Текст книги "Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ)"
Автор книги: Юрий Шиляев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц)
Глава 14
Мы сидели на металлических лавках вдоль стен. Самолет «Дуглас», американский, полученный по ленд-лизу, был плохо приспособлен для перевозки пассажиров. Но для санитарной авиации в самый раз. Надо было забрать раненых на аэродроме под Калининым, и с оказией доставили генерала Трифонова и нас. Два двигателя гудели довольно громко, но разговаривать можно было. Зоя иногда оглядывалась, смотрела в иллюминатор. Для этого ей приходилось выворачивать и спину, и шею. Но – гимнастка, для нее проблемы не было. Когда так же попыталась посмотреть Зинаида Ованесовна, она крикнула и схватилась за шею.
– Таки прострел, дорогая? – тут же вскинулся Иосиф Самуилович. – Надо замок сделать, вот так!
И он ловко сцепил руки за спиной – одну сверху, другую снизу.
– Что вы говорите, я со своей фигурой так никогда не смогу, – простонала Зинаида.
Один из медиков, сидящих на скамье у другого борта, встал, стараясь держаться за поручни, подошел к нашей приме, осторожно взял ее за голову и как-то неуловимо повернул.
– Не благодарите, – улыбнулся врач. – И постарайтесь больше так резко не поворачиваться.
– Совсем не болит, – певица улыбнулась. – У вас руки волшебные!
Врач усмехнулся и, сложив руки на груди, задремал. Хотя – как можно спать на жесткой скамье в условиях дикой тряски низко летящего самолета, я не представлял.
– А что эта женщина из Главреперткома к тебе привязалась? – вдруг спросила Зоя.
– Таки, а что? Вот, например, я недавно с одним своим родственником разговаривал, – ответил вместо меня Иосиф Самуилович, – таки он мне сказал, сколько стоит написать песню для войны. Сигизмунд Кац, внучатый племянник дяди Изи, моего троюродного деверя… – не знаю, наверное у меня глаза были как чайные блюдца размером, я в уме попытался вычислить степень родства. Но Иосиф Самуилович, заметив мое удивление и растерянность остальных, снизошел до объяснения:
– Не берите в голову, я уже говорил, что ваша большая Москва – это одна наша маленькая Одесса.
– А Подмосковье – Бердичев? – ухмыльнулся я.
– Таки за Бердичев я ничего не скажу. Был там проездом и слышал, что Бердичев и таки ЖмЭринка имеют большие претензии за Нью-Йорк. Намекают на что-то таки. Там у меня родственников нет. Но может быть и есть, если покопаться, но кому надо делать себе нервы?
– Так что с Сигизмундом Кацем? – напомнил ему, возвращая разговор в прежнее русло.
– О, это очень хороший композитор! Да он же у нас в консерватории учился, в тридцать седьмом году окончил. Коля, ты его, возможно, и видел, он как-то приходил ко мне. Таки что недавно рассказывал своему дяде Ёсе? Хорошие у него песни. «Два Максима» – тоже надо будет включить в репертуар. «Дай руку товарищ далекий» – тоже песня греет душу. Таки что я имею сказать? Это для души написано. А есть таки халтура. То есть ему дают заказ, оплачивают авансом гонорар. А это, таки, хорошие деньги. Страшно подумать, пятьсот рублей за песню! А за цикл из семи песен который надо сделать за три месяца… но он сделает их за месяц… таки ему три тысячи рублей заплатили в музфонде союза композиторов. Я имел разговор чтобы тебя приняли туда. Но ой-вэй, что там началось, что началось!.. Хотя они за твои песни тебе должны были дать зарплату, но дают пока только паек. А ведь за твои песни кто-то отчитывается, смею заметить.
– Ой! – пискнула Зоя. – Я таких денег даже представить не могу!
– Так это ж член союза композиторов! Он такие деньги не представляет, он их зарабатывает. Таки что имею сказать? Нехорошо, конечно, считать чужие деньги, но таки наши поэты и композиторы очень хорошо зарабатывают во время войны, – и дядя Ёся со значением поднял брови.
У меня невольно вырвалось:
– Так всегда, кому война, а кому мать родна… Та же тетка в коричневом… Женщины на фронт идут. Совсем девчонки, как ты, Зоя. И те, кто в матери или даже бабушки нам годятся. А попробуй такую вот грымзу, из Главреперткома, выгнать на фронт?.. Да ладно, тема какая-то неприятная, – и я, сев боком, повернулся к иллюминатору.
Внизу была обезображенные воронками поля, брошенная немецкая техника. Мы пролетели над колонной сожженных немецких автомобилей.
Заметил, что напеваю под нос:
– Будешь ты стрелком-радистом, а в душе пилот. Будешь ты летать со свистом задом наперед…
Быстро достал лист бумаги и записал:
– Спи младенец мой прекрасный, баюшки-баю,
Тихо светит месяц ясный в колыбель твою.
Будешь ты в аэроклубе на ПО-2 летать,
А потом с винтовкой будешь ИЛов охранять.
Вот пройдет немало – с годик, станет свет не мил,
И тогда тебя посадят на горбатый ИЛ,
Будешь ты стрелком-радистом, а в душе – пилот,
Будешь ты летать на ИЛе задом наперед.
Полетишь ты на заданье в боевой полет
И услышишь как зенитка жалобно поет.
ИЛ войдет в пике послушно, ты не будешь знать,
Что пилот убит и ручку некому добрать.
Спи младенец мой прекрасный, баюшки-баю,
Тихо светит месяц ясный в колыбель твою.
Не думаю, что спою эту песню на концерте. Не буду бередить душу бойцам.
В годы войны эта незатейливая песенка была очень популярной. Штурмовик Ил-2 выпускался в одноместном и двухместном вариантах. Отличная машина, но совершенно незащищённая сзади, слишком уязвимая для немецких истребителей.
