – тихо пропел я, за что получил ощутимый толчок в спину.
– Сдурел⁈ – прошипел старый моряк. – Мы на море, а ты тут беду кличешь!
– Молчу‑молчу, – уверил его.
Но из головы не мог прогнать эти строки. Потом в мозгах закрутились другие. Так бывает, привяжется куплет и ты его проговариваешь про себя, проговариваешь: «В море ветер, в море буря, в море воют ураганы. В синем море тонут лодки и большие корабли. Корабли на дно уходят, с якорями, с парусами»…
Ночь, черная, беззвездная, казалось, давила сверху. Раненые лежали вдоль борта, я не видел в темноте их лиц, только белые пятна бинтов, слышал тяжелое, с присвистом, дыхание.
И сразу же далекий, нарастающий гул моторов над нами.
– Суки фашистские… – сказал, словно плюнул сквозь зубы старый моряк.
Первый взрыв ударил с левого борта. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли круги. Видимо, первая контузия дает знать.
– Шлюпку! Шлюпку на воду! Раненых! – кричал кто‑то из моряков.
– Инструменты! Инструменты спасайте! – тонкий голос старого еврея потонул в общем гуле.
Скрипка, аккордеон, гитары отправились с ранеными. Туда же едва ли не силой запихнул дядю Ёсю. Первая шлюпка отошла, за ней вторая. Следующий взрыв прозвучал почти сразу. Сейнер начал заваливаться вбок. Осколки со свистом прошили воздух, борта, рубку…
– А я плавать не умею, – услышал за спиной голос.
Обернулся.
За моей спиной стоял Вова с тамтамом в обнимку.
Глава 12
– Скидывай тулуп! – заорал я. – И валенки!
Сам тоже быстро расстегнул ремень, скинул полушубок, обувь. Еще взрыв. Совсем рядом. Фонтан воды обдал тех, кто еще остался на палубе. Сейнер заваливался на бок.
Я не думал. Руки сами схватили конец пенькового линя, я потянул разматывая его. Вовины тамтамы связал быстро, пальцы работали как у матроса с двадцатилетним стажем. Спасибо Валентине, она когда‑то увлекалась макраме и я в шутку помогал вязать ей узелки. Вову обмотал веревкой и покрепче притянул к его груди его любимые барабаны. Нащупал рукой в брюках складной нож, подаренный мне после концерта у кавалеристов. Золингенская сталь все‑таки сила – два взмаха и все, конец линя змейкой волочился за бухтой, которая катилась в сторону крена.
– Прыгайте на хрен! И гребите как можно дальше, – заорал старый моряк, подталкивая нас.
Я обмотал конец веревки вокруг талии, затянул узлом.
Прыгнули. Заметил, что Вова зажмурил глаза.
Мы свалились за борт. Показалось, что попал в кипяток. Ледяная вода обожгла, дыхание перехватило, но я быстро справился с первоначальным шоком и начал грести в сторону от тонущего сейнера.
Пусть какой‑нибудь африканский божок передаст мою благодарность тому, кто сделал эти нелепые барабаны! Вова сначала ушел с головой под воду, утягивая меня, но тут же всплыл. Я изо всех сил тянул нашу «связку» в сторону. Знать бы еще – в какую?..
Это занимает очень много слов, если рассказывать, на самом деле всё уместилось буквально в несколько минут.
Тамтамы, наполненные воздухом, держали нас на воде, как поплавки. Но моих силенок было недостаточно, чтобы «отбуксировать» тяжеловеса‑чечеточника подальше. За спиной раздался звук, похожий одновременно на всхлип и на тяжелый вздох. Волна подхватила нас.
Слава Богу, нет водоворота!
– Вова! – я с трудом повернулся к нему лицом. – Вова, открой глаза!
Реакции – ноль. Да твою ж дивизию, забыл, что он глухой! Шлепнул его по лицу, раз, другой. Если сейчас он не начнет двигаться, то через пять минут смерть от переохлаждения гарантирована.
– Да Вова! – врезал кулаком.
Он открыл наконец глаза. Повезло – нас осветил луч прожектора, буквально на минуту. Самолеты удалялись, звук двигателей становился тише.
