Текст книги "Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 30 страниц)

И она вернулась к плите.

Я зачерпнул ложку горячего, наваристого борща, и закрыл глаза от наслаждения.

– Ты бутербродик с колбаской бери вприкуску, – предложил Леонид Осипович.

Я надкусил бутерброд, но не успел проглотить: где‑то у входной двери раздался смех и в столовую вошла женщина, которая показалась мне просто нереально красивой. Я поперхнулся.

– Эдит, доченька, познакомься – это тот талантливый юноша, о котором я тебе рассказывал, – представил меня Утесов и, усмехнувшись, подал салфетку. – А Ёсю ты знаешь, он таки немножко нянька талантливого мальчика.

Я чувствовал, что уши опять горят. Вот как жить с такой чувствительной белой кожей?

– Кстати, Эдит, я думал, что ты нашего гостя весь вечер развлекаешь, а ты оставила его одного, – упрекнул дочь Утесов.

– А моя компания разве ничего не значит? Или я по‑вашему гостя развлечь не могу? – снова высунулась в окно домработница.

– Видели, какая мегера? – по‑доброму рассмеялся Утесов. – Но готовит хорошо! Просто чудо как хорошо!

В дверь позвонили. Шура пошла открывать. Вернулась спокойная, молчаливая и, посмотрев на меня, тихо произнесла:

– За вами пришли. Потом еще тише добавила:

– Из органов.

Глава 16

Берию я увидел сразу же, как только вошел в здание на площади Дзержинского. Не смотря на поздний час и то, что основная часть работников этой организации находилась либо в эвакуации – в связи с наступлением немцев, либо на фронте, но в фойе было довольно людно.

– Артиста привезли, – сухо констатировал Лаврентий Павлович, поправив на носу пенсне. – Что вы нам споете? Есть у вас в репертуаре песня про работников НКВД или что‑то про работу нашех доблестных органов?

И бросил на меня все тот же изучающий взгляд. Я понимаю, почему Берию боялись – он заставлял людей чувствовать себя микробами под стеклом микроскопа.

Не знаю, что на меня нашло, наверное просто устал. Но я с трудом улыбнулся и кивнул.

– Конечно есть. И серьезная песня, и не серьезная, но она просто про постового, – ответил ему.

– Серьезное здесь петь не надо, здесь и без таких песен все очень серьезные. Спойте не серьезную, – и Берия демонстративно три раза хлопнул ладонью о ладонь.

Я пожал плечами и запел:

– У павильона «Пиво – Воды» стоял советский постовой. Он вышел родом из народа, как говорится, парень свой. Ему хотелось очень выпить, ему хотелось закусить, и оба глаза командиру одним ударом погасить, – запел я песню Глеба Горбовского, которую он напишет годах в пятидесятых, но которую многие советские люди будут считать народной.

Мой тесть, помню, на семейных застольях говорил: «А давайте нашу, народную? Про милицию?» – и, прихлопывая ладонями, начинал петь, не дожидаясь, пока я заиграю на аккордеоне.

Люди в фойе посмеивались, народу прибавлялось, где‑то этажом выше засмеялись в голос.

– Однажды ночью он сменился, купил бутылку коньяку. И так напился, так напился, до помутнения в мозгу. Деревня старая Ольховка ему приснилась в эту ночь, сметана, яйца и морковка, и председателева дочь, – после этих слов уже смеялись в открытую, совершенно не смущаясь присутствием Лаврентия Павловича.

Я видел, что Берия прячет улыбку. Представлю, как сейчас это все выглядит со стороны: стоит зеленый юноша с нежными щеками, которых еще не касалась бритва, и поет песню, без пяти минут, почти похабную. Да, Коля, если тебя расстреляют – прости меня, за то что мы с тобой не доживем до Победы.

В голове промелькнул отрывок из фильма «Денискины рассказы». Вот уж воистину: «Папа у Васи силен в математике», – со мной случилось что‑то подобное. Я пел и не мог остановиться.

– Затем он выпил на дежурстве и командиру саданул. И снилось пиво, снились воды, и в этих водах он тонул. У павильона «Пиво – Воды», лежал счастливый человек. Он вышел родом из народа, но вышел и упал на снег, – закончил я почти что на одном дыхании.