Самолет года с сорок второго или сорок третьего стали выпускать двухместным, с кабиной для стрелка. Началась подготовка воздушных стрелков, которым предстояло занять места в экипажах «Илов». Выживаемость Ил-2 зависела во многом от мастерства стрелка. При этом его кабина из-за особенностей конструкции была защищена хуже, чем кабина пилота. И потери среди стрелков были куда большими, чем среди лётчиков. Но был еще один момент: стрелку было невозможно, или очень сложно выпрыгнуть с парашютом – тоже в силу конструктивных особенностей стрелковой кабины ИЛ-2.
«Хроника пикирующего бомбардировщика» – этот фильм в шестьдесят седьмом году прогремел на всю страну. И строчка из песни известна всем и каждому. Но я когда-то озадачился и нашел полный текст песни. Признаться, был изрядно удивлен тем, что оказывается, это частушки, написанные во время войны. И пели их на мотив «Казачей колыбельной» Михаила Лермонтова. Но вот год выпуска двухместного ИЛ-2 я точнл не помню. И здесь-то рисковать не буду.
Все знают эти строчки из песни, а слова песни – единицы. Я читал, что время войны на одного погибшего летчика приходилось семь убитых стрелков-радистов…
Приземлились мы на полевом аэродроме. К нам сразу же подбежали техники: все-таки прилетел командующий авиацией фронта. Тут же появился адъютант, начал что-то докладывать – тихо, но быстро.
– Стойте, ребята! – воскликнул генерал Трифонов. – Я же вам артистов привез! Хороших артистов. А ну-ка быстро их накормить, напоить и определить. Время к вечеру, уже темнеет.
И пошел с летного поля в штаб, в сопровождении все так же докладывающего адъютанта.
Мы хотели выгрузить инструменты, но нас буквально, как говорится, взяли «под белы рученьки»:
– Товарищи артисты, ваши вещи будут доставлены. Пойдемте ужинать.
Нас проводили к землянке.
– Вы уж простите, принимаем вас в таких условиях. Но – куда деваться, приходится закапываться в землю, – сказал один из сопровождающих, низкорослый техник с приветливым, открытым лицом.
Послышался звук, напоминающий звук работающей бензопилы – высокий, режущий уши.
– Товарищи артисты, в сторону, в сторону! Рама летит, – и, заметив наши непонимающие взгляды, пояснил:
– Немецкий разведчик. Давайте скорее, сюда, за маскировочную сетку!
Тут же гул. С нашего места было видно, как взлетели два истребителя.
– Ну сейчас догонят, наваляют ему! – воскликнул техник.
Звуки воздушного боя стали удаляться.
Землянка, в которой находилась столовая, была большой, крыша в три наката, стены обшиты деревом. Мы прошли внутрь и оказались в окружении летчиков, техников и связистов. Сразу посыпались вопросы:
– Как там Москва?..
– Что слышно о наступлении?..
– Что на фронтах?..
Пока мы отвечали на вопросы, девушки-связистки взяли в оборот Вову. К тому времени, как я уселся за стол, наш Вова уже наворачивал вторую порцию каши.
– Садитесь, товарищи артисты! – это сказал тот техник, который привел нас в землянку. – Так, девчоночки, нам велели накормить и напоить гостей.
Перед нами появились тарелки, ложки, тут же запахло чаем – настоящим. И уж совсем удивился, когда увидел масло.
– Летный паек, – пояснил кто-то, заметив мой удивленный взгляд. – Вас велено на летное довольствие поставить.
Разговоры за столом постепенно смолкли. Слышался только стук ложек по металлическим мискам. Разговоры начались за чаем. Я заметил, как нашу Зою буквально «клеит» молодой боец, красивый, синеглазый щатен с гусарскими усиками. Зоя смущалась, отвечала что-то тихо, потом и вовсе пересела поближе ко мне.
Вошел генерал Трифонов и сразу направился к Зинаиде Ованесовне.
– Вот списки, – сказал он, положив на стол несколько листов бумаги. – Здесь все, кто погиб в бою, кто пропал без вести. Не хочу быть тем, кто принесет вам плохие новости, но надеюсь, что ваш сын жив.
Я придвинулся к нашей приме и заглянул в списки. Один лист, второй, третий, четвёртый…
– Можно мне взять ненадолго? – попросил генерала. – После концерта верну.
– Конечно, – кивнул он.
– Здесь списки только пропавших и погибших с семнадцатого октября. А мой Ашотик пропал двадцать второго сентября, – заметила Зинаида Ованесовна, но глазами продолжала читать имена, фамилии, обстоятельства смерти или взятия в плен.
Зоя еще раз пересела от жгучего «гусара», на этот раз к Иосифу Самуиловичу. Летчик тоже переместился за ней.
Наш дядя Ёся – это нечто! Прекрасно понимая ситуацию, он сразу «пошутил»:
– Таки вы имеете жениться на нашей девочке?
Спросил в лоб, чем, надо сказать, смутил больше Зою, чем «орла» в лётной форме. Парень… хотя, какой парень, ему лет двадцать пять – по нынешним временам это уже взрослый мужчина. Сейчас вообще взрослеют рано – сразу, как наденут военную форму…
Он рассмеялся и так открыто, бесшабашно выкрикнул:
– А хоть и жениться! – и тут же к Зое:
– Пойдешь за меня?
Зоя посмотрела в мою сторону, с вызовом и, не дождавшись моей реакции, вдруг ответила:
– А пойду! Тебя как зовут?
– Серега я, Иванов! Из Холмогор, – ответил летчик. – Земляк Ломоносова, между прочим!
Генерал вздохнул и по-доброму заметил:
– Вроде северный парень, