Текст книги "Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ)"
Автор книги: Юрий Шиляев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 30 страниц)
Я взял гитару. Пальцы привычно перебрали струны. Играть я умел и в своей прошлой жизни, но не так виртуозно, как Коля Шестаков. Завтрашний концерт обещает быть интересным.
Я не ошибся.
– А нам нужна всего одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим, – пели мы и слушатели аплодировали – в такт мотиву.
Духовой оркестр быстро подхватил мелодию и получилось вполне себе. Потом мы с Вовой под аккордеон спели песню из «Неуловимых». Потом я взял гитару.
Гитару Иосиф Самуилович настроил так, что она отзывалась на самое легчайшее прикосновение. Я тронул струны. Заговорил. Сначала речитатив:
– Перрон вокзальный, звучит гармошка, смех, табачок, и чей-то плач на всю страну. Давай присядем-ка на дорожку, ведь мы сегодня уходим на войну. Ну, что ж, прощайте, пора прощаться, состав разрежет черной лентой целину…
Я поменял слово «уезжаем» на уходим. Слово «уезжаем» здесь, на белорусском вокзале, в окружении этих людей, звучало бы фальшиво. Эту песню в моем прошлом (будущем?) исполнял Денис Майданов. Странно, когда ее слушал тогда, всегда усмехался: слишком уж фальшиво звучала она в устах демонстративно маскулинного певца. Мужественный, да, но эта мужественность была какой-то уж показушной, какой-то взлелеенной. Сейчас меня окружали люди. Бойцы. И каждый из них был более мужиком чем тот, ряженный, который форму надевал только на сцене. И вон тот совсем зеленый мальчишка, которому восемнадцать будет завтра. И мужчина лет пятидесяти, по виду интеллигент в котором колене. И старик, седой, как лунь, который, кажется, застал еще гражданскую – с винтовкой в руках.
Я пел сегодня эля этих людей, которые идут защищать свою Родину:
– Мне будет завтра лишь восемнадцать, а я сегодня уезжаю на войну. Мне будет завтра лишь восемнадцать, а я сегодня уезжаю на войну. Учитель школьный, сосед-историк, целует дочку и молчит, обняв жену. Ему в июле всего лишь сорок, а он сегодня уезжает на войну. Ему в июле всего лишь сорок, а он сегодня уезжает на войну. И над полями стаей птиц летят слова: знай, я вернусь, Победа будет, только жди и верь мне только…
Люди вокруг нас молчали. Слушали. Ловили каждое слово. А я пел, словно про себя самого:
– Я уезжаю воевать за всю отчизну и за Русь, но я вернусь, жди меня, мама, сын твой Колька. Я уезжаю воевать за всю отчизну и за Русь, но я вернусь, жди меня, мама, сын твой Колька. А военком наш суров и краток, он воевал еще в гражданскую войну. Он разменял свой седьмой десяток, но он сегодня едет биться за страну. Перрон вокзальный, звучит гармошка, смех, табачок, и чей-то плач на всю страну. Давай присядем-ка на дорожку, ведь мы сегодня уезжаем на войну. А над полями стаей птиц летят слова: «Знай, я вернусь, Победа будет, только жди и верь мне только»…
Женщина средних лет обняла своего мужа. Тот наклонил голову и поцеловал ее куда-то в макушку, замотанную пуховым платком…
– Я уезжаю воевать за всю отчизну и за Русь, но я вернусь, жди меня, мама, сын твой Колька. Я уезжаю воевать за всю отчизну и за Русь, но я вернусь, жди меня, мама, сын твой Колька. Но я вернусь, ты жди, родная, муж твой Колька. Но я вернусь, дождитесь, внуки, дед ваш Колька…
Длинный паровозный гудок. Люди задвигались. Бойцы Красной армии начали грузиться в вагоны. Они ехали воевать. За всю Отчизну… За Советский Союз…
Глава 12
Следующие дни превратились в сплошную череду концертов. Мы пели в госпиталях. Мы пели на вокзале. На эвакуационных пунктах.
Тяжелее всего было перед ранеными. Пропитанный чужой болью воздух невозможно было разбавить никакими песнями. Тяжелее всего концерты в госпиталях давались Зинаиде Ованесовне. В каждом госпитале она спрашивала о своем сыне. Каждый раз надеялась его найти и каждый раз не хотела расставаться с надеждой.
