Текст книги "Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ)"
Автор книги: Юрий Шиляев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 30 страниц)
Глава 19
После ужина я набросал слова еще одной песни. Не помню, когда она была написана точно, то ли в сорок втором году, то ли в сорок четвертом, но даже не стал заморачиваться этим вопросом. Её исполнял Утесов, и не удивлюсь, если он уже репетирует.
– Иосиф Самуилович, тут песня для вас, – я передал листок дяде Ёсе. – Доставайте свои волшебные нотные тетради.
Напел ему мелодию, Иосиф Самуилович быстро записал ноты.
– Я где-то это уже слышал, кажется, Лазарь Ёсифович ее готовится хорошо спеть.
– Лазарь Ёсифович? – не понял я.
– Да, Вайсбейн. Он в том же коммерческом училище в Одессе учился. Какие люди оттуда выходят, какие люди! – он воздел руки к потолку, будто к самому Богу. – Я всего на шесть лет его старше, и когда он начал учиться, я уже начал настраивать скрипки. Но вот я свою фамилию Кушнер не стал менять, а Леня поменял, и таки хорошо поднялся, скажу тебе.
– Вы сейчас про Утесова говорите? – догадался я.
– Таки, а что удивляться? Наша небольшая Одесса – кузница больших талантов, – сообщил мне еврей, в голосе звучала гордость за родной город. – Хорошая песня… – он промурлыкал себе под нос мелодию куплета. – В этом есть что-то настоящее, – кивнул он. – Но почему я? Голос у меня не ахти какой.
– Как раз ваш голос и подойдет, зря переживаете, – успокоил его. – И потом, если ее спою я, то у слушателей случится когнитивный диссонанс. Образ не тот у меня, зеленый слишком. Это как если бы наша Зинаида Ованесовна партию Джульетты исполнила. Споет она, без сомнения, великолепно, но вот представить ее пятнадцатилетней девушкой у публики не получится. Так же и здесь. Я думаю, эту песню должен петь взрослый мужик, желательно прокуренным голосом.
– Ой-вэй! Даже для такой хорошей песни я не стану брать в рот эту гадость! – воскликнул Иосиф Самуилович, всплеснув руками. – Хватит, что у нас Михалыч таки дымит, как все трубы завода «Серп и молот» одновременно. Может, ему предложить спеть? – и он хитро посмотрел на меня.
– Думаю, что спеть он сможет только одну песню – про его новый автобус, – я рассмеялся.
– Тихо, люди уже спят, – дядя Ёся кивнул в сторону кроватей. – Пойдем на кухню, там можно тихонько отрепетировать.
Я взял аккордеон, дядя Ёся сгреб со стола ноты и мы тихонько вышли, притворив за собой двери. На кухне я заиграл на аккордеоне, Иосиф Самуилович спел, хмыкнул, спел еще раз – уже без музыки.
На кухню заглянул кто-то из жильцов общежития, в исподней рубахе и галифе, ноги были обуты в мягкие бурки.
– Мне показалось, что Утесов поет, – сказал он, подозрительно посмотрев на дядю Ёсю.
– Вам неправильно показалось, молодой человек, – ответил ему Иосиф Самуилович. – Если мы громко репетируем, то будем потише, чтобы не мешать спать.
Хмурый человек бросил еще один подозрительный взгляд, но не стал больше ни о чем спрашивать, ушел.
Иосиф Самуилович кивнул мне, я тихонько наиграл мелодию, он спел песню еще раз, удовлетворенно хмыкнул и заметил:
– Ты прав, эти бурные страсти не для таких нежных юношей, как ты, – он свернул нотный лист трубочкой и постучал им по ладони левой руки. – Таки твой сценический образ предполагает петь «Взвейтесь кострами синие ночи», желательно с горном в руках или барабаном на пузе. Хотя нет – барабан таки лучше убрать.
– Почему? – удивился я.
– Вова плакать будет, придется ему отдать, – и дядя Ёся скорчил такую уморительную рожицу, передразнив нашего любителя барабанов, что я невольно расхохотался. – Коля, если еще что-то есть в том запасном шкафу памяти, который находится в твоей голове, таки открывай и доставай. Сейчас сразу запишем.
Я задумался… И вдруг вспомнил еще одну песню, написанную в две тысячи девятнадцатом году. Я ее исполнял как-то на концерте в нашем клубе, уже будучи на пенсии – просто попросили выступить.
Начал напевать, но дверь в кухню отворилась и, слегка нагнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку, вошел Вова.
– Я пить хочу, – сообщил он нам.
Прошел к бачку с водой, открыл крышку и зачерпнул полный ковшик. Дядя Ёся посмотрел на Вову, потом на меня и выдал:
– Скрипка слишком изящна для такой бодрой мелодии. Эту песню надо исполнять хором, под гармошку, баяны, а в нашем случае под аккордеон. Ни очень к месту будут барабаны.
– Барабаны⁈ – тут же возбудился Вова, разобрав по движению губ знакомое слово. – Я сейчас принесу!
– Ой-вэй, Вова, иди спать, – покачал головой Иосиф Самуилович. – Все порядочные люди уже спят. Если мы сейчас начнем барабанить, то эти порядочные люди сразу забудут о том, что они таки порядочные и вспомнят все плохие слова, которые они когда-нибудь слышали. И я нисколько даже не сомневаюсь, что они скажут все эти слова по нашему адресу. Завтра в автобусе, пока будем ехать, отрепетируем.
Вова пробурчал что-то, зевнул и ушел.
– Ты тоже иди, Коля, – дядя Ёся расправил перед собой ноты, – я посижу еще немного, запишу.
Я не стал спорить, продел руку сквозь ремень аккордеона и тоже вышел из кухни. Улегся в кровать, натянул ватное одеяло до самых глаз, но заснуть получилось не сразу. Завтра едем в родной город настоящего Коли Шестакова…
Получится ли у меня кого-то узнать? Да и остался кто-то из тех, с кем был знаком Коля, в живых? И сам город… Я в своей прошлой жизни часто бывал в Нарофоминске, там жили родители моей Валентины. Тесть в это время на фронте, а вот мать в городе, она пережила немецкую оккупацию. Она рассказывала, что успела уехать в Москву буквально в последний момент, и вернулась весной. Моя жена родилась уже после войны, в пятьдесят шестом году…
С такими мыслями, наконец. Задремал. Сквозь сон слышал, как в комнату вернулся дядя Ёся, что-то уронил, потом шарил рукой по полу, видимо, собирая рассыпавшиеся ноты. Укладывался он долго, потом под ним скрипела панцирная сетка кровати, но скоро он заснул, тихо похрапывая.
Впервые за все время что я провел здесь, в сорок первом году, мне приснился сон.
Снилась бабушка Коли Шестакова, её лицо было размытым, сквозь него проступали черты моей покойной матери. Потом вдруг увидел Валентину – в шинели и со снайперской винтовкой за плечами. Во сне я почему-то называл свою супругу, оставшуюся в другом времени, Тамарой…
Утром, наскоро позавтракав, я пошел в Главполитуправление. Иосиф Самуилович догнал меня, когда я был уже на улице Фрунзе.
– Дядя Ёся, а вы тут как? – удивился, увидев его.
– Неужели я оставлю тебя одного перед этими акулами, которые кушают малолетних неопытных юношей и ни разу не подавились? Таки хорошие песни они тоже кушают, запрещая все, что им непонятно, – Иосиф Самуилович вздохнул. – Вот всю жизнь удивляюсь некоторым категориям людей, – философски заметил он. – Если тебе непонятно, таки разве трудно сообразить, что это ты сам дурак? Нет же, это песня плохая, или книга, или картина. В старые времена люди честнее были, они просто жгли культуру на кострах. А сейчас что делают? Сейчас вытаскивают из себя все дерьмо, что отложилось в душе и сердце, и с умным видом льют его на творца. Что за времена… – в голосе старого еврея звучала такая горечь, такое разочарование жизнью, что я невольно вздохнул вместе с ним – в унисон.
И подумал, что действительно язык у дяди Ёси без костей, и как он еще с такими высказываниями вообще на свободе? Любой донос – и примут меры. Люди куда серьезнее него пострадали от репрессий.
Совещание Главреперткома в том же здании, где располагалось Политуправление. Мы сначала зашли к Корзунову.
– Отлично, – сказал он и, посмотрев на меня, вдруг нахмурился:
– У меня такое чувство, что я сейчас ягненка к волкам поведу. Коля, ты бриться уже начал или еще нет?
