Текст книги "Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ)"
Автор книги: Юрий Шиляев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц)
– Голова кружится, – пожаловалась девушка, всхлипнув.
– Ничего, пройдет, – утешил её дядя Ёся, – месяца через три‑четыре.
Я задумался. Еще одна проблема встает: куда устроить Зою? Как получить разрешение на то, чтобы она осталась в нашем общежитии? И – главное – кем заменить её в нашей агитбригаде?
Желающих, конечно, много, но вольются ли они в наш маленький коллектив так же естественно, как Зоя? Человек может быть отличным певцом или музыкантом, или танцором, но если у него характер как, например, у Нагибина, то упаси Боже от такого «пополнения».
– Я в госпиталь вернусь, – прошептала Зоя. – И там же жить буду, с медсестрами в комнате.
– Зачем такие скоропалительные жертвы в такой счастливый момент? – воскликнул Иосиф Самуилович. – Сейчас поговорим с нашим очень мне иногда дорогим комендантом, он поговорит с товарищем главным политруком. А Виктор Иванович Корзунов уже обязательно знает о том, что нас приглашал сам товарищ Сталин. И тебе, чтобы твой ребеночек имел здоровье как у нашего Вовы, дадут работу прямо в нашем общежитии. У Егорыча таки склад имеет беспорядок, полы моют дежурные после смены у дверей, готовить некому, а людей приезжает много последнее время. Так что прорвемся, – он посмотрел на меня с упреком и проворчал:
– Хорошо, что я имел предусмотрительность оставить деньги на всякий случай… А случаи, имею вам сказать, бывают разные, и беременность Зои очень не вовремя. Хотя, когда человеку родиться и когда умереть, решают где‑то там… – и он ткнул указательным пальцем в крышу автобуса.
Утром Иосиф Самуилович отправился ждать коменданта, а я пошел на Фрунзенскую улицу, к Корзунову. Как командир я несу ответственность за наш «Огонёк». С Иосифом Самуиловичем договорились встретиться в Центральном Доме Работников Искусств.
С Корзуновым говорили недолго, на бегу, он, как всегда был занят. Во время пятиминутной беседы ему занесли на подпись бумаги, и три раза позвонили.
Я четко и быстро изложил суть проблемы, он кивнул и сказал всего одно слово:
– Решим.
Я уже попрощался, направился к выходу, когда он окликнул меня:
– Коля!
Я оглянулся, посмотрел на него с вопросом в глазах.
– Товарищ Сталин очень доволен вашей агитбригадой, – сообщил Корзунов и снова схватил трубку начавшего трезвонить телефона.
– Ало?
Я осторожно прикрыл за собой дверь, вышел из приемной и быстро спустился вниз. Уже вышел на крыльцо, когда столкнулся с молодым парнем.
Знаете, как бывает? Вы делаете шаг в сторону, чтобы обойти человека и он, невольно, тоже делает шаг в ту же сторону. Вы делаете шаг в другую, и прохожий, отзеркаливая, тоже делает шаг туда же.
– Проще перепрыгнуть, чем обойти, – буркнул я.
– Рискни здоровьем, – недобро усмехнулся парень.
Эти слова и недоброжелательный тон настолько не вязались с его внешним видом, что я усмехнулся. Вспомнил сериал, который очень нравился моей Валентине. Я тоже смотрел, куда мне, с подводной лодки? Сериал назывался «Жуки» и артист, на которого как две капли воды был похож преградивший мне дорогу человек, играл крутого программиста Дена.
Человек, нагрубивший мне, был кареглазым, щекастым, с такой же шапкой кудрявых, темных волос. Полнота, разрез глаз, полные губы – он выглядел заправским добряком. Но в этом случае внешность оказалась обманчивой.
Я не стал отвечать на его хамство, тем более, что сам спровоцировал, просто обошел его и направился по своим делам.
Глава 3
В Центральный Дом Работников Искусства я пришел раньше дяди Ёси. Минут пятнадцать ждал его на крыльце. Погода была хорошей, солнечно, но, как это всегда бывает в солнечные дни зимой, морозно. Однако я с удовольствием вдыхал холодный воздух и заходить в помещение совсем не хотелось. Поднял голову, закрыл глаза и подумал, что еще каких‑то два‑три месяца, и солнце будет не только светить, но и греть. И вот так же, подставлю лицо, радуясь первому теплу. Если доживу…
В лицо прилетел снежок.