После концертов она потом долго сидела на своей кровати в комнате, покачивалась взад-вперёд и плакала, плакала. Смотрела на фотографию сына – и плакала, плакала. Иосиф Самуилович пытался ее успокаивать, но все было бесполезно.
Срыв случился в Тушинском госпитале, куда доставили обгоревших летчиков.
– Ашот! Ашотик! – кинулась она к одному из замотанных бинтами бойцов и начала что-то горячо говорить по-армянский.
– Мама… – прошептал боец и потерял сознание.
– Вы его мать? – тут же подошел к нам врач. – Иванова Владимира? – он заглянул в карту.
– Какой Иванов? Это мой Ашотик! – рыдая, произнесла наша певица.
– Да нет же, Иванов Владимир Владимирович, доставлен с Тушинского аэродрома сегодня утром. Дотянул до взлетной полосы, из горящего самолета вытащили, – врач кивнул медсестре и та накапала валерьянки в стакан.
Я взял у девушки стакан, поднес к губам нашей примы, подождал, пока она выпьет.
– А у вас не было Ашота? Казарян Ашот Анастасович? Вот его фото, – и она сунула второму летчику фотографию.
– Нет, мать, такого с нами не служило, – ответил летчик, возвращая фотографию. – Хотя армяне у нас в полку были, хорошо воюют. Храбро. Злые до врага.
Мы увели Зинаиду Ованесовну в коридор, попытались успокоить.
Вечером, когда она сидела на кровати, покачиваясь, плача, я отвел в сторону Иосифа Самуиловича.
– Дядя Ёся, ты по своим связям ничего не можешь узнать про ее сына? – спросил его.
– Таки ты плохо думаешь про Иосифа Самуиловича, – проворчал старый еврей. – Уже узнал, – так же тихо ответил он мне. – Не вернулся он из боя. Видели, как его подбили. Ведомый видел. Видел, что планировал его самолет, но горел очень сильно. И видел, что летчик с парашютом не выпрыгнул. В Калининской области. И больше никаких сведений. Ну ты посмотри на неё, – он вздохнул, тяжело, долго. – Ну как я ей смогу это сказать? Я что, совсем без сердца что ли? Лишить женщину надежды… – и он, махнув рукой, вышел из комнаты.
Я подошел к Зинаиде Ованесовне, сел рядом, обнял ее за плечи.
Слов не было и я просто напел:
– Жил да был сынок у мамы, славный маленький буян, любопытный и упрямый и весёлый мальчуган. То он влезет на окошко, то на улицу уйдёт, то штурмует храбро кошку, то синяк себе набьёт. Взбудоражит целый дом, всё поставит кверху дном. Говорила часто мама,
Наблюдая за сынком…
Тут Зинаида Ованесовна перестала плакать и запела – тихо, но очень чувственно:
– Ах, малыш, малыш, ты опять шалишь, ты опять шалишь, мой малыш! Вот попробуй, поди, за тобой уследи, ах, какой ты бедовый, малыш!
Я улыбнулся и продолжил песню:
– Пролетели за годами быстрокрылые года. Бравый лётчик в гости к маме приезжает иногда.
«Представительный мужчина», – говорит о нём народ, – и с трудом уж мама сыну до петлицы достаёт.
Вошел Иосиф Самуилович и, услышав, как мы с Зинаидой поем песню Клавдии Шульженко, взял гитару. Подошел к нам, перебирая гитарные струны, и подхватил:
– Поднимает мать сынок на руках под потолок. В этих случаях бывает голос мамы очень строг…
И снова Зинаида Ованесовна:
– Ах, малыш, малыш! Ты опять шалишь, ты опять шалишь, мой малыш! Забываешь, что мать не умеет летать! Ах, какой ты бедовый, малыш!..
Мы переглянулись с Иосифом Самуиловичем и дальше запели дуэтом:
– Летний день – такой чудесный, зноем дышит синева… На Тушинском поле тесно – здесь сегодня вся Москва. Прихотливые узоры в небе чертит самолёт… Приковал к себе все взоры… Люди шепчут: «Кто пилот?»
Зинаида Ованесовна пропела:
– Мама думает: «Ой, ой, ну конечно – это мой. Сколько раз его просила: не летай вниз головой»…
Зоя, отвернувшись к окну, утирала слезы. Она старалась делать это незаметно, но я видел, как она украдкой подносила руку к глазам.
– Вот мой Ашотик таким был. Маленьким был. А все говорил, что у него крылья вырастут. Что он в небе летать будет, – Зинаида Ованесовна еще раз посмотрела на фото, убрала карточку и сказала:
– Все, хватит. Мой сын жив!