Я машинально потер подбородок, на котором росли жидкие волоски. Назвать их бородой язык бы не повернулся, да и не заметно было – белые, редкие.
В кабинете Главреперткома нас уже ждали. Стол буквой «Т», портреты на стенах, стеллажи с документами вдоль стен – обычный чиновничий кабинет. Увидев нас, со своего места тут же встала дама в коричневом, которая доставала меня в общежитии.
– Ну наконец-то соизволили появиться, – заметила она едким, как уксус, голосом. – из-за ваших выходок пришлось побеспокоить начальника, потому что решить вопрос и принять меры без Ивана Алексеевича Бурмистенко мы не правомерны.
Бурмистренко, начальник Главреперткома, сидел за главным столом. У него была внешность киношного молодого активиста, из тех, что организовывали первые колхозы. И вместо строгого пиджака, белой рубашки и галстука ему больше бы подошла ситцевая рубаха и фуражка. Убрать из этого кабинета куда-нибудь на поле зрелой пшеницы, а там хоть фильм снимай.
– Как я уже устал от этих склок, – начал он вместо приветствия. – Война идет, вы работаете всего неделю, а на вас уже жалобы поступают. Причем в письменном виде.
Он поднял исписанный лист бумаги, потряс им и бросил обратно на стол.
Корзунов ответил сразу же:
– И вам всем здравствуйте, – сказал он.
Прошел к столу, со стуком отодвинул стул, сел.
– Присаживайтесь, – пригласил он нас и тут же посмотрел на Ивана Алексеевича, спросив его:
– Так в чем суть доноса?
– Ну зачем вы так грубо? – поморщился Бурмистенко. – Не доноса, а сигнала о нарушении. Здесь неравнодушный человек сказал, что вы вчера вечером пели чужую песню. И не чью-нибудь, а самого Леонида Осиповича Утесова!
– Вы таки арестовываете всех, кто на улицах поет песни нашего дорогого Лёни? Вот иду я, предположим на минуточку, по улице Горького и пою: «Легко на сердце от песни веселой» – и в этом случае нарушаю? – дядя Ёся обвел членов комиссии таким невинным взглядом, что тетка в коричневом не выдержала и возмутилась:
– Если вы поете как простой гражданин, то да, имеете право петь без разрешения Главреперткома. Но если вы поете как член агитбригады, то без разрешения нельзя! Так ведь, товарищ Бурмистенко?
Начальник потер рукой глаза и ничего не ответил.
– Я не могу понять сути ваших претензий, – Корзунов начинал злиться. – Бригада только что вернулась из Калинина, с благодарностью от командующего фронта генерала Конева. С большим успехом выступили перед бойцами Красной Армии и жителями города. В чем сложности?
– В словах песен, которые они исполняют, – снова оживилась коричневая чиновница. – Вот например: «Я уезжаю воевать за всю Отчизну и за Русь», – зачитала она. – Объясните, почему здесь вы упоминаете только РСФСР? А остальные республики не нуждаются в защите? Почему в ваших песнях не отражена вся многонациональность Советского Союза?
– Как это не отражена? А песня «Парень хороший, как тебя зовут?», – тут же парировал Иосиф Самуилович.
Дама в коричневом костюме открыла рот, чтобы возразить, но не успела. Дверь распахнулась и широко шагая, в кабинет буквально ворвался Леонид Утесов.
– Здравствуйте! – воскликнул он и, увидев Иосифа Самуиловича, который поднялся ему на встречу, рассмеялся: – И ты, старый плут с Привоза, тут. Что, снимают скальп за музыку? Или скрипку неправильно настроил товарищу начальнику Главреперткома?
– Да вот понимаешь, мы тут хотим песню исполнить, а нам говорят, что нельзя, потому что ты свои музыкальную руку на нее наложил, таки прямо всю пятерню, – сообщил дядя Ёся с некоторой обидой в голосе.
– Да ты что? – удивился Утесов. – Из-за такой ерунды вы меня сюда выдернули перед самым концертом? Да пусть поют все и все, что нравится, – он повернулся к Иосифу Самуиловичу и спросил:
– Мехлиса давно видел?
– Таки да, – ответил Иосиф Самуилович. – Неделю назад он приезжал в Москву.
– Увидишь – передавай привет, – Утесов пожал руку нашему настройщику.