– Ой! – испугался мальчишка. – Я не хотел в тебя попасть.
– А я хотел! – рассмеялся в ответ, сгреб ладонями снег и, слепив в небольшой комок, бросил его в пацана.
Тот с визгом увернулся, ему на помощь из‑за сугроба выбежали еще трое. Я попал под серьезный «обстрел». Скоро был весь в снегу, бросал в ответ. Замахнулся, хотел бросить снежок, но мне «прилетело» раньше, сбив с носа очки.
– Ой‑вэй, если снег бесплатный, то им можно кидать в людей, которые имеют риск идти мимо? – услышал я знакомое ворчание, но не успел остановить замах и мой снежок прилетел прямо в лицо нашего настройщика.
– Дядя Ёся, осторожнее, очки слетели! – воскликнул я, пытаясь руками нашарить оправу.
Мир вокруг потерял четкие очертания, перед глазами все поплыло, люди казались размытыми пятнами.
– Это тебя Бог наказал за хулиганство, – беззлобно проворчал Иосиф Самуилович.
Он нагнулся, выудил из снега мои очки и протянул мне. Я достал из‑за пазухи носовой платок, протер линзы, нацепил на нос. Надо будет приладить к дужкам какую‑нибудь цепочку, или, на худой конец, веревочку привязать. Не хватало еще, чтобы очки слетели во время выступления. Да и все‑таки выступаем на линии фронта, мало ли какие ситуации могут быть? Оказаться рядом с врагом и при этом быть слепым, как крот – приятного мало.
Про крота я подумал, что называется, «в цвет» – к нам спешил знакомец Иосифа Самуиловича.
Кажется, Боря? Похожий на унылого крота мужчина семенил к нам, протягивая Иосифу Самуиловичу ладонь.
– Ёся, ты прямо во‑время! Сейчас как раз будем артистов распределять, формировать агитбригады, – сообщил он, шмыгнув мясистым, загнутым вниз носом. – Ты звонил утром, что тебе нужен человек, вот я к тебе определю певца.
– Хотел бы я иметь полномочия принимать людей в наш маленький, но талантливый коллектив, – Иосиф Самуилович хлопнул меня по плечу, слегка подвинув вперед. – Вот командир агитбригады и он сам тебе скажет, что певцов у нас таки дефицита не имеется, танцор тоже чечетку бьет бодро, а куплетистов таки не одного, но хорошо бы двоих.
Я пожал вялую, холодную ладонь Бори и представился:
– Николай Шестаков.
– Филиппов Борис Михайлович, – представился «крот» и со значением добавил:
– Директор этого храма искусств.
– Ой‑вэй, Боря, ты имел неосторожность перепутать храм с питейным заведением? – Иосиф Самуилович поднял брови и с невинным удивлением посмотрел на директора ЦДРИ. – У нас к тебе рабочие вопросы, таки ты имеешь отдать нам куплетистов или ты их имеешь усилить не такую популярную агитбригаду, чем наша?
Борис Михайлович прищурился, ноздри слегка дрогнули, а губы сжались в тонкую злую нитку.
– Куплетистов, говоришь? Будут тебе куплетисты, только потом не жалуйся, – он открыл дверь и кивнул:
– Пойдемте.
Мы с Иосифом Самуиловичем переглянулись. Директор шел быстро, здороваясь по пути с людьми. Мы слегка приотстали.
– Если Боря решил сделать нам свое обычное свинство, то он имеет неприятность ошибиться, – тихо сказал мне Иосиф Самуилович. – То, что не нравится ему, обычно имеет свойство быть высшего качества.
В кабинете директора стоял стол, стулья, у стены небольшой диван, обтянутый черной кожей. Я такой видел у соседа в деревне – спинка высокая, неудобная, но старик берег его, как «память об отце».
Присели на диван, Борис Михайлович поднял телефон и отдал кому‑то распоряжение:
– Зайцева и Капусту ко мне.
– Что‑то дуэт куплетистов, судя по фамилиям, уже кажется мне смешным, – заметил я.
– Вот и будете смеяться, а мне совсем не весело, когда из‑за них дергают то в Главрепертком, то в Главполитуправление. – «крот» сказал это с такой обидой, что я уверился – выбор будет правильным.
– Враг коричневой Капитолины – наш друг, – прошептал я едва слышно.
– Истину говоришь, – так же тихо согласился со мной Иосиф Самуилович.
Дверь открылась и, увидев вошедшего, я едва не рассмеялся: воистину, случайности не случайны! В кабинет вошел недавний парень, с которым я столкнулся у Главполитуправления. Второй вошел через пару минут, и был полной противоположностью первому куплетисту. Определить, сколько ему лет по внешнему виду невозможно: худой, с серьезной лысиной, жилистый. Плечи покатые, руки длинные. Лицо с высокими скулами, костлявое, обтянутое желтоватой кожей. Усы густые. Свисают подковой вокруг рта. Казалось, от него исходит аура абсолютного уныния.
Эти двое, даже просто стоя рядом, уже вызывали улыбку. Интересно, кто из них Зайцев, а кто Капуста?
– Знакомьтесь, это Лев Зайцев, – директор сделал жест в сторону толстяка. – И его напарник Вацлав Капуста, – он показал рукой на тощего.
– Только не надо сразу говорить, что мы Пат и Паташон, – тут же резко перешел в «нападение» толстяк. – Мы артисты‑куплетисты!
– И бойцы‑пропагандисты, – тут же вставил тощий, как мне показалось, скорее, по привычке, на автомате.
– Вот, рифмует все, что ни скажешь при нем. Я как‑то года два назад речь говорил на встрече с молодыми талантами, эти рядом стояли. Рассказывал о том, что будет в далеком будущем, какой будет наша страна и надо было мне сказать: «Расселят коммуналки»… так этот тут же продолжил: «В двухтысячном году». А кого потом на ковер начальство вызвало? Кому выговор влепило за дискредитацию наших строительных организаций? Вашему покорному слуге.
– Это все интересно, но у меня вопрос к товарищу Зайцеву, – я встал, посмотрел ему прямо в лицо. – Что вы сегодня в Главполитуправлении делали?
– Вот то же самое, что он, – тряхнул он двойным подбородком в сторону директора. – Писал объяснительную в связи с дискредитацией нашей химической промышленности.
– Ого! Имею редкую возможность удивиться! – воскликнул дядя Ёся.
– Это как? Даже предположить не могу, – я действительно не мог придумать ничего, что связывало бы юмористические куплеты и химическую промышленность.
Тощий поднял руку, в которой он, оказывается, держал маленькую, кругленькую гармошку, заиграл и пропел начало куплета:
– Родила царица в ночь то ли сына, то ли дочь…
– А жила она, ребята, возле нефтекомбината, – тут же подхватил Лев Зайцев.
– И что, это таки сейчас наказуемо? – удивился Иосиф Самуилович.
– Сейчас наказуемо все, – скривил полные губы Лев Зайцев.
– Вот что, ребята, к нам в агитбригаду «Огонек» нужны новые номера. Исполните что‑нибудь? – попросил куплетистов.
Они переглянулись, тощий вопросительно поднял брови, толстый кивнул. «Эти двое спелись так хорошо, что понимают друг друга без слов», – подумал я.
Заиграла гармошка, Капуста играл отрешенно, все с тем же унылым видом. А Зайцев начал пританцовывать, притопывать. Надо заметить, что пластика у него на уровне и, не смотря на полноту, движения очень грациозные. Ну… это насколько может быть грациозным слон.
Иосиф Самуилович точно читает мои мысли!
– Между прочим, немецкий ученый Брэм имеет считать, что слоны – самые грациозные животные, – тихо сказал он мне. – И знаешь, наблюдая за нашим куплетистом, я начинаю ему верить.
Тут Зайцев запел:
– Чтобы было веселей мы частушки пропоем, только вы не обижайтесь…
– В них совсем не про людей, – уныло, будто ворча, допел Капуста.
– Вот зачем тебе Кошей делать людям гадости? – пел Зайцев, пританцовывая вокруг Капусты, и заглядывая ему в лицо.
– А поживи с иглой в яйце, то‑то будет радости, – ответил унылый Капуста.
Спел это с такой обидой, что я невольно прыснул.
– Кулинарил дед вчера, щи сварил из топора, кашу сделал из рубанка…
– Все срубали на «Ура»… – закончил куплет Вацлав.
Мне эти парни решительно нравились!
– Жил Иванушка без бед, но нашел с водою след, выпил он и превратился…
Спел Зайцев, а Капуста тут же подхватил:
– Не в козла – в велосипед.