Раздались аплодисменты, сначала жиденькие, но потом Берия рассмеялся и люди расслабились, хлопали, подходили, пожимали мне руку.

– Вам удалось почти невозможное, вы заставили меня смеяться, – заметил Лаврентий Павлович. – Пройдемте со мной в кабинет, и там мы поговорим предметно.

Он снова посмотрел на меня строго, но тут же улыбнулся, добавив:

– Не бойтесь, потом вас проводят… – пауза, немного длиннее, чем нужно, – … до общежития.

Ничего не ответив, последовал за ним в кабинет – тут же, на первом этаже.

– Итак, первый вопрос, – Берия сидел напротив и снова смотрел на меня холодным, змеиным взглядом, – откуда у вас информация о ситуации на Керченском полуострове?

Я мысленно еще раз поблагодарил родителей Коли Шестакова за такую невинную внешность. Сейчас смотрел на Лаврентия Павловича честным взглядом и говорил почти правду:

– Я сидел в приемной, когда товарищ Мехлис с кем‑то беседовал – очень громко. Уши есть, невольно слышал разговоры. В штабе много говорят, и по телефону, и так. А выводы – это я уже сам.

Я отвечал спокойно, но в то же время не обольщался его мягким тоном. Лавренитий Павлович мастерски вел допросы и его показное добродушие не давало расслабиться. Берия говорил тихо, приходилось прислушиваться, но я продолжал смотреть на него глазами, в которых не было ни капли смущения или переживания за свою судьбу.

– И вы не боитесь? – поинтересовался он. – Не пойму, вы или дурак, или до такой степени ничего не понимаете? Или, все‑таки, такой смелый?

– Вряд ли смелый, – ответил ему. И дураком быть тоже не хочется. И я действительно не понимаю, что я сделал не так? Мне не в чем себя винить. Разве что сильно волновался сегодня – рядом с такими людьми. Возможно, как‑то не совсем правильно себя вел?

Мне действительно очень хотелось спать. И есть. Вспомнил горячий борщик, приготовленный домработницей Утесова, сглотнул слюну. В животе заурчало, да так громко, что я смутился уже по‑настоящему и покраснел. Сегодня эта способность мгновенно краснеть меня просто выручает!

– Может, вы чаю попьете? Я смотрел, на даче товарища Сталина вы, Николай, ничего не ели, и в гостях тоже перекусить не успели, как я сейчас услышал, – он снова улыбнулся.

А я все ждал, когда «прорежется» его знаменитый ядовитый сарказм.

Дождался, на свою голову!

– Или вы в приметы верите и с врагами за одним столом кусок хлеба не делите? – так же благодушно поинтересовался Берия.

– Да там же сам товарищ Сталин был! Я растерялся. И волновался очень, – ответил ему.

– Да, шпион из вас не получится, – он прищурился, рассматривая меня в упор. – Даже после десяти лет обучения.

И тут же, покачнувшись на стуле, закинул ногу на ногу, положил локоть на спинку.

– Вот у меня тут жалоба на вас, Шестаков Николай Петрович, – он свободной рукой открыл папку, вынул из неё лист и пробежал глазами машинописный текст.

Быстро, но я успел заметить, что подписи под текстом нет.

– Жалуются, что не успеют наши товарищи поэты‑песенники и композиторы о чем‑нибудь подумать, как вы это уже поете. Как, интересно, это у вас получается?

Вот тут я сначала вытаращил на него глаза, потом нахмурился и, тихо шевеля губами, попытался посчитать песни, которые исполнял. Вроде бы ничего такого, что написано в близкое к сегодняшней дате время, я не пел.

– И какую я песню вытащил из чьей‑то головы? – задал встречный вопрос.

– А вот тут пишут, что песня про Надежду, которая так понравилась товарищу Сталину, оказывается придумана одним из наших поэтов, – и Лаврентий Павлович так же, движением иллюзиониста, достал еще один лист бумаги, на этот раз исписанный мелким почерком с сильно «задранными» вверх концами строчек.

– Или вот мне очень нравится фраза, – и он процитировал:

– Стоял с антинародным, антикоммунистическим выражением лица и думал плохо красном флаге нашего государства.

– Даже не знаю, что сказать, – ответил, растерянно разведя руками.

– Может быть, вы мысли читаете? – продолжал «добрый» Лаврентий Павлович все так же, вкрадчиво.

– Тут скорее вопрос надо автору этого опуса адресовать, – усмехнулся я.

Берия посмотрел на меня так, словно решил пригвоздить взглядом к полу.

– Шутим, да? Весело, да? – спросил он очень холодно, но меня от его тона просто пробрало и бросило в жар.

– Так идеи – они в воздухе летают, к кому прилетит – тот и пишет, – я пожал плечами, посмотрел на стол, пальцы сами потянулись к пуговице. – Помню, мне бабушка рассказывала, как музыку пишут, – проговорил я, чувствуя, что слова даются с большим трудом.

Я теперь понимал людей, которые описывали этого человека в своих мемуарах. Вроде бы не повышает голоса, не кричит, а находиться рядом с ним просто невероятно тяжело.

– И когда она вам это говорила? – вроде бы невинно поинтересовался он, но тут же добавил:

– Пуговицу не оторвите, Николай… – пауза и уже другим тоном, с едким сарказмом, – … Петрович.

– Извините пожалуйста, товарищ Берия, – я быстро застегнул пуговицу.

– О своей опрятности думаете? Молодец, товарищ артист, – сказал Берия и улыбнулся, но от его улыбки теплее не стало. – Так когда вам бабушка рассказывала про идеи, которые в воздухе?

Я ответил:

– Когда я еще маленьким был, только учился играть на скрипке. Я думал, что это на самом деле так бывает.

– Идеи, говорите? – он прищурился. – Интересные у вас идеи! Может, вы и мысли умеете читать⁈ – он спрашивал все быстрее и быстрее. – А может быть вы из «этих»⁈ А с работами Барченко вы случайно не знакомы?!!! – усиливая нажим, он резко наклонился вперед, оперся локтями о столешницу, в голосе появились стальные нотки.

Я ответил так, словно не видел подвоха в этом вопросе.

– Нет. Я как‑то этого писателя даже не знаю, – произнес я, надеюсь, растерянно.

И ведь снова не соврал! Меня в моей той жизни, когда я был Иваном Соболевым, мистика и все эти практики как‑то не особо интересовали.

– Хорошо. Идите, Шестаков Николай, – он сделал паузу, – Петрович… А Барченко вам, кажется, рано читать. Гипноз и телепатия вас, как я понимаю, не интересуют?

– Я один раз на концерте был. Гипнотизер какой‑то выступал. Меня попросили выйти, – рассказал ему и опять не соврал – история это действительно случилась, но в той, другой моей жизни. – Я расстроился, но отец объяснил, что это дешевый трюк. Гипнотизер выбирает случайного человека из зала и просит выйти, чтобы создать интригу и добавить загадочности.

Он ничего не стал говорить, никак не прокомментировал. Просто поднял трубку телефона и тихо сказал:

– Петров, отвезите товарища артиста домой.

– Можно идти? – уточнил я на всякий случай.

– Идите, вы свободны, – ответил мне Берия, но, снова многозначительно посмотрев куда‑то за мою спину, добавил:

– Пока идите. Думаю, мы с вами еще встретимся… В более подходящей обстановке.

– До свидания, – попрощался с ним очень вежливо и вышел.

За дверью меня уже ждал человек в штатском.

В общежитие вернулся уже после начала комендантского часа. Дядя Ёся стоял у стола дежурного, сжимая в одной руке телефонную трубку, а другой нервно постукивая по столу.

– Добрый вечер, хотя сегодня уже виделись, – устало поприветствовал их.

– Живой, Коля! – выдохнул Иосиф Самуилович. – Ну пойдем, пойдем, расскажешь.

И он потащил меня к лестнице.

– Рассказывай! Мы все за тебя переживаем. Капуста не смог прийти, он с детьми, а Зайцев тут, тоже ждет новостей. И Михалыч из гаража примчался, когда я ему рассказал. А Зинаида едва не плачет, а я ей говорю, нечего раньше времени хоронить парня. Раньше смерти не помрет, тьфу, не ночью об этом.

– Дядь Ёсь, я что‑то устал, давайте все завтра, – попросил его и толкнул дверь нашей комнаты.

– Ну, жив, и это главное, – не стал спорить настройщик.