– Ну все, все, – всплеснула ладонями тетка в коричневом. – Леонид Осипович, мы поняли вашу позицию.
– А у нас позиция одна: бей врага всем, чем можно. Мы, артисты, бьем словом и музыкой, – ответил ей Утесов, подмигнул дяде Ёсе и так же стремительно покинул кабинет.
– И все-таки мне хочется услышать, что скажет командир фронтовой агитбригады «Огонек», – начальник Главреперткома посмотрел на меня с некоторой неприязнью в глазах. – Николай Петрович, как вы объясните то, что игнорируете значение остальных советских республик в ваших песнях?
Я встал, посмотрел на него. Наверное, у меня был взгляд человека, прожившего долгую жизнь и таких, как он – молодых, да ранних – повидавшего на своем веку много. Бурмистенко не выдержал, отвел глаза, смущенно кашлянул.
– Республики нужны? Хорошо, – ответил ему и напел:
– Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки Великая Русь да здравствует созданный волей народов единый, могучий Советский Союз!
Чиновница едва не задохнулась от возмущения.
– Да как вы смеете⁈ – она сорвалась на крик. – Вы поете эти стихи на мотив гимна партии большевиков! Это возмутительно!
– Вы можете спеть эти слова на любой мотив, – ответил ей, усаживаясь обратно на стул, – хоть на мотив частушки.
– Так, подведем итоги, – Бурмистенко снова взял лист с доносом. – Я вас не тороплю, работайте, работайте, – «заездил» начальник Главреперткома. Будет свободное время, постарайтесь подавать свой репертуар в Главрепертком, непосредственно на Чистопрудный бульвар шесть, чтобы мы из-за вас не устраивали выездных совещаний. Не согласовывать, ни в коем случае, – его голос, когда он говорил это, просто сочился елеем, – просто нам очень интересно ознакомиться с вашим творчеством. Оно у вас очень незаурядное, я так вижу. Ну в остальном нам все понятно, вопрос снят. А для более тесного взаимодействия с Главреперткомом и, – тут он посмотрел на Корзунова, – Главполитуправлением, мы прикомандируем к агитбригаде нашего специалиста. Он вам будет помогать, вы ему, думаю, сработаетесь. Капитолина Васильевна, подберите кандидатуру.
– Уже подобрала, – скороговоркой ответила чиновница.
– Ну все, на ваше усмотрение, – и Бурмистенко уткнулся в бумаги.
Он был бледен, щека дергалась, я видел, что начальник едва сдерживает гнев.
Мы вышли, и не успели закрыть дверь, как услышали громкий ор:
– Ты совсем охренела? Дур-ра!!! Ты куда лезешь? За ними такие люди стоят! Сам генерал Конев благодарность прислал. И сам Мехлис лично с ними знаком! А Утесов – любимец Сталина⁈ Ты что, хочешь, чтобы нас отправили в Магадан? Проверять репертуар магаданских театров⁈
Дядя Ёся, стоя у неплотно прикрытой двери, ехидно улыбнулся, потер ладони и задумчиво, как бы в сторону, заметил:
– А что, Магадан – таки очень высококультурное место…
И, насвистывая, направился к лестнице.
Корзунов только головой покачал. Я уже хотел проститься с ним, но Виктор Иванович придержал меня за локоть.
– Вот что, Коля… – начал он и умолк, видимо, пытаясь сформулировать мысль.
– Держи язык за зубами, при новом человеке не ляпни лишнего, имей в виду, что каждое слово пойдет доносом в Главрепертком… Вы об этом хотели предупредить? – помог Корзунову справиться с щекотливым вопросом.
– Молодец, парень, зришь в корень, – он усмехнулся. – Не знаю, кого к вам назначат, к сожалению на выбор кандидатуры в этом случае повлиять никак не могу. И вот что еще… – он снова умолк на минуту, – ты мне ту песню, которую на мотив гимна пел, запиши, пожалуйста, полностью? Оставишь у меня в приемной, чтобы лишние люди раньше времени не читали.
Он быстро прошел в приемную, потом в кабинет и тут же зазвонил телефон. Я услышал, как он ответил:
– Корзунов на проводе.
Я быстро записал текст будущего гимна Советского Союза, и протянул лист бумаги секретарю, подумав: «Прости меня, Эль-Регистан, я не специально».