Иногда я сомневаюсь, что Вова у нас глухой – именно этот момент он выбрал, чтобы ударить в оркестровые тарелки.
Зинаида Ованесовна рассмеялась.
– Жизнь продолжается, – сказала она. – Что-то я впала в уныние, а это плохо действует на всех. Вера пропадает…
– Таки да, уныние – самое дорогое оружие дьявола, – как-то отрешенно произнес Иосиф Самуилович. – Притчу вспомнил. Дьявол продавал свое оружие. Украшенный драгоценными камнями меч ненависти, шикарный таки для любого еврейского ювелира кинжал злости, сделанное из золота шило зависти. И так скромно в конце лежит деревянный ножичек, и написано: «Уныние». А цена… Я таки имею вам сказать, что цена была заоблачной, как будто тот дьявол был еврейской национальности. Но когда его спросили, а почему так дорого, он ответил, что когда к праведнику не с чем подобраться, он использует уныние. Как только человек унывает, он открыт для всего спектра грехов. Таки не нужно терять надежду, дорогая вы наша Зиночка.
– Я вас тоже люблю, – ответила Зинаида Ованесовна и, обняв нас с Ёсей, прижала к себе. – Родные вы мои!
Мы действительно сроднились за эти дни. Понимали друг друга с полуслова. Кроме Вовы. Тот понимал с полпинка. Но с ним, как с ребенком – ласково, разжевывая, порой показывая на пальцах. Порой до подзатыльника доходило.
– Не обижайте его, он хороший! – часто сердито произносила Зоя, когда я или дядя Ёся ругались на Вову за гром, грохот или ранний подъем с оркестровыми тарелками.
А Зинаида Ованесовна старалась положить ему в миску побольше каши или отрезать кусок побольше. Я тоже часто отдавал Вове свою порцию, видел, что ему не хватает – он был большим и еды ему требовалось куда больше, чем всем нам, вместе взятым. Посмотрев на это какое-то время, Иосиф Самуилович покачал головой и – как уж ему удалось, не знаю, – выбил еще один паек.
– Нет, я таки не понимаю всех этих расчетов. Во мне росту метр пятьдесят, весу пятьдесят килограммов. Было. До войны. А посмотрите-таки на Вову? Он же напоминает гиппопотама из Московского зоопарка! Я так и сказал: вы что, таки хотите мне сказать, что паек у мартышки и гиппопотама составляет одинаковое количество граммов? Я задавал этот вопрос в институте питания, и они пошли мне навстречу. У них разработано более двадцати пяти категорий планов питания – в зависимости от конституции сложения, веса и роста. И это только не считая лечебных планов! Я как только сказал, что вырос наш Вова аж на высоту два метра восемнадцать сантиметров, а весит сто двадцать килограммов, и это еще непонятно, сколько весил он до войны… Таки мне сразу пошли навстречу. Особенно, после того, как Сева… товарищ Каганов… лично приказал.
Во всем его монологе ключевыми были слова «товарищ Каганов лично приказал», но говорить дядя Ёся любил, и мы слушали его, не перебивая.
А Вова кушал – так, что за ушами трещало.
Перемены начались с сообщения Совинформбюро. Девятого декабря, еще с вечера Корзунов заехал к нам.
– Включайте радио. Завтра будет важное сообщение, – сразу с порога огорошил нас. – И завтра готовьтесь в дорогу. В Москве у вам больше концертов не будет.
Нормально так мотивировал – мы всю ночь не могли уснуть, ждали. Десятого уже были собраны вещи и дядя Ёся провел инструктаж.
– Это таки НЗ, – сказал он, раздавая нам по мешочку высушенной хлебной закваски. – Достаточно одной горстки, чтобы получить питание на целый день, – он посмотрел на Вову и добавил, четко артикулируя:
– Берешь щепотку и кушаешь. Тебе больше нельзя, у тебя горсть – как у моей тети Софы половник. Но только когда совсем кушать нечего будет. Ты понял меня, Вова?
– Понял, – улыбнулся Вова и тут же закинул горсть высушенных дрожжей в рот.
– Ой-вэй, на кого я таки трачу слова и продукты? – покачал седой головой старый еврей и забрал у Вовы мешочек с сушеной закваской. – Захочешь поесть – иди ко мне. Я тебя накормлю. Если жив буду.
– Ага! – улыбнулся Вова. – Будешь жив, дядя Ёся. Как же иначе я без еды?