Я вошел. Светомаскировочные шторы опущены, на столе горит свеча. Этот маленький огонёк показался мне таким ярким, таким теплым, таким домашним. Наверное, потому, что вокруг сидели люди, которым не наплевать на меня.

– Коля! Сынок! – Зинаида Ованесовна бросилась меня обнимать. – Я тебе ужин оставила, садись, покушай, и она поставила на стол, рядом со свечой, тарелку с кашей. Я сел, взял ложку и подумал, что эта еда намного аппетитнее той курицы у Иосифа Виссарионовича.

– А я тебе конфету оставил! – к столу подсел Вова и подал мне мальнкий, замсоленный кусочек шоколада. – Мне дядя Ёся дал, чтобы я не плакал. А тетя Зина плакала и мне вместе с ней грустно было. А дядя Ёся все звонить бегал, и тебя ждал – внизу, у дежурного. А меня дядя Миша не отпустил с ним, сказал, что я громко говорю и могу разбудить всех жильцов.

– Ну слава Богу, – выдохнул Михалыч и, хлопнув Зайцева по плечу, предложил:

– Давай до дома подкину, у меня пропуск. Видишь, все хорошо кончилось, а ты боялся, – и они вышли.

– А ты что, сладкого не хочешь? – спросил Вова, глазами уже доев свой кусочек шоколада.

– Нет, Вова, ешь, – и я протянул ему.

– А кашу? – тут же спросил он.

Я рассмеялся.

– Ешь, Вова. Меня сегодня накормили, – пододвинул ему тарелку. – Досыта…

Кажется, только Иосиф Самуилович понял, о чем я.

Лег на кровать, не расправляя её. Прямо в новой форме рухнул на одеяло.

– Коля, ты бы разделся, – тихо сказал Иосиф Самуилович. – Форма‑то ни в чем не виновата.

Обратил внимание, что когда он волнуется, одесский говор пропадает. Интересно, почему? Наверное, все‑таки тоска по родному городу сказывается, по друзьям и близким, которые там остались. Еще он никогда не говорит о семье, не делится переживаниями.

Я встал, расстегнул ремень, стянул гимнастерку. Пока раздевался, Вова закончил стучать ложкой и Зинаида Ованесовна, прежде, чем уйти к себе за ширму, ушла на кухню, вымыть посуду.

Вова тут же завалился на кровать и через минуту уже похрапывал. Счастливая у него способность, в военное время особенно ценная – засыпаль в любое время и в любой позе.

Иосиф Самуиловилович присел на мою кровать и тихо сообщил:

– Я когда выяснил, что тебя к самому вызвали, – он показал пальцем на переносицу и будто бы поправил пенсне. – От него редко кто живым возвращается. Я не стал остальным сообщать, но сам добавил седины в свою шевелюру. Страшно, очень страшно было. А ты, смотрю, молодцом держишься.

Я усмехнулся, не весло, усмешка получилась кривой.

– Вряд ли. Кажется, из меня всю кровь выпили – потом выжали и допили остаток, – сказал и сам поразился, как бесцветно звучит мой голос.

– Ничего, главное, что Господь взял деньгами, – попытался улыбнуться, но впервые у него это не получилось сделать. – Остальное все можно поправить. Таки да, что имею сказать про деньги… – глаза его хитро блеснули. – Я тут с Леонидом долго разговаривал, пока от него до Корзунова дозванивался, и пока он, тоже по телефону, беседовал с некоторыми своими поклонниками, чтобы им быть успешными подольше… – дядя Ёся снова стал собой, тем одесситом, который к месту и не к месту бравирует своим выговором. – Он про радио предупредил, что не стоит тебе пока туда идти, даже если приглашать будут. Предложил деньгами помочь на регулярной основе. Но торговался! А я тоже не промах, тоже на Привозе не проездом бывал!

Вошла Зинаида Ованесовна, потушила свечу и ушла за ширму. Я расправил кровать и натянул одеяло на голову.

– Коля, я что имею радость сказать? Разговаривал с Корзуновым, он пообещал завтра отправить нас подальше от Москвы, с концертом. Вот я тоже думаю, от начальства, особенно от некоторого, и он снова потрогал переносицу, – надо быть подальше! Но Виктор Иванович просил с утра первым делом к нему, в Главполитуправление прибыть.

Он еще что‑то говорил. Я сонно подумал, что забыл снять очки, но заснул прежде, чем сделал это.

Снилась мне Эдит Утесова, красивая, как мадонна. Но она почему‑то смотрела на меня с тем же выражением, что и Берия сегодня. И веяло от неё холодом, физически ощутимым.

Я проснулся и едва не засмеялся в голос – Вова ночью протянул руку и стащил с меня одеяло. Его одеяло укрывало ноги, а мое натянул на торс. Я встал, нашел на свободной кровати еще одно, укрылся.

– Пусть мне сегодня приснится моя Валентина, – подумал я и заснул сном праведника.

Утром, свежий после сна, я был у Корзунова раньше него самого.

– Пришел уже? – он вошел в приемную и одобрительно кивнул. – Ну ты, Николай, устроил вчера встряску. Всем нам! А мне уже твою песню принесли, кто‑то особо бдительный не просто запомнил, а еще и записал. Кстати, мне в трех экземплярах её подали с сопровождением, – он расхохотался, было, но оборвал смех. А вообще будь осторожнее. Особенно там, куда вы сейчас поедете.

Он вошел в кабинет, пригласил меня жестом и сразу прошел к столу. Вытащил из ящика пухлую папку и бросил на стол.

– Смотри, после каждой твоей поездки, после каждого выступления, уже у меня целая том набрался от неравнодушных граждан. Сигналы поступают постоянно. Особенно заинтересовались после твоего концерта в Наро‑Фоминске. Ты прошел мимо своей соседки и не узнал её. А когда пожилая женщина тебя окликнула, ты не отреагировал, будто не твое имя. Но это мелочи. А вот то, что ты не сообщил о своем школьном товарище, а на самом деле немецком диверсанте, бросает тень на тебя. И хорошо, что твоя подруга ликвидировала его. Тамара Легостаева, – он заглянул в папку, нашел нужный отчет и кивнул:

– Да, Легостаева. Если бы не она, вряд ли бы ты вчера вернулся от Лаврентия Павловича, и вряд ли бы сейчас сидел бы передо мной, – он, брезгливо скривившись, захлопнул папку и кинул её обратно в ящик стола.

– Понял. Есть не высовываться, – ответил я. – Куда предстоит ехать с концертом в этот раз?

– Да места все знакомые, вы там были уже, но тут причина – поздравить бойцов женского пола с Днем Международной Солидарности Трудящихся женщин.

Вот тут я едва не зажмурился.

Я забыл, что после дня Советской Армии сразу идет женский день!

Может быть, успею послать открытку Тамаре?..

Глава 17

Сегодня мне предстояло сделать два дела: составить репертуар с учетом праздника и поздравить Тамару. Открытку я купил сразу, по пути в общежитие заскочил на почту. Женщина подала мне красивую, с мимозами. Улыбнулся, подумав, что Тамара будет рада получить её. Почему‑то был уверен, что ей понравится. Вообще мимозы всегда мне казались самой нежностью. Я дарил женщинам разные цветы, но мимозы только своей Валентине.

Подписал тут же, на почте, неумело царапая перьевой ручкой. Посадил кляксу, пришлось брать еще одну, но мимоз, к сожалению, больше не осталось. Взял с тюльпанами, второй раз подписывал уже очень аккуратно. Вывел: «Дорогая Тамара, поздравляю тебя с Международным Днем Солидарности Трудящихся Женщин», – и задумался.

Что дальше? Как же я отвык от обычного письма во времена сотовой связи и интернета. Последний раз писал письма уже давно, теперь и не вспомню, когда. Не помогали даже Колины навыки. Вот интересно, на скрипке играю, тело помнит. И хотя раньше был едва знаком с этим инструментом, самым сложным на мой взгляд, играю вполне прилично. А вот пишу, как курица лапой. И никакая мышечная память не помогает.

Остается только надеяться, что «добросовестные граждане» не найдут мои какие‑нибудь старые конспекты из консерватории или – что еще невероятнее – школьные тетрадки. На фронте все‑таки проще, там, по крайней мере, все честно, вот ты, вот оружие в твоих руках, вот враг.

Вспомнился вчерашний разговор с Лаврентием Павловичем, и меня передернуло от отвращения. Но тут же вспомнил пухлую папку доносов у Корзунова и в голове мелькнула чья‑то крылатая фраза: «А ведь действительно, три миллиона доносов кто‑то же написал?»

Хотя, находясь здесь и сейчас, я думаю, что доносов было больше…

Настроение испортилось. Песни куда‑то пропали, не мог вспомнить ничего радостного, светлого. В голове крутились разные строчки.

Такие, например: «Таганка, все ночи полные огня, Таганка, зачем сгубила ты меня? Таганка, я твой бессменный арестант, погибли юность и талант в твоих стенах»…

Женщинам это петь не будешь.

«Цыганка с картами, дорога дальняя, дорога дальняя, – зазвучало в голове, как только получилось отвлечься от первой одной строчки песни, – в казенный дом. Наверно старая тю‑ю‑урьма Центральная»…

Да чтоб тебя! Не накаркать бы. Где‑то читал, что мысль материальна, и я просто могу притянуть в свою жизнь событие, особенно, если мыслям сопутствуют сильные эмоции.

День обещал быть солнечным, еще не тепло, но уже чувствуется, что дело идет к весне. Я поднял лицо вверх, посмотрел на солнце.

Можно спеть «Солнышко лесное»…

Валентина любила эту песню. Она садилась рядом, говорила:

– Спой мою любимую? – и я пел.

Я готов был звезду с неба достать для неё!

Сам не заметил, как слова стали складываться в строчки. Я слышал музыку – где‑то в душе фоном играла скрипка. Проговаривал строчки речитативом и понимал, что эта рифма не уйдет, эти строки я не забуду. Пусть белый стих, но мой, собственный!

– А ночь мягка и смята, и чувства замерли, и перечная мята… И запахи вдали манят, бодрят и будят. И если веришь ты, тебе по вере будет. Есть женщина, ее очарование. Быть женщиной – рождение, признание. А остальное все лишь домыслы и слухи. С ней только рай – без боли, войн, разрухи. Я так люблю тебя, твой взгляд влюбленно‑нежный пусть станет истиной в инстанции последней. Ты ангел мой, и рай твое призвание, но ад – мое неверие в тебя и наказание…

Я проговорил слова и понял, что эти стихи не прочитаю никогда, никому.

Почему так⁈

Прожил жизнь с ней и только потеряв, понял, как я сильно любил её.

– Осторожнее! – услышал окрик.

Оказывается, я едва не врезался в арфистку, «даму сердца» нашего настройщика и по непонятному для Иосифа Самуиловича недоразумению маму нашего Левы Зайцева. Она вела одного ребенка за руку, тот семенил, но все время норовил выдернуть свою маленькую ладошку из её руки. Второго ребенка хрупкая мама нашего куплетиста держала на сгибе локтя, и по её лицу было видно, что ей очень тяжело и что она страшно боится уронить малыша. Она несла ребенка, держала за руку второго и в это же время следила, чтобы один не испачкал её светлое драповое пальто, а второй не схватился за мех воротника, тоже светлый. На голове у неё была надета шляпка‑таблетка и сверху повязан тоненький оренбургский платок. На руках кожаные перчатки. Ноги обуты в сапоги на высоких каблуках.

Да её и толкать не надо, в такой обуви она сама поскользнется! Совершенно не практичная одежда, и я прекрасно понимал группу женщин – в фуфайках, с лопатами, спешивших на уборку улиц. Их косые взгляды Амалия Зайцева заметила, но в силу воспитания и хороших манер решила проигнорировать.

– Я понимаю, сейчас война. Но разве война – это причина, чтобы запускать себя? На субботник я тоже фуфайку надену, – тихо сказала она. – А стихи вы прочли отличные, но это не причина сбивать с ног прохожих, особенно женщин с детьми, – сердито отчитала она меня.

– Простите. А где Вацлав с Левой? – спросил, забирая у неё ребенка.

– Вацлаву с Левой товарищ из Политуправления передал стихи, напел мелодию и приказал подготовить номер для концерта. Но песня настолько неприличная, такое дурновкусие, что я категорически отказалась разрешать детям слушать её. Это просто возмутительно безнравственно! – на её лице было такое выражение, что я в живую представил, как «прекрасная арфистка» дяди Ёси закрывает ребятишкам ушки своими изящными ладонями во время пения Левы и Вацека.