Улыбаясь во весь рот, толстый продолжил:
– Сунул Грека руку в реку и остался без руки…
Тощий закончил куплет:
– В речке Ниле крокодилы тоже знать не дураки.
– Ну сказки сейчас, веселят, конечно, однако не думаю, что на фронте будет до сказок нашим бойцам, – нахмурился директор, сделавшись еще больше похожим на крота. – Спойте что‑нибудь жизненное.
Куплетисты переглянулись, я заметил, как Лев Зайцев подмигнул Вацлаву Капусте.
– Не желаем тебе денег, заработаешь их сам. Не в деньгах, Бориска, счастье… – пропел толстяк с таким удовольствием глядя на директора, что я невольно подался вперед, ожидая завершения куплета.
Капуста оправдал ожидания.
– Главное, чтоб… дом… стоял! – закончил он, сделав в нужном месте круглые глаза.
Иосиф Самуилович рассмеялся, а Борис Михайлович хлопнул ладонью по столу.
– Хулиганы! Выйдите вон отсюда! – крикнул директор, краснея.
– Но таки очень талантливые хулиганы, – тут же возразил ему дядя Ёся.
– Если понравились, забирайте. Я с удовольствием расстанусь с ними, одна головная боль, – Борис Михайлович выпил еще воды. – Оформлять сами будете, где вы там числитесь?
«Оформлял» куплетистов Иосиф Самуилович. Я же договорился с Зайцевым и Капустой, что репетиция завтра, в консерватории. Но попросил зайти вечером к нам в общежитие, чтобы предварительно разучить новую песню.
– Не совсем куплеты, но близко к тому, – уверил их.
Шел назад, обдумывая идею, пришедшую в голову там, в кабинете директора. С этими двумя должно пойти на «Ура». Хотел, как приду, сразу заняться переделкой песни, подогнать её под текущий момент, но этим планам не суждено было сбыться. Вернувшись в общежитие, застал в комнате переполох. Зоя металась из угла в угол, плакала, хватала вещи и роняла их, будто сама не знала, что ей нужно. Зинаида Ованесовна пыталась её успокоить, бегала за ней. Вова сидел на кровати и, судя по выражению его лица, готовился зареветь в голос.
– А ну все стоп! – командирским голосом, очень громко, сказал я.
Женщины замерли, Зоя опустилась на кровать, будто ноги перестали держать её. Зинаида села рядом и обняла девушку. Вова захлопнул рот, сразу передумав реветь.
– Что случилось?
– Сережа… – всхлипнула Зоя. – Он ранен. В госпитале сейчас.
– Так что ты сидишь? Знаешь, в каком? – спросил её.
Девушка покачала головой.
– Я оставляла номер телефона общежития мужу. От него позвонили, сказали, что в Москву в госпиталь отвезли. А в какой не сообщили, – и она заплакала.
– Прекращай реветь, собирайся. Я сейчас позвоню в гараж, попрошу Михалыча приехать. Найдем твоего Серегу Иванова.
Михалыч приехал через полчаса и мы начали методично объезжать близлежащие госпитали. Зоиного мужа нашли в шестом по счету.
– Понимаю, что вы супруга, – сказал нам усталый врач, – но и вы меня поймите: он чудом остался жив, руки‑ноги целы, но обгорел очень сильно. Лицо, руки… Постараемся сохранить зрение.
– Но я его жена, мне к нему можно, – продолжала настаивать Зоя.
– Нельзя, палата для тяжелых, там только медсестры, – и врач уже хотел отойти, но Зоя схватила его за рукав халата.
– Я тоже медсестра, – почти выкрикнула она. – Я буду у вас работать, за мужем ухаживать.
– В ожоговой палате сейчас десять человек таких. Это очень тяжело, – врач с сомнением смотрел на Зою.
– Я знаю, я как за родными за всеми ходить буду! – с жаром воскликнула Зоя.
– Хорошо, нам не хватает младшего медицинского персонала, – врач кивнул и попросил:
– Идите за мной.
– Коля, скажи Зинаиде Ованесовне, пусть соберет мои вещи, – попросила Зоя. – Привезете сюда?
– Документы не забудьте положить, – добавил врач.
Назад вернулись без нее. Михалыч забрал вещмешок и небольшой Зоин чемоданчик, ушел. Я присел к столу. Песня, которую надо до вечера сделать зажигательной, призывающей к победе над врагом, никак не давалась. Настроения после госпиталя никакого. Надеюсь, Серега будет видеть. Завалился на кровать и заснул.