Я заржал – самым натуральным образом, как лошадь. Нормально дядя Ёся себе телохранителя обеспечил!
А в восемь утра заговорило радио. Торжественный, ликующий голос Левитана разорвал тишину комнате.
– Внимание, внимание! Говорит Москва! Последний час! Провал немецкого плана окружения и взятия Москвы! Шестнадцатого ноября тысяча девятьсот сорок первого года германские войска, развернув потив западного фронта тринадцать танковых и тридцать три пехотных и пять мотопехотных дивизий начали генеральное наступление на Москву. Шестого декабря тысяча девятьсот сорок первого года войска нашего западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок, – здесь голос Левитана поднялся до крешендо. – В результате этого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся огромные потери. После перехода в наступление с шестого по десятое декабря частями наших войск занято и освобождено от немцев свыше четырехсот населенных пунктов. Теперь уже несомненно хвастливый план окружения и взятия Москвы провалился с треском!
Сообщение длилось две минуты, но я за эти две минуты заново родился. Хотя, казалось бы, в который раз? Зойка обнимала Вову, Зинаида Ованесовна дядю Ёсю. Я выбежал на улицу. Людей, не смотря на ранний час, было много. Люди обнимали друг друга. Плакали. И я тоже плакал.
И совершенно не стеснялся этого.
Мы отстояли Москву!
Глава 13
Отъезд нашей агитбригады был назначен на завтра. Куда именно мы поедем давать концерты, пока не сообщили. Вообще на линии фронта выступать нам еще не приходилось. Как себя поведут мои друзья? Как будет чувствовать себя Зоя? Она в госпитале плакала каждый день, я видел – над каждым раненым. Такие девочки лечат котиков и спасают собак, в мое время люди с большой душой и тонкими нервами чаще всего идут в волонтеры или работают в приютах для животных. Они делают мир чуть-чуть лучше, пусть по немногу, но – каждый день. Это у них лучики добра, которые они посылают всему миру. А здесь…
А здесь волны ненависти, ужаса и страха. Человек в пылу боя способен на героизм. Но война – это всегда боль и слезы, это страдания. Планов у врага было много, и одним из них был план, разработанный Гербертом Бакке: уничтожить уже до Нового года тридцать миллионов советских граждан. Этот план называли еще планом голода…
Таких людоедских планов было много, один изощреннее другого. Но именно план Бакке был закреплен решением верховного командования Вермахта, как экономическая часть плана «Барбаросса».
А сегодня предстояло выступить перед летчиками – на аэродроме Тушино. Там комплектовались новые полки для отправки на фронт. И там же находилась база санитарной авиации.
– Может, там что-то про сына удастся узнать? – заволновалась Зинаида Ованесовна, пряча фотографию Ашота в карман.
Мы с Иосифом Самуиловичем переглянулись, но ничего не сказали – ни он, ни я. Язык не поворачивался озвучить страшную весть о судьбе сына матери, которая верит.
Выступление, как нас предупредил до концерта Корзунов, должно было быть «искрометным». Он так и сказал:
– Не побоюсь этого слова, но выступить вы должны искрометно! – потом немного помолчал и добавил:
– Хотя, уже зная вашу бригаду, можно не напоминать было. Вы по-другому не умеете…
Ну мы и выступили – с огоньком!.. Дядя Ёся, прежде чем представить Вову с его «мордой красной», травил минут десять одесские анекдоты. Народ практически лежал. Потом танцевала Зоя, помахивая платочком. Потом чечетка – опять Вова. Потом мы пели – и «Белорусский вокзал», и «Синенький скромный платочек» – эту песню исполняла Зинаида Ованесовна. Последние слова проняли людей до слез: «Строчит пулеметчик за синий платочек, что был на плечах дорогих». Закончила она под шквал аплодисментов. Стихи Симонова проняли до слез. А потом выступил я. Экспромтом.
Не знаю, с чего меня прорвало, может, так подействовала новость о том, что враг отброшен от Москвы? Может быть. Я вышел, поднял руки, привлекая внимание. В красном уголке Тушинского аэродрома наступила тишина.
– Летчики – героические люди! Но про каждую профессию есть анекдоты и байки. И я их собираю. Вот, к примеру, хотите байку про моряков?
В зале раздались смешки, крики: «Давай, трави!».