– Вова, бей чечетку! – четко, произнес я. – Быстро бей!
Он понял, начал двигать ногами. Я держался рукой за тамтамы, Вова лежал на них грудью. Когда он начал свой танец, выглядел нелепо – на лице «концертная улыбка», а губы уже синеют от холода.
Нам повезло. Нам просто невероятно, нереально повезло!
По воде снова черкнул луч прожектора и остановился на нас. Донесся усиленный мегафоном голос:
– Эй! Вы там живы? Руку поднимите, если слышите.
Я поднял руку, помахал.
Дальше как в тумане. Нас чем‑то зацепили, куда‑то подтянули. Чьё‑то ворчание:
– Мужики, помогите, тяжелый парень…
Звуки волочения. Потом меня рвануло вверх – Вова встал на ноги. Ну слава Богу, живой!
Дальнейшее как в тумане.
Кто‑то стаскивает с меня одежду.
Дальше – растирают спиртом на палубе.
Стакан у губ.
Глоток. Обожгло рот, гортань, легкие. Я просто захлебнулся, закашлялся. Когда смог двигать губами, прохрипел:
– Где Вова?
В ответ засмеялись.
Я посмотрел в ту сторону, куда показали моряки: Вова грелся, лихо отплясывая на палубе чечетку. Его ноги были замотаны какими‑то тряпками, но это не мешало ему отстукивать ритм. Руки его загребали воздух, вскидывались в верх, развороты туловища становились все быстрее и быстрее.
– Мужики, вы ему под руку не попадите – снесет за борт, вас потом будем вылавливать, – поостерегся кто‑то.
Ответом стал дружный смех.
Так‑то я понимал, что люди просто сбрасывают напряжение, поскольку для веселья других причин не было.
Нас подобрал большой санитарный корабль, фактически – плавучий госпиталь. Я попытался встать на ноги, но на мои пятьдесят пять килограммов стакан спирта подействовал, как удар дубины. Я рухнул на палубу, перед глазами мелькали Вовины огромные ступни – какое‑то время. Потом кто‑то сказал совсем рядом:
– Смотри‑ка, мальчонка совсем к спирту не приучен.
Дальше меня куда‑то отнесли, потом почувствовал тепло – укрыли ватным одеялом. Я натянул его на голову, закутался поплотнее и заснул окончательно.
Утром меня растормошила молоденькая медсестра. Я с трудом разлепил глаза, сел и застонал – голова раскалывалась, во рту, как иногда говорил мой тесть, будто кошки нагадили.
– Держи вот, – девушка подала мне большую эмалированную кружку с водой.
Вода с похмелья – амброзия, бальзам. Но учту, что Коля Шестаков явно не имел опыта употребления спиртного.
– Вы оденьтесь, мы тут вот вещичек собрали, – продолжила медсестра. – Уж не обижайтесь, что нашли. Гимнастерку и брюки я у кочегаров просушила, а остальное… Бушлат большеват, наверное, будет.
– Спасибо, – поблагодарил её.
Девушка улыбнулась, протянула руку и погладила меня по волосам.
– Вам бы в баню, соль смыть, – она не торопилась уходить, но кто‑то крикнул:
– Варвара! Иди, может у тебя получится успокоить.
– Кого успокаивать нужно? – спросил её.
– Да дети. Тут мальчонку накормить не можем. Ревет, просит капусту. Мы уж умаялись с ним. Ну нет капусты, только квашеная. А он плюется. А вы одевайтесь быстро, уже почти все на берегу.
Медсестра тут же вскочила и быстро ушла.
Я взял гимнастерку, всю в белых разводах соли, смял её, встряхнул. Оделся быстро. Бушлат был великоват, но сойдет – теплый, главное. Намотал портянки, сунул ноги в кирзовые сапоги. Размера на два больше, но тоже пока выбирать не приходится.
Вова стоял у трапа, уже на берегу. Матросский бушлат был ему маловат, рукава едва доставали ниже локтей, и он мне напомнил сейчас одного мультяшного героя – Папая. У того руки так же торчали из рукавов.