Проснулся с готовым текстом, то ли во сне мозги работали правильно? То ли кто нашептал, пока я спал? Быстро записал и успел как раз к приходу новеньких.
Куплетисты вошли, не постучавшись. Первым Лев зайцев, за ним Вацлав Капуста. Капуста, увидев Зинаиду Ованесовну, смутился.
– Не знал, что здесь женщины, – пролепетал он, краснея. – Левушка, стучаться надо.
– Тебя забыл спросить, – огрызнулся Лев. – Закрываться надо, если не хотят незваных гостей.
– Ты тон сбавь, – тут же осадил его. – Работать будешь в команде, и твои недовольства никому не интересны. А вот элементарной вежливостью не мешало бы обзавестись. А теперь давайте знакомиться. Дядю Ёсю вы уже видели в ЦДРИ. Это Вова, – я подошел к нашему богатырю, положил руку ему на плечо. – Чечетка, барабаны, гири. Сразу предупреждаю, Вова – глухой. Он понимает, что ему говорят, читает по губам. Поэтому разговаривать с ним надо четко артикулируя. Зинаида Ованесовна раньше пела в Ереванской опере. Теперь поет для бойцов Красной Армии. Я играю на скрипке, на аккордеоне. Иногда на гитаре. Гитар у нас в наличии две. Если нужно, – я посмотрел Зайцеву прямо в глаза, – то вы можете одну взять. Я заметил сегодня, что вы без инструмента.
– Ага, щас, как же! – воскликнул пухлый Лев и достал из кармана губную гармошку.
Приложил её к губам, и тут же зазвучала веселенькая мелодия.
– Отлично, давайте сейчас накидаю вам слова и наиграю мелодию, я потянулся за кофром с аккордеоном.
– Так мы вроде не певцы, мы куплетисты, – тут же возразил Зайцев.
Капуста в это время стоял рядом с Вовой, с восхищением разглядывая его тамтамы. Вова, обрадованный вниманием, рассказывал историю своих «малышей», – так он ласково называл инструменты.
Я прошел к столу, быстро набросал слова песни, которая станет новой. Так‑то песня старинная, и почти неизвестна. Её только в году семидесятом адаптируют к современности, и она станет очень популярной как во время выступления театров юмора и сатиры или народных театров, так и во время семейных застолий.
– Отлично! – одобрил Зайцев. – Можно разыграть как следует.
– А «Яблочко» поете? – вдруг вспомнил я про популярные на фронте частушки.
– А то? – хохотнул Зайцев и, взъерошив густую шевелюру толстыми короткими пальцами, кивнул напарнику:
– Ну что, Капуста, зажжем⁈
И они запели:
– Ой, яблочко, росло над Вислою, у врага под Москвой дело кислое!
Дальше Зайцев заиграл на губной гармошке, а Капуста пел. Голос у него был приятный, высокий, и его тенор идеально сочетался с глубоким баритоном Зайцева.
– Ой, яблочко, да с червоточинкой, немцу взять Ленинград нету моченьки!
Вова начала постукивать по барабанам, я подошел и, глядя прямо в лицо, четко произнес:
– Не сегодня, Вова. Завтра в большом зале будешь барабанить.
– Правда? – совсем по‑детски уточнил Вова.
– Правда, – успокоил его.
– Эх, яблочко да с Дону катится, от Ростова фашист задом пятится!
– Эх яблочко, да из Америки, доведешь ты врага да до истерики!
– Эх, яблочко, да из Британии, будет помнить тебя вся Германия!
«Да уж, пресловутый второй фронт, – подумал я. – Его откроют только в июне сорок четвертого года. Впереди два года горя, боев, крови и угона советской молодежи на работу в Германию»…
– Эх яблочко, да наливается, наша Русь на врага да поднимается, – пропел я куплет.
– Эх яблочко, – неожиданно поддержала Зинаида, – растет‑красуется, не так страшен фашист, как малюется!
– Эх яблочко, да так и сочится, враг живым не уйдет, не воротится, – спели в унисон куплетисты.
– Ой яблочко, да розмариново, да всех врагов истребим до единого, – раздался хрипловаты голос Иосифа Самуиловича. Он вошел в комнату, посмотрел на новеньких и сказал:
– Имею поздороваться еще раз, молодые люди, – он нахмурился и сообщил:
– По пути я встретил для вас неприятную новость, которую пришлось взять с собой. – он оглянулся в коридор и прикрикнул:
– Таки и что встал? Если пришел инспектировать, то не задерживай хорошим людям ужин.