– Рассказывает старый моряк: как-то перевозили груз кукол, полторы тысячи штук. Море, начинается шторм. Корабль качает с борта на борт. Именно тогда я испытал самый страшный страх в своей жизни, когда все эти куклы в трюме одновременно запищали: «Мама»…
Зал грохнул. Видимо, слишком живо представили эту картинку и состояние морского волка. Хотя я сильно преувеличивал, в это время говорящие куклы были чем-то запредельным, большим дефицитом.
– А про летчиков? – крикнул кто-то из зала.
– А вот про летчиков вам… Итак, самолет в воздухе, турбулентность, самолет резко падает вниз, пассажиры готовятся умирать. Но в последний момент вдруг крылатая машина взмывает вверх, выравнивается. Из кабины выглядывает довольная физиономия второго пилота, и он спрашивает бледных, до зелени пассажиров:
– Ну что, товарищи, оленей на поляне успели рассмотреть?
Хохотали минут пять. Байка простенькая, но людям зашла. И я понимал их. Смех снимает напряжение, помогает справиться со страхом тогда, когда адреналин не бурлит в крови.
Я взял аккордеон, пальцы привычно прошлись по клавишам, руки растянули меха.
Я запел:
– Мы, друзья, перелетные птицы, только быт наш одним не хорошо: на земле не успели жениться, а на небе жены не найдешь, – летчики кивали, слушали с улыбкой. – Потому, потому что мы пилоты, небо наш, небо наш родимый дом. Первым делом, первым делом самолеты. Ну а девушки? А девушки потом!
Когда спел последний куплет, припев после него подхватили все.
– Мы все вместе отогнали фашистов от нашей столицы. Теперь нужно гнать их до самого Берлина!
Ответом были аплодисменты – долгие, искренние. Нас не хотели отпускать.
– Расскажи еще что-нибудь? – выкрикнул из зала кто-то из пилотов.
Его поддержали техники, диспетчера.
– Хорошо, еще одна байка, которая могла произойти, а могла и не произойти, – и я рассказал одну из историй Задорнова.
– Животных в зоопарки распределяют планово. Все это знают. Так вот, через снабженцев в славный город Новосибирск выбили двух бегемотов. Привезли их, а вольер еще не готов. Что делать? Отгородили в небольшой речке-вонючке запруду – сетью. Вы бегемотов видели? Они ту сеть прожевали и не заметили. И поплыли по речушке. Хорошо, не в Обь их запустили, на этом бы история закончилась. В речку Каменку. А в это время два мужика поехали на рыбалку. Утро, тишина, лето, рыбалка, ну как водится, – я щелкнул пальцами по горлу, в зале понимающе засмеялись. – Представили? Так поплавки качаются, мужики уже довольные, дремлют. Тут у одного удочка задергалась. Он подскочил, тянет – а там… – я сделал паузу, чтобы народ сам додумал.
Пилоты смеялись так громко, что мне кажется, их услышал даже наш глухой Вова. Он смотрел на публику и тоже улыбался. Я закончил монолог, поклонился.
Вова уносил инструменты в машину, Зинаида Ованесовна с фотографией Ашота подходила к летчикам. А ко мне подошла дамочка в коричневом костюме, с папкой.
– Добрый день! Я из главреперткома, – сообщила она. – Мы же с вами договаривались, что вы предоставите свой репертуар на утверждение. А вы нам какую-то отписку отправили.
Она достала листок, на котором я вчера написал сухой перечень наших номеров.
– Репертком занимается пропагандой песен наших композиторов, мы заботимся о том, чтобы агитбригады пели правильные, выскохудожественные песни. Которые, между прочим, пишут поэты и композиторы с документами членов Советских творческих союзов.
– Борис Мокроусов: «Мы не дрогнем в бою за Отчизну свою». А «Артиллеристы, Сталин дал приказ»? – влез вездесущий Иосиф Самуилович. – Достойные песни, всем очень нравятся.
– Как⁈ – возмутилась ответственная за репертуары дама. – Мы же их еще не утвердили⁈ Откуда вы их можете знать.
– Ой-вэй, плохо вы работаете! – дядя Ёся всплеснул руками. – Песни до народа быстрее доходят, чем ноты и слова до вас. Бюрократия потому что, а с ней таки надо бороться, как неоднократно указывал нам товарищ Сталин!
Крыть чиновнице было нечем и она переключилась на другой вопрос:
– А что это за история с бегемотами? Если это правда, то почему вы не сообщили в соответствующие органы? Кто позволил распоряжаться экзотическими животными вне очереди? Тем более, бегемоты были куплены, по-видимому, за валюту. Где они сейчас? И кто понес наказание за то, что они сбежали? Это возмутительно, в военное время бегемотами разбрасываться!