Вообще-то авторов текста было двое – Михалков тоже принимал участие, и потом как-то незаметно оттер в сторону Эль-Регистана, или – Габриэля Урекляна, согласно настоящей фамилии военного журналиста. Вспомнил, как когда-то читал довольно мерзкие воспоминания Михалкова о том, как писался гимн Советского Союза и меня передернуло. Все-таки талант и носитель таланта – порой диаметрально расположенные на этической шкале вещи.
Дядя Ёся ждал меня возле крыльца, подпрыгивая и постукивая ногой об ногу, чтобы согреться.
– Наконец-то! После Одессы Московская зима таки совсем не курорт, – попенял он. – Я от дежурного позвонил в общежитие. Наши уже собрались, Михалыч их забрал, едут за нами. Подхватят с минуты на минуту, – сообщил он и запрыгал дальше, пытаясь согреться.
Автобус подъехал через пять минут. Я хмыкнул: то ли Михалыч всю ночь полировал его? «Опель Блиц» буквально сверкал на зимнем тусклом солнце.
Иосиф Самуилович первым влетел в автобус и сразу к печке. Я уже хотел поставить ногу на ступеньку, как меня бесцеремонно оттолкнул человек в светлом военном полушубке с вещмешком за плечами.
– Что за дела, товарищ? – возмутился я.
– Ты, малец, что столбом встал, давай, грузись и покажи мне, кто у вас старший.
Я прищурился, посмотрел на него с неприязнью и подумал: «Вот ведь жаба коричневая, подложила свинью!»
Чиновница в коричневом костюме прикомандировала к нам единственного человека, которого я бы не хотел видеть рядом никогда.
Глава 20
В той жизни, которую я уже один раз прожил, мой покойный тесть – бывший военный – частенько говорил мне: «Командуют не громкостью голоса, командуют тоном». И фразу «Командный тон» я усвоил хорошо, при случае пользовался, когда надо было приструнить расшалившихся подростков на концерте в сельском клубе или призвать к порядку готовых подраться после игры на похоронах поднабравшихся музыкантов небольшого духового оркестра. Работало без сбоев.
Сейчас, когда я вошел в автобус, наглец уже бросил свой вещмешок на одно из сидений и пытался обнять Зою за плечи.
– Не ожидал такую лапулю здесь увидеть! – воскликнул он, глядя на девушку сальными глазами. – Нам надо познакомиться поближе, очень близко, – и он попытался поцеловать нашу гимнастку.
Звук Зоиной пощечины совпал с моим окриком:
– Отставить!
Он прижал руку к щеке, зло глянул на Зою и прошипел:
– Ты об этом пожалеешь…
Я подошел вплотную к нему, остановился и скомандовал:
– А ну встать!
Тот машинально выполнил команду, но быстро опомнился и тут же расслабился.
– Да ты кто такой, щегол, чтобы мне указывать? – смерив меня презрительным взглядом, развязно произнес новенький.
– Я – командир агитбригады Огонек, – отчеканил в ответ. – Представьтесь по форме.
Он смутился, но выполнил приказ.
– Юрий Нагибин, студент третьего курса ВГИКа. Вам расшифровать, что это означает? – и он с издевкой улыбнулся.
– Да уж разберемся сами, и студент, так понимаю, бывший? – я смотрел на него в упор, не отводя взгляда.
– Ну отчего же? После войны закончу. А сейчас я инструктор седьмого отдела Главного политуправления РККА. Направлен к вам, чтобы проинспектировать работу, – и с вызовом посмотрел на меня.
– В вашу инспекцию не входит близкое знакомство с нашими женщинами, – сразу предупредил его.
– На товарищеские отношения я имею право? – тут же возмутился Нагибин.
– Таки товарищеские отношения не начинают как злейшие враги, – вставил свое слово дядя Ёся. – Вот есть свободное место, занимайте, располагайтесь и инспектируйте на здоровье себе и для спокойствия нам всю дорогу.
– И чтобы без таких вот выходок, нечего девчонку лапать, – услышал я голос Михалыча.
Оглянулся. Тот стоял в проходе, в расслабленной позе борца полутяжелого веса и в одной руке держал тяжелый гаечный ключ.