За спиной Иосифа Самуиловича маячил Нагибин.
Глава 4
– Мы не ждали вас, а вы приперлися… – проворчал я. – И что на этот раз тебе от нас надо, Нагибин?
– Мне в ЦДРИ настойчиво рекомендовали проверить ваш репертуар на предмет наличия пораженческих настроений и особо порекомендовали обратить внимание на наличие грубых оскорбительных выражений.
– А что нас проверять? У нас все весело, и все очень культурно, – тут же сообщил дядя Ёся.
– И ни одного слова грубого. Да, ребята? – я подмигнул куплетистам. Судя по их лицам, ребята готовы пошалить в любой момент, хоть среди ночи их разбуди. – Подыграйте мне?
Тут же запиликала гармошка и я запел:
– Я на фронте бью врага, мне на грудь дадут звезду…
Зайцев тут же подхватил:
– Если ты боишься фрицев, то тогда иди в…
– … в хозвзвод, снабжать нашу Красную Армию вещами первой необходимости, – уныло закончил Капуста.
Веселый проигрыш и я спел еще одну:
– Гитлер зря ты к нам полез, так теперь не ахай…
Зайцев блеснул глазами и ухмыляясь продолжил:
– Будем гнать пинками в зад, отправляйся на…
И тут Капуста со своим унылым речитативом:
– На Фридрих‑Штрассе, в имперскую канцелярию, пока её еще не разбомбили летчики Красной Армии.
Нагибин возмутился:
– Да что вы себе позволяете? Я тут, между прочим, официально, хочу вам помочь…
– Вот что, помощничек, пойдем выйдем, – я подошел к нему вплотную, крепко взял за локоток и потянул к дверям.
Он попытался упереться, но Лева придал ускорения, слегка подтолкнув его животом в спину. В коридоре я четко, внятно, спокойно произнес:
– Ты сам решишь все вопросы с Капитолиной Ивановной. Как хочешь, устраивай себе перевод в другую агитбригаду. Предупреждаю один раз, повторять не буду, но чтобы больше я тебя рядом с нами не видел.
– А то что? – Нагибин с вызовом посмотрел на меня. – Побьешь? Я тебя предупреждаю, я имею первый разряд по боксу! Я был призером юношеского чемпионата Москвы! Могу и изувечить!
Я вздохнул: молодость не всегда глупость, но, кажется, не в этом случае.
– Даже руки об тебя марать не буду. Мы просто забудем тебя в поле, где‑нибудь в самой близости от линии фронта, – его лицо, пока я это говорил, перекосила гримаса страха.
– Вы не посмеете! – выдавил он.
– Хочешь проверить? – я усмехнулся. – Не советую.
– Вы мерзкие, низкие люди! – срываясь на визг, крикнул Нагибин.
В это время выглянул Вова, покачивая на весу пудовую гирю и улыбнувшись Нагибину, добродушно предложил:
– Давай позанимаемся? – он качнул рукой, пока не выпуская гирю, и воскликнул:
– Лови!
Юрий Нагибин отшатнулся, оступился и съехал на спине по ступеням. Я немного подождал – вдруг помощь нужна будет? – но нет, он встал, нервно передернул плечами и побежал вниз по второму пролету.
– Вы меня еще вспомните! – крикнул он уже снизу. – Я вас уничтожу, вы у меня землю будете жрать, и умолять, чтобы я вас простил! Быдло, какое вы все быдло! Несчастные фигляры!
Тут же раздался звук удара, сдавленный стон и стук дверей. Я еще немного постоял на площадке и услышал ворчание коменданта.
– Боксер он, как же. Быдло – это не тот, у кого образование или воспитание подкачало, – ворчал Василий Егорович. – Быдло, это тот, кто людей за людей не считает…
Я был полностью согласен с ним.
– А ты чего сидишь тут? – комендант сразу же переключился на дежурного. – У тебя тут, на твоих глазах, ведро опрокинули, а ты что?
– А я что? Я полы мою, – пробубнил дежурный.
Не стал дослушивать их перепалку, вернулся к нашим гостям. Вечер провели за дружескими разговорами, поужинали все вместе, познакомились с новичками поближе. Время пролетело незаметно.