Точно, спирт – не моё. Всякая ерунда в голову лезет. Сейчас главное – найти дядю Ёсю и Вацлава. Боже, пусть они благополучно доберутся до берега! Их шлюпки точно не подобрали. Будь они на борту, Иосиф Самуилович уже бы был возле меня, причем точно отыскал бы мне и одежду по размеру, и обувь. И уж его было бы слышно обязательно, старый настройщик не умел быть незаметным. А Вацлав сейчас был бы рядом с детьми.
Что там медсестра сказала? Ребенок капусту хочет? Вот я тормоз! Обернулся и снова увидел её. Девушка несла на руках малыша, уже знакомого мне по бомбоубежищу. Второй карапуз держался за её полушубок и семенил рядом.
– Давайте мне, – забрал у неё младшего. – Документы у вас? Капуста передавал сверток.
– Так капуста – это не еда? – девушка прыснула. – А мы‑то, мы‑то! С ног сбились, эту капусту отыскивая!
Спустившись с трапа, передал младшего Вове. Старшего мальчика поднял на руки.
– Де капустя? – спросил он.
– Найдем, – пообещал ему.
– Плавда? – он смотрел на меня серьезно.
– Правда, – ответил ему и подумал, что уверенности в этом не чувствую.
Море сейчас казалось мне стихией, абсолютно враждебной человеку. Весь мой опыт в прошлой жизни ограничивался курортом, пляжем с теплым песочком – и все. Да и на корабле я никогда не был, разве что речной трамвайчик – не более. Собственно, и качку‑то плохо переносил.
– Вова, тамтамы где? – спросил четко, убедившись, что Вова смотрит на меня.
– Михалыч забрал, – ответил он.
Хоть одна хорошая новость! Молодец наш водитель, наверняка с ночи дежурил, ждал.
– А сам он где? – задал вопрос, впрочем, не надеясь на внятный ответ, но Вова четко сказал:
– Там шлюпку с ранеными прибило, он поехал за дядей Ёсей.
Ноги вдруг стали слабыми, вздох облегчения вырвался из груди с каким‑то присвистом: живы!..
– Михалыч сказал ждать здесь, никуда не уходить, – сообщил Вова.
Ну и как ждать на морозе, на холодном ветру с детьми?
Быстро зашагал к зданию порта, устроил Вову с ребятишками, строго‑настрого наказал не двигаться с места. Сам вернулся на пристань.
Наш автобус появился минут через сорок.
– Ой‑вэй! Живы! – выскочив из салона, Иосиф Самуилович обнял меня. – Я таки верил, что настоящие люди не тонут в какой‑то водичке!
– Вообще‑то в водичке кое‑что другое не тонет, – проворчал Михалыч. – Давай в автобус.
– Михалыч, сейчас туда, – показал рукой на здание порта. – Вову забрать.
Уже через полчаса мы выехали из Тамани. В салоне было натоплено так, что я, наконец‑то согрелся. Ребятишки, накормленные и умытые, засыпали на нижней кровати. Вацлав, сидя напротив, тихо пел им колыбельную. Вова улегся на верхнем ярусе и сразу же засопел. Я его понимаю, ночка выдалась еще та. Мы с Иосифом Самуиловичем сидели возле кабины и тихо разговаривали. Михалыч иногда вставлял слово в нашу беседу.
Дядя Ёся рассказывал, очень ярко, образно, как эту ночь пережили они с Вацлавом.
– Таки ваш покорный слуга за ночь имел несчастье раз десять проститься с родной Одессой! Ой‑вэй, Ёся, думал я, не гулять тебе по Дерибасовской, не есть биточки из тюлечки, которые готовит тетя Софа, чтоб ей быть всегда радостной у плиты! Но главное – инструменты! Инструменты целы! – и он погладил свою скрипку.
– Как вы сами целы остались, – подал голос Михалыч. – Вас же чудом не унесло в открытое море, а там все, пиши пропало. Повезло, что бомбежка началась, когда уже вошли в Таманский залив. Я вообще удивляюсь нашему везению, так‑то по уму уже раз десять погибнуть могли – и утонуть, и замерзнуть. Моя бабка, земля ей пухом, говорила, что когда рядом заговоренный – ничего не надо бояться. Его удачи на всех, кто рядом, хватает.