– Бегемоты добежали до линии фронта и там давили фашистов, – сказал под смех невольных слушателей нашего разговора старый настройщик.
А я вспомнил известную историю о том, как Кёнигсбергском зоопарке хотели расстрелять бегемота. Вот только не мог вспомнить, как ему удалось спастись? История давняя, случилась еще в моей прошлой жизни. Великую Отечественную удалось пережить всего четырем животным: лани, ослу, барсуку и бегемоту по кличке «Ганс».
Начальствующая дамочка все-таки выдала:
– Бегемот – друг человека!
Я закатил глаза. Завтра. Завтра мы уезжаем. На фронт. Скорее бы.
Тетка из реперткома очень напомнила мне одновременно и «Мымру» из фильма «Служебный роман», и девушку-активистку из свиты Швондера, и домуправа в исполнении великой Нонны Мордюковой. Как это получилось, я не знаю, но она походила на них всех сразу. Если вы увидите людей без чувства юмора – бегите от них со всех ног! Они вынесут мозг вам, вынесут мозг всем присутствующим и уйдут искренне уверенные, что они с благими намерениями, а их послали.
Я услышал возглас Зинаиды Ованесовны и поспешил распрощаться с навязчивой дамочкой:
– Все вопросы к товарищу Корзунову! – я «перевел стрелки», совершенно не стесняясь этого.
– Мы ждем вас на заседании комиссии Главреперткома! – с нажимом, почти крикнула вслед она.
– Ага! Как вернемся с фронта, так сразу к вам – на комиссию, – ответил, не оборачиваясь.
– Обязательно! Дело очень серьезное! – вот ведь привязчивая какая: она пробиралась за мной, порой отталкивая летчиков.
– Да угомонитесь вы! – не выдержал кто-то из командного состава. – Прекрасный концерт. У людей прекрасное настроение – дух боевой подняли. Что вы привязались к артистам? Товарищи, кто командир агитбригады «Огонек»? – и командир посмотрел почему-то на Вову.
– Николай Шестаков, – я выступил вперед. – Слушаю вас, товарищ военлет.
– Дайте такой же концерт нашим асам? На Калининском фронте. Мы давим фашистов, взяли Калинин, дальше пойдем в наступление. А вот авиации у нас мало, собрали с бору по сосенке, мои парни из боев не выходят, вижу, что сами рвутся, но и что с ног падают, тоже вижу.
Зинаида Ованесовна со своей армянской непосредственностью сунула ему фотокарточку почти в самое лицо.
– Вы моего сына не видели? Ашот. Казарян Ашот Анастасович? – и она с надеждой посмотрела на военлета.
Командующий авиации Калинского фронта не сразу ответил. И я его хорошо понимал – глаза у нашей певицы были большими, черными и такими выразительными, что порой казалось: она может говорить без слов.
– Я недавно назначен, всех летчиков в лицо не знаю, – ответил он и несколько старомодно поклонился нашей приме. – Позвольте представиться: Трифонов Николай Константинович. У нас служат товарищи из Армении. Когда прилетим в Сележарово – мы там базируемся – то сами поговорите с ними.
– Хорошая весть! – и Зинаида крепко обняла генерала.
Тот смутился, покраснел.
– Если вы готовы, то давайте полетим прямо сейчас? – генерал посмотрел на часы. – Время у меня поджимает, а согласования займут минимум сутки. Ну как вы?
Мы-то двумя руками «За», но дядя Ёся выкрикнул:
– Ой-вэй, а у нас паек в общежитии!
– Да что вы такое говорите? Мы вас на довольствие поставим, как воюющую эскадрилью. На полк вы, конечно, не тянете, а вот на эскадрилью – в самый раз, – он рассмеялся, как-то легко, открыто.
– Таки мне все равно надо позвонить, – и дядя Ёся метнулся к телефону, который находился на столе дежурного.
– Я воспользуюсь средством связи? – попросил он разрешения.
– Да пожалуйста, товарищ артист.
– Девушка, соедините меня… – и он связался с комендантом общежития.
Через полчаса мы вылетели из Москвы.
Летели на «Дугласе». очень низко над землей. Пилот порой закладывал такие виражи, что захватывало дух. Генерал Трифонов вдруг расхохотался:
– Оленей на поляне все рассмотрели?..