Вацлав Капуста оказался по национальности белорусом, хотя я сначала подумал, что поляк.
– Мать у меня полька, а отец полещук. И сам я с Полесья родом, из Пинска – рассказывал Капуста, как‑то спокойно, неторопливо подъедая картофельное рагу. – Но учился в Москве, тут и остался. А петь вот с ним начал, Лева меня просто затащил на эстраду, как заправский буксир.
«Буксир» хохотнул.
– А что было делать, если я ни с кем больше спеться не смог? Вот кто ко мне в дуэт не пойдет, так либо скандалом заканчивается, либо дракой, либо заявлением в милицию, – толстяк принял тарелку от Зинаиды Ованесовны и тут же попросил:
– Много наложили, мне бы половину от этого. Вы не смотрите, что я толстый, я всегда такой. Врачи говорят, что‑то с сердцем, из‑за этого вес не пропадает.
Капуста тем временем с восхитительной рассеянностью умял еще порцию.
Я усмехнулся и спросил белоруса:
– А с Зайцевым ты не дрался?
– Куда уж капусте против зайца выступать? – он уныло вздохнул.
– Чтобы наш Вацек озверел и начал убивать, ему надо увидеть, как горит «хата батьков» – и это как минимум. Ничто другое его не сможет вывести из спокойствия. И поверьте, все остальное в этой жизни не стоит того, чтобы он даже заметил, не то что бы отреагировал, – хохотнул Лева. – Вот он сейчас сметелил две порции, и не заметил этого. Да ладно бы он сам не заметил, его организм тоже как‑то странно забывчив – ни грамма жира не прибавится!
Расстались незадолго до начала комендантского часа, довольные друг другом. Куплетисты жили где‑то недалеко от нашего общежития. Лева Зайцев был прописан в большой квартире, доставшейся от умершего три года назад отца‑профессора. Жил с мамой и бабушкой, а Капуста поселился у них в свободной комнате – на правах постоянного гостя, который как‑то незаметно стал членом семьи.
На следующий день встретились в консерватории. Спели хором «Богатырскую нашу силу», причем дядя Ёся взял на себя обязанности регента. Новую песню отрепетировали особенно тщательно. Петь её перед бойцами будут куплетисты – это помимо их собственных частушек и куплетов. Но подпевать надо ухарски и хором.
– Тут свист нужен в припеве, – заметил я. – Но у меня получится плохо, по‑дворовому. Максимум, на что способен – остановить свистом кого‑то из знакомых.
Капуста сложил пальцы кольцом, сунул под усы и выдал заливистую, почти соловьиную трель.
– Любую птицу передразнить могу, – сообщил он.
Второй раз припев песни уже репетировали со свистом. Репетиция прошла отлично, и я порадовался: не ошибся, парни прекрасно вписались в наш маленький коллектив. Посмотрим, как они покажут себя в поездке.
После концерта Иосиф Самуилович сослался на «таки неотложные дела» и убежал куда‑то. Михалыч подвез Зинаиду Ованесовну до общежития.
– Вова, иди домой, – ласково попросил он нашего барабанщика. – Поможешь Зинаиде обед готовить, – и повернулся к нам:
– А мы с вами, ребята, на стрельбище, – сказал он нам с парнями.
Стрельбище было устроено неподалеку от Москвы. Огневые позиции для стрельбы стоя, лежа, все оборудованы с умом. На вышке наблюдатель с биноклем. Командовал этим полигоном пожилой старшина. Он сразу подошел к Михалычу и поприветствовал его, как давнего знакомого.
– Наконец‑то до меня добрался! Я уж думал, совсем родню позабыл? – попенял ему старшина.
– Да ладно тебе, Гриша, сейчас не до семейных посиделок, – ответил ему Михалыч и повернулся ко мне:
– Николай, идите с парнями, разгрузите оружейный отсек.
Мы вернулись в автобус и я, откинув лежанку нижней кровати, показал им наш арсенал. У Капусты сразу загорелись глаза.
– Ого‑го, вот это хорошее дело! – сказал он, бережно взяв в руки «Шмайсер» и снял с предохранителя.
– А ну не здесь, – раздался голос Михалыча, который в этот момент заглянул в салон автобуса.
Следующие три часа мы стреляли – стоя, лежа, на бегу. Михалыч гонял нас, как новобранцев в армии. Я несколько раз мысленно поблагодарил судьбу за то, что мышечная память настоящего Коли Шестакова не подвела.