Инспектор, навязанный коричневой жабой, попятился и уперся спиной в стоящего в проходе Вову – в Вовин живот. Вова добродушно улыбнулся, положил ему на плечо ладонь, больше похожую на ковш экскаватора и радостно сказал:
– Я – Вова.
Ноги перестали держать нашего политически правильного инспектора, он почти рухнул на ближайшее сиденье и залепетал:
– Ну что вы так сразу все на меня, товарищи, я же с лучшими побуждениями, я же от всего сердца, от всей души. Нам вместе работать и жить тут, надо как-то сразу притираться, налаживать связи…
– Таки да, притираться надо, это вы в кои веки заметили правильно, – Иосиф Самуилович прошел к своему месту, сел на сиденье и, оглянувшись на Нагибина, добавил:
– Но связи хамством не укрепляются таки. Особенно, с теми людьми, у которых все нужные связи давно налажены.
И все, новенький притих.
– Михалыч, поехали, – попросил я водителя. – Из графика выбьемся.
Я прошел в отсек с кроватями и тут же вернулся обратно в салон. Присел рядом с Иосифом Самуиловичем и тихо спросил:
– Что случилось? Почему нет Зинаиды Ованесовны?
– Я с утра договорился, её на обследование положили. Она ругалась сильно, но я таки умею быть убедительным. Сказал, что война идет, и ей будет неудобно умереть на фронте от скачка давления, а не геройски от пули, – сообщил мне дядя Ёся.
– Умеешь ты убеждать женщин, – я хмыкнул. – И она согласилась?
– А куда ей деваться? – Иосиф Самуилович пожал плечами. – Я сказал, что если она умрет от давления или потому, что почки откажут, то мы все равно будем искать её Ашотика, и найдем. Он нас спросит: «А где таки моя мама?» – и что мы ему на это ответим?
В наш разговор влез Нагибин:
– Это вы, я так понимаю, сценку для концерта репетируете? Браво, браво! У вас есть талант. Я, знаете ли, завзятый театрал. Ни одной премьеры не пропускал, и в Большом, и во МХАТе, и в Вахтанговском театре…
– Давай сразу расставим точки над «И». Вы – Юрий Маркович Нагибин, спортсмен, человек здоровый физически. Но почему-то вас в военкомате не взяли в Красную армию по причине слабого здоровья…
– У меня мерцательная аритмия, – тут же вставил Нагибин.
– Попрошу не перебивать меня, – сказал холодно, в голосе зазвучала сталь. – Дальше вы, благодаря протекции своего тестя, и не только, устраиваетесь в Главполитуправление.
– Это гнусные слухи, – возразил Нагибин, но глазки его забегали. – Не знаю, кто вам подбрасывает такую информацию, но это гнусная ложь. Я писатель, я член Союза советских писателей!
– Таки не надо тогда делать всем нервы и вести себя как просто член, – едко усмехнувшись, ответил ему Иосиф Самуилович.
– Вы сюда посланы инспектировать деятельность нашей агитбригады. Как я понимаю, с подачи некоего высокопоставленного лица. И как я понимаю, это «лицо» не сообщило вам, что мы даем концерты на линии фронта? – я, сидя в полоборота, смотрел в лицо Нагибина.
В его глазах появилось загнанное выражение, рот приоткрылся, брови приподнялись.
– Как на линии фронта? – проблеял он. – Мне сказали. Что вы ездите по тыловым районам…
– Мы едем в Наро-Фоминск, где еще продолжаются бои. Стреляют, знаете ли. Недавно немцы контратаковали. Дорогу перерезали. Может, пока не поздно, сойдете с автобуса? – предложил ему вполне нормальный выход из неприятной для всех ситуации. – Можете даже на нас свалить вину, мол, не дождались, уехали без вас. Хотя, что я предлагаю, вы и так свалите.
Нагибин крепко задумался. Казалось, что даже слышно, как скрипят шестеренки в его голове.
– Нет, знаете ли, двум смертям не бывать, а одной не миновать! Я еду с вами!
– Таки новый мальчик не только немножко мудак, он таки еще и немножко позер? – заметил дядя Ёся. – А сказать, что с командировочным удостоверением тебя примет первый же патруль и проводит в комендатуру для выяснения обстоятельств, это слишком для тебя сложно?