– Давайте я вас провожу до квартиры, тут рядом, и заберу от вас тех хулиганов. Кстати, а песня не эта случайно? – и я промурлыкал первую строчку «У павильона пиво – воды».

– Как вам не стыдно, молодой человек! Вы сами еще ребенок, вам по возрасту не положено знать о таких гадостях! – и она, отпустив старшего мальчика, прижала ладони к шапочке младшего.

– Я им песни на французском языке пою, и не вздумайте портить детям музыкальный слух! – заявила она тоном, не терпящим возражений.

Да я и не возражал…

Проводив Левину утонченную маму до дверей квартиры, не стал входить. Подождал своих парней на улице.

– Что, Лев Зайцев, похоже, у тебя появились конкуренты? – подколол Леву.

– Да какой там! Я не понимаю, как сам не додумался притащить домой пару‑тройку детишек! – воскликнул Лева. – Мама с бабушкой переключились на ребятню, и оставили меня в покое – наконец‑то! Не, я так‑то их очень люблю, но это бесконечное с двух сторон… – и он очень похоже спародировал и бабушку, и маму:

– «Лева, ты надел шарфик?»… «Левушка, какой ужас, ты нарушил диету!»…

Он вздохнул.

– Объяснить, что ты взрослый мужик, не пробовал? – поинтересовался я.

– Ты еще скажи, жену в дом привести, – рассмеялся Лева, но смех получился невеселым.

Вацек в разговоре не участвовал. Он, как только дошли до общежития, как‑то сразу подобрался. Я только на крыльце заметил, что Капуста без трости.

Подошел ближе, подставил плечо.

– Я как‑то эти дни с ребятишками стал забывать про тросточку, – немного виновато объяснил он, принимая мою помощь. – Дома все нормально, но устаю, если идти надо куда‑нибудь.

Лицо его было унылым, как всегда, но я видел, что ему очень больно. А ведь он никогда не попросит помощи сам, и мне надо быть внимательнее.

– Не думал, что дадут «добро» на эту песню. И где мы её в женский день исполнять будем? – высказал вслух свои сомнения.

– А кто‑нибудь вообще знает песни о любви? Ну мы с Вацеком на куплетах и частушках что‑нибудь изобразим – про любовь‑то, – и Лева подмигнул Капусте.

– Неудобно, – пробубнил Вацлав. – Они почти все некорректны.

– А мы их корректными сделаем, – опустив взгляд влево и вниз, пообещал Лева.

– Э, парни, давайте без этого, – я нахмурился. – Вот ты сейчас, Лева, обманываешь, уверен в этом. Споете сначала мне! Не хватало еще испортить женщинам праздник. И все‑таки, где Корзунов сказал исполнить песню про постового? Мне он утром ничего такого не сообщил, даже не заикнулся.

– Сказал, что в Лефортово будем давать концерт. И еще добавил, что сам Лаврентий Павлович просил исполнить и серьезные песни, и несерьезные.

– В Лефортово? – уточнил я. – Знаковое место.

Накаркал? Или Берия дожимает меня? Так сказать, решил «закрепить эффект» после допроса? С другой стороны кто я для него? Так, маленький человек.

– А конкретнее где? Он не уточнил? Завод может быть какой? Или концерт в клубе? Или, все‑таки, тюрьма? – я очень хотел, чтобы Вацлав ответил, что петь будем на заводе, но он сказал:

– В тюрьме. Два концерта. Один для тех. Кто охраняет, второй для тех, кого охраняют.

В той, своей жизни, я бы в этот момент выругался. Здесь же молча поднялся на второй этаж, постучал в дверь, прежде чем открыть её. Все‑таки с нами в комнате живет женщина, не хотелось бы смутить её.

Иосиф Самуилович, к моему облегчению, был на месте. Я сразу взял гитару и попросил Леву и Вацлава:

– Спойте про постового.

Как они её спели! Я позабыл обо всех утренних переживаниях и хохотал в голос! Иосиф Самуилович ухмылялся, а Зинаида Ованесовна сделала пару замечаний куплетистам, там, где они ошиблись.

– Мурку, думаю, исполнит дядя Ёся. Концерт в помещении, можно будет показать номер с гирями… – начал я.

Вова, прочитав по губам, выудил из‑под кровати гирю.

– Вова! Не здесь! – мы с дядей Ёсей и куплетистами все разом кинулись к нему.