После окончания стрельб «инструктор» построил нас в шеренгу и объявил:
– По итогам стрельб что могу сказать. Молодцы. Капуста – пять с плюсом, все в яблочко, ни одна пуля не ушла не то что в молоко, в девятку даже. Где так стрелять научился?
– Да с дедом с малолетства на охоту ходил. Белке в глаз бью, – ответил Вацек. – Потом спортивной стрельбой занимался.
– Так, а почему ты не на фронте⁈ – удивлению Михалыча не было предела. – С такими‑то талантами тебе цены бы не было, хоть снайпером, хоть в диверсанты!
Капуста ничего не ответил, просто потупил взгляд.
– А ну скидывай валенок, – прикрикнул на него Зайцев.
Вацлав отрицательно мотнул головой.
– Да скидывай, кому говорю! – закричал Лева и, нагнувшись, подставил напарнику плечо.
Капуста уперся рукой, приподнял правую ступню, Зайцев стащил с его ноги валенок. Потом дернул вверх штанину и мы увидели хорошо сделанный протез.
– Вопрос снят, – смутился Михалыч.
– Вторая нога такая же, – сообщил Лева, помогая другу обуться.
– Я несколько раз писал заявление в военкомат, – печально ответил Капуста. – Комиссия не пропускает. Забраковывает каждый раз. Как увидят трость, сразу без разговоров отправляют назад. Я трость не взял вчера, думал. Тоже увидите, что я инвалид, и тоже не примете в агитбригаду… А у Левы сердце, сегодняшний бег по стрельбищу у него сожрет лет пять жизни, – сообщил он с то же грустью.
Лева сердито глянул на Капусту, но дышал он после стрельбищ с большим трудом. Видимо, ему действительно было очень плохо, потому что, плюнув на гонор, достал из кармана склянку, вытряхнул на ладонь большую таблетку и тут же сунул её под язык.
Н‑да, на всю нашу агитбригаду один здоровый человек – Михалыч. Слепой аккордеонист, глухой барабанщик, певица с гипертонией, а теперь вот куплетисты – один безногий, инвалид по сути, а второй сердечник, подозреваю, что тоже с инвалидностью.
Я не стал ничего говорить, просто молча пожал каждому руки: сухую, костлявую ладонь Капусты, и пухлую, как игольная подушка, ладонь Зайцева.
– Ну и какого хрена ты не сказал, что у тебя больное сердце⁈ – рассердился Михалыч. – Тебе же физические нагрузки противопоказаны! Сейчас бы помер здесь, кто бы отвечал потом? Он вон, – кивнул в мою сторону, – как командир, и я, как организатор стрельб⁈ Башкой своей думай иногда⁈
– Я думаю, – огрызнулсяЛева. – А почему вы за меня тут решаете, что я могу делать, а что не могу⁈ – тем же тоном, что и Михалыч, в ответ заорал Зайцев. – Если вы такие бюрократы, то я вам сейчас расписку напишу, что делаю все по собственному желанию и добровольно, без принуждения с вашей стороны.
– Ладно, Лева, остынь, – я положил руку ему на плечо, успокаивая. – Делай, как считаешь нужным. Все, Михалыч, на сегодня хватит. Поехали по домам.
– Э, стоп‑стоп, а оружие чистить? – водитель занырнул в автобус и тут же бросил на снег кучку ветоши.
Чистили оружие еще час, Михалыч, тем временем, объяснял нам особенности сборки и разборки немецкого оружия, рассказывал о каких‑то мелких нюансах, о которых ему, по его должности водителя, знать не полагалось. Но я не стал лезть к нему с вопросами, захочет – сам расскажет.
Уже когда ехали назад, подумал, что время сейчас такое – показывает настоящих людей. И никто, ни один человек, способный приблизить победу, не остался в стороне от общего дела.
После обеда поехали проведать Зою. Она вышла к нам уставшая, под глазами залегли темные тени, но в глазах светилось такое счастье, что даже не задавая вопросов, было ясно – её Серега жив.
– Он будет видеть, – сообщила она. – Ему с глаз уже повязку сняли. Стесняется, говорит, что я его за красоту полюбила, а теперь брошу, потому что он урод. Вот дурной такой, я уж ему объясняла, что любят сердцем, а не глазами, все равно не верит.