– И кто, таки смею спросить, у нас имеет счастье иметь блат у Бога? – дядя Ёся хитро усмехнулся и посмотрел на меня с вопросом.
– Думаю, что Вова, – ответил ему вот нисколько не кривя душой.
– Это да, – Михалыч у себя в кабине хохотнул. – Бог дураков любит.
– Ой‑вэй, наш большой мальчик блаженный, он не дурак, – тут же вступился за Вову Иосиф Самуилович.
– Так я же не в плохом смысле, – поспешил оправдаться Михалыч. – Просто на Руси с древности деревня без дурочка или дурочки – ну или блаженного – не стоит. Почему так – не знаю. Но когда в деревне есть человек не от мира сего, тогда все в порядке. Или, как говорила моя бабка, удачи на всех кто рядом, хватает. А вот кто обидит такого человека, тому не видать на этом свете счастья. Да и на том спросят вдвойне…
Разговор затих как‑то сам собой. Каждый думал о своем. Я думал о блаженных. Странно, но почему‑то дураками считают тех, у кого нет ни одной грязной мысли. Кто живет даже не одним днем – одним моментом. Люди, которые не боятся будущего, не плачут о прошлом, не копят на черный день, потому что у них все дни светлые, в общественном сознании – дураки. А они искренне не понимают. Зачем надо копить деньги, иметь много вещей, страдать от потери материального имущества. День прошел – и ладно, и хорошо… В моей прошлой жизни инфоцыгане из каждого чайника вещают о гармонии с Вселенной, проводят тренинги, причем за хорошие деньги, а на самом деле все просто – любить надо, не осознавая эту любовь умом. Пусть даже тебя и назовут дураком…
– Дядь Ёсь, а ты любил кого‑нибудь? Почему не женат, почему нет детей? – спросил настройщика. – Ты же рассказывал про арфистку, почему она не ответила на твои чувства?
– Ой‑вэй, таки она не знала, на что отвечать, – Иосиф Самуилович вздохнул. – Разве я мог подойти с грубыми словами к женщине, чьи руки порхают по струнам, как бабочки, чьи пальцы делают таки самю божественную музыку? Зачем ей какой‑то плюгавенький настройщик роялей и других инструментов, чтобы им не знать фальшивых нот?
– Так вы что, ей так ничего и не сказали? – вот тут я удивился, и сильно: при всей пронырливости и даже некоторой наглости старого еврея такого трепетного отношения к объекту любви и такой стеснительности я не ожидал.
– Сначала я просто любовался издалека. А потом она вышла замуж и ушла из консерватории. Но иногда мне снится, как она играет на арфе, – сказал он с таким счастьем, с таким смиренным благоговением, что я подумал: «И кто же у нас блаженный? Уж не дядя Ёся ли?»…
– А что потом было? Вы с ней виделись? – Михалыч даже высунулся из кабины.
– Ты на дорогу смотри, – проворчал дядя Ёся. – А что было? Больше я её не видел. Уже четверть века прошло.
– А на кого она тебя променяла? – не унимался водитель. – За кого замуж вышла?
– Таки эти сведения я не искал. Зачем? Главное – она счастлива с кем‑то, кто лучше меня, – с совершенной убежденностью ответил Иосиф Самуилович. – Я даже не знаю, какая у неё фамилия сейчас. Для меня она навсегда останется Амалией Аксеновой.
– Странный ты, Ёся, я б с любым соперником пободался за свою бабу! – воскликнул Михалыч.
– Был таки соответствующий опыт, что выросло то, чем можно бодаться? – ехидно заметил старый еврей. – Или просто кальция в организме много?
– Да иди ты в баню, – рассердился Михалыч. – Вот как только забуду, почему я тебя едва переношу, так ты сразу напомнишь.
До Москвы добирались неделю. Так бы все ничего, но с нами ехали дети. Старший был серьезен не по возрасту. Саша все время повторял:
