Текст книги "Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 30 страниц)

Я пел, а в душе рефреном звучала совсем другая песня: «Колхозное поле, колхозный амбар, и в клубе колхозном играет баян. Скажи, председатель, кому мы нужны? Живем мы. Как будто, во время войны»…

Вслух же лились совсем другие слова:

– Ветер кудри трепал, золотистый ленок, агроном напевал у колхозных дорог. Хороша земля, мой край дорогой, люблю тебя всей русской душой, – я пел, а в голове снова стучало: «Зачем разорили деревни страны, такого не знали во время войны»…

Я мотнул головой, прогоняя наваждение, и дальше запел уже полностью отдавшись музыке:

– Молодой агроном не уходит с полей, он приходит сюда как к невесте своей. Хороша земля, мой край дорогой, люблю тебя всей русской душой!

– Ой, девоньки, мне б того агронома, уж я б его залюбила, прям там же, на его поле, в колосках‑то – мечтательно произнес кто‑то из слушательниц, вызвав дружный смех в зале…

Домой летели уже по темноте.

– Когда мы последний раз спали, Коля? Твоя молодая память может подсказать это обстоятельство моему старческому склерозу? – спросил дядя Ёся, вглядываясь в темноту за иллюминатором.

– Ваш склероз бы еще спросил, когда мы последний раз ели? – проворчала Зинаида Ованесовна.

– Долетим до Москвы, там будем и отъедаться, и отсыпаться, – пообещал я скорее себе, чем своим спутникам.

Когда прибыли в столицу и я наконец рухнул на свою кровать, то о еде и не вспомнил. Но про НКВДшников, прежде чем заснуть, подумать успел: «Если я им нужен, пусть несут меня к себе сами. Я сплю»…

Проснулся, когда уже солнце готовилось закатиться. В комнате тихо разговаривали, и я, продрав глаза, увидел Михал Михалыча.

– Проснулся? Ну и отлично! – он кивнул на стол, где в тарелках дымилась каша с тушенкой. – Давай ешь быстро, собирайся и я тебя к Корхунову отвезу. Разговор будет, как я могу скромно предположить, очень серьезным.

В кабинете старшего политрука я был примерно через сорок минут. Умыться, надеться парадную форму, которую мне подарили перед выступлением на даче Сталина, и доехать – все это заняло немного времени. После выступлений в Севастополе у меня было двойственное чувство: с одной стороны душевный подъем, а с другой ощущение провала. Почему так, сам не понимал.

Корзунов был на месте, как сказал его помощник – ждал меня.

– А, явился, – произнес Виктор Иванович, увидев меня. – Ну проходи, поэт‑песенник, – и он указал на стул справа от себя.

Я почему‑то уточнил:

– На стул?

– Пока на стул, может дальше еще куда посадят, – пошутил он двусмысленно.

Шутка мне не понравилась и потребовал:

– Давайте сразу начистоту? К чему мне сейчас готовиться, учитывая откровенный публичный донос Нагибина в центральной газете?

– Обороты немного сбавь, – Корзунов усмехнулся, посмотрел на меня с каким‑то новым интересом. – Нагибин, фактически, подставил под сомнение и мою работу, и работу всего Главполитуправления, и именно за это ему пришлось отвечать. Отделался объяснительными. Что е касается твоей судьбы… тут скажи спасибо своим поклонникам. Для меня, кстати. Это тоже стало неожиданностью, но на Радио приходят сотни писем, адресованных как агитбригаде Огонек, так и тебе лично. Люди просят повторить передачу, спеть еще те песни, что ты уже исполнял по радио. Много писем из действующей армии с просьбами дать твой адрес или передать тебе письма. Так что будешь сам разбираться и отвечать. Но товарищу Сталину уже доложили о ситуации.

– И что он сказал? – спросил я.

– Ничего не сказал. Пожал плечами, махнул трубкой и говорит: «Хорошо поет. Пусть поет дальше». Но мне лично сделали замечание о том, что ваша фронтовая агитбригада «Огонек» работает без политрука. Так что, Николай, тебе предстоит с завтрашнего дня начать учебу на курсах политических руководителей при Военно‑политической академии имени Ленина. Направление возьмешь у моего помощника, документы уже готовы. Адрес знаешь? На Большой Садовой?

– Михалыч довезет, – подумал я вслух.

– Михалыч тебе не таксист, – вспылил Корзунов на ровном месте, но тут же остыл:

– Не обращай внимания, сказывается переутомление, раздражаюсь по малейшему поводу. Ладно, пока иди, и ничего не бойся. Пока я здесь, вашу агитбригаду никто не тронет, – он потер ладонью шею и добавил:

– Пока…

– А потом что? – спросил его, прежде чем выйти.

– А потом приведем агитбригаду Огонек в соотвествие с руководящими документами и прикомандируем к какому‑то концретному фронту. А к какому – определимся позже. Свободен, Николай, можешь идти.

Я вышел, забрал у помощника документы: направление, характеристику, рекомендацию Корзунова. Настроение улучшилось, по крайней мере, теперь я знаю, что будет дальше. И НКВД, видимо, либо потеряло ко мне интерес совсем, либо этот интерес отложен до «лучших времен».

Вниз с лестницы я спускался едва ли не вприпрыжку, самому не терпелось начать учебу. Вышел из здания, вдохнул полную грудь весеннего воздуха и подумал самое банальное, что можно было в этом случае: «Жить – хорошо!»…

Пошел к нашему автобусу и уже устроился на откидном сиденье возле кабины Михалыча, когда увидел, как из остановившегося автомобиля вылез красавец‑мужчина, под метр восемьдесят ростом. Одет с иголочки, одежда ладно подогнана, на ногах начищенные до блеска хромовые сапоги, на голове каракулевая шапка с поднятыми ушами.

Он направился к зданию Главполитуправления. За ним, увиваясь, как шакал Табаки за тигром, семенил Нагибин. Журналист забегал то справа, то слева, заглядывал представительному человеку в глаза и что‑то пытался сказать. Тот досадливо отмахнулся от него.

– Ни хрена себе! – воскликнул Михал Михалыч. – Виктор Семенович собственно персоной пожаловал!

– Да кто такой этот Виктор Семенович? – воскликнул я.

Ну не знаю я в лицо всех государственных деятелей, всех военных и политиков! И Википедию я в той своей прошлой жизни не зазубривал!

– Кто? – Михалыч глянул на меня со значением. – Абакумов, вот кто. И мне очень интересно, по чью душу он здесь появился?