Нагибин сник. Иосиф Самуилович повернулся к окну и закрыл глаза. Я пересел на свободное сиденье, подальше от нового члена нашей агитбригады.
Юрий Нагибин до перестройки был частой причиной споров с моим тестем. Тесть не понимал, почему мне не нравятся рассказы и повести этого писателя.
– Есть в его текста какая-то скрытая мерзость, – говорил я. – Что-то подленькое.
– Ну почему ты так? Вот его «Чистые пруды», «Школьный альбом» – отличные же произведения! А «Мой первый друг, мой друг бесценный»? Что уж говорить о повести «Переулки моего детства»? Это вообще шедевр!
Да, он писал отличные сценарии, по которым сняты прекрасные фильмы: тот же «Председатель», «Виват, гардемарины», «Директор» – да много. После перестройки, когда стало можно и модно ругать Светскую власть, да и вообще все Советское, из Нагибина полилось такое дерьмо, что не вышептать – просто отборное. Тесть, прочитав «Золотую мою тещу», и потом изданные позже дневники Нагибина, долго плевался.
– Ты был прав, – говорил он. – Гнилой человек. И как он такие правильные книги смог написать?
Вспомнив об этом, я тут же вспомнил, как совсем недавно заметил Иосиф Самуилович, кстати, очень верно, что талант и носитель таланта – это не одно и то же.
В писательской и вообще в творческой среде Нагибин в будущем прославится тем, что ему набил морду Шукшин. А еще долгое время будет ходить в творческих кругах байка о том, как этот хмырь хотел соблазнить свою тещу – жену Лихачева, директора автозавода «ЗИЛ». Как ввалился к ней голый, как на глазах опешившей женщины следом в комнату влетел сам Лихачов с пистолетом в руке. Нагибин выпрыгнул в окно со второго этажа – все так же голый. А разъяренный муж стрелял ему вслед. Говорили даже, что попал таки в мягкое место, но когда спрашивали Нагибина об этом прямо, тот уходил от ответа, но машинально потирал ягодицу.
Он уже сейчас очень выгодно женат на падчерице профессора МГУ, будущего академика Валентина Асмуса. Потом женится на дочери Лихачова и очень грамотно «монетизирует» связи тестя. Третьей женой станет племянница заслуженного артиста Старковского, но – параллельно – Нагибин будет жить с Адой Паратовой, которую так же будет звать женой. Дальше – знаменитая Белла Ахмадулина, именно из-за неё он получит люлей от Шукшина. Кто стал пятой женой, я не помню. Знаю только, что последняя жена будет намного его моложе, будет его буквально боготворить, и именно она отправится с ним в солнечную Италию, на постоянное место жительство.
Подлый человек прожил насыщенную жизнь – тоже подло, но не я ему судья. После выхода фильма «Председатель», как я читал, Кирилл Орловский, с которого Нагибин списывал главного героя фильма, специально поехал в Москву из Белорусии, откуда-то из-под Могилева, чтобы, как он сам говорил, «убить сволочь, которая меня на всю страну опозорила, и не только меня, но и всю мою деревню опозорила». Нагибину тогда позвонили: «Прячься, Орловский в Москву едет». И Нагибин прятался. Как, впрочем, прятался от многих других людей, и много раз за свою жизнь.
Что-что, а шкуру свою этот хлыщ берег всегда. Думаю, что вряд ли он вообще высунет нос из автобуса во время нашей поездки.
Меня передернуло. Я прошел в задний отсек автобуса, устроился за столом и, открыв футляр, достал аккордеон. Хотелось чего-то настоящего, светлого, чистого.
– Зоя, позови сюда Вову с тамтамами, – попросил девушку. – Пока едем, песню отрепетируем.
Сияющий Вова устроился прямо на полу, Зоя села напротив, на край кровати.
– Вова, вчерашнюю песню, – я сделал проигрыш, он выслушал, прижав руку к инструменту, кивнул.
– Ну что, начали? – и я запел:
– Необъятны нашей Родины просторы, и палят «катюши» точно по врагам.
Несколько минут нам дают на сборы, и ревут снаряды тут и там!
И ревут снаряды тут и там!
Нет у нас патронов, нету автомата, арсенал у нас, так скажем, непростой.
Бригада музыкальная, весёлые ребята, и свои мы на передовой!
И свои мы на передовой!
Баяны заиграют громко, песня улетает в небеса!