Наш богатырь отпрянул, с размаху опустился на кровать. Сетка жалобно скрипнула и штырьки, на которых она держалась, отлетели с одной стороны.

– Напугали? Прости, Вова, но давай договоримся, что гири ты оставляешь в автобусе? – медленно, почти по слогам, произнес я. – Понял?

– Понял! – ответил он.

– Так что по Мурке? – вопросительно посмотрел на дядю Ёсю.

– А что по Мурке? Согласно песне, по ней тюрьма плачет, но она таки девушка умная, зашла в неё через парадный вход, за что и была наказана, – пожал плечами настройщик. – Но я спою. И с чего бы это вдруг возник интерес к блатным песням? Или я таки чего‑то не знаю?

– В Лефортово выступаем, – сообщил ему Капуста. – А потом с концертами для женщин поедем на линию фронта.

– И что петь будем? – Иосиф Самуилович смотрел на меня. – Так понимаю, постовой будет падать у павильона для охраны?

– Да. Надо еще пару‑тройку песен про милицию, – снял очки, протер их и попросил:

– Иосиф Самуилович, давайте продиктую слова, с листа попробуем. Времени у нас сколько?

Мне ответил Вацек:

– Через три дня едем.

– Что ж, бывало и меньше, – и я начал диктовать слова песни написанной в семьдесят первом году Минаковым и Гороховым.

– Кто будет солировать? – Зайцев посмотрел на меня, но я покачал головой.

– Эту если только Зинаида Ованесовна споет, а мы хором припев. Тут нужен сильный, яркий голос, – я подождал, пока наша прима подойдет ближе, усядется к столу.

Она запела:

– Наша служба и опасна и трудна, и на первый взгляд, как будто, не видна если кто‑то кое где у нас порой честно жить не хочет. Значит с ними нам вести незримый бой, так назначено судьбой для нас с тобой – служба дни и ночи.

Иосиф Самуилович взмахнул карандашом, как дирижерской палочкой.

– Если где‑то человек попал в беду, – присоединились мы к Зинаиде Ованесовне, – мы поможем, мы все время на посту. Ну а если вдруг кому‑нибудь из нас тоже станет туго, что ж, друг друга выручали мы не раз, и не раз согрела нас в тяжелый час, сердце друга…

А ведь сейчас мы поем для себя и про себя – здесь, в этой комнате. И слова как будто про нашу агитбригаду.

Лева взял слишком высоко и сбился с дыхания.

– Ничего, ничего, давайте еще раз, – и дядя Ёся взмахнул своим карандашом.

Мы переглядывались, улыбались, пели. А я вспоминал ЗнаТоКов, и не помнил фамилию героини, давшей последний слог названию фильма. И ведь на склероз не сослаться, я сейчас молод.

Что это?

Потихоньку «стирается» память, которую принес с собой сюда?..

Как красиво пела Зинаида! Будто не в общежитии стояла, а на сцене оперного театра. Вова легонько постукивал по барабанам, я играл на баяне, Иосиф Самуилович достал из фуляра свою скрипку.

– Часто слышим мы упреки от родных, что работаем почти без выходных, что разлуки нескончаемы порой, встречи ненадолго…

И она заплакала.

– Как там мой Ашотик?

– Зиночка, Зинаида Ованесовна, я тут вчера за всеми хлопотами не успел отдать, вот, – дядя Ёся метнулся к своей тумбочке, достал пачку ассигнаций и протянул Зинаиде Ованесовне. – Это на самолет Ашотику.

– Ничего себе! – присвистнул Зайцев. – Откуда так много?

– Я вчера Утесову его песню продал, – невозмутимо заявил Иосиф Самуилович, кивнув в мою сторону. – Торговались едва не до драки, но я на Привозе тоже не мимо проходил, таки что‑то понимаю в торговле.

– И какую песню купил Леонид Осипович первой? – мне даже стало интересно.

– Як‑истребитель, – ответил настройщик. – Сегодня будет по радио исполнять.

Я скривился. Вот и вся забота о «юной, неокрепшей душе, которую испортит популярность». Он хороший артист, но – артист. Этим все сказано. Я не знаю его как человека, но уважаю за его творчество. Однако правильно говорят, что в артистической среде каждый сам за себя.