И звучат со сцены весело и звонко наши фронтовые голоса!
Баяны заиграют громко, песня улетает в небеса!
И звучат со сцены весело и звонко наши фронтовые голоса!
Едем по дорогам, взрывы ближе, ближе, и в машине нашей пишем песню мы.
Эй, приятель дорогой, сыграй чуть-чуть потише песенку о доме и любви!
Песенку о доме и любви!
Снова вечер, и в затишье безмятежном соберёт уставших боевых друзей.
И споёт всем Клавдия тепло и нежно про платочек синий, что всего родней.
И споёт всем Клавдия тепло и нежно
Про платочек, что всего родней.
Баяны заиграют громко, песня улетает в небеса!
И звучат со сцены весело и звонко наши фронтовые голоса!
Баяны заиграют громко, песня улетает в небеса!
И звучат со сцены весело и звонко наши фронтовые голоса!
И звучат со сцены весело и звонко наши фронтовые голоса!
К нам подошел Иосиф Самуилович.
– Я таки что имею сказать за песню Утесова, – начал он. – Её не столько петь надо, сколько показывать. И вот что мы с вами сделаем…
Он присел рядом с Зоей и, жестикулируя, начал объяснять, как он видит новый номер. Через минуту Зоя уже заливисто хохотала, забыв о недавнем инциденте с Нагибиным.
– Дядя Ёся, это просто отлично! Думаю, людям понравится! – воскликнула она и в порыве чувств чмокнула Иосифа Самуиловича в щечку.
– Ой-вэй, – воскликнул он и вдруг покраснел. – Таки не думал, что старому еврею будет такой гешефт за простую сценку, – все-таки не удержался, съязвил дядя Ёся.
– Я не хотела вас смущать, – тут же начала оправдываться девушка. – Просто порыв, от радости.
– Зоенька, девочка моя, таки если я доживу до встречи с моими детьми, то я не отличу их поцелуи от твоих, – успокоил её настройщик.
Он вздохнул, встал, и бросив:
– Про сценку сами додумайте, – вернулся на прежнее место.
– У него дочка и сын в Бресте живут с семьями, – тихо сказала Зоя, заметив мой непонимающий взгляд. – А жена к своей сестре в Одессу поехала. В гости. Перед самой войной, в начале июня. Дядя Ёся утешал Зинаиду Ованесовну, когда та из-за Ашота плакала, и рассказал ей о своих. Зинаида Ованесовна сразу перестала плакать и сама стала утешать дядю Ёсю. А не спала, слышала. Неудобно было, но уши-то куда денешь?
Вон оно как? И после этого маленький одессит имеет душевные силы шутить, смеяться и оказывать всяческую помощь и поддержку всем вокруг. Я и так уважал Иосифа Самуиловича, но после рассказа Зои посмотрел на него совсем другими глазами. Часто самые маленькие люди оказываются самыми сильными – именно тем «прутиком», который держит на себе всю связку, и не переломить её никакими силами.
– Зоя, а тебе от Сереги не было писем? – спросил девушку.
– Нет. Все жду, но ничего. Зато я сегодня с утра в ЗАГС заехала, дядя Ёся напомнил. Забрала свидетельство о браке.
И она достала из кармана маленький сверток: в чистый носовой платок была завернута бумага. Она развернула документ и дала мне. Я прочел: «Народный комиссариат внутренних дел» – вверху; и ниже: «Отдел актов гражданского состояния».
– Поздравляю! А Серега твой напишет, просто сейчас с почтой сложности, да и всего неделя прошла, как расстались, так что жди.
Вова, разобрав последнее слово, тут же просиял и подхватил:
– Жди меня и я вернусь, только очень жди!
Девушка улыбнулась и тихо сказала:
– Хорошие вы…
Мы еще с полчаса обсуждали инсценировку песни, я очень четко проговорил для Вовы его роль, объяснил, когда встать, когда выйти вперед и что потом сделать.
– Понял? – спросил его.
– Ага! – как всегда с улыбкой во все лицо, ответил Вова.
Возвращаясь в салон, я проходил мимо Нагибина. Обратил внимание, что тот что-то быстро строчит в блокноте редкой и дефицитной в это время перьевой авторучкой. Но останавливаться рядом с ним не стал, прошел в самое начало автобуса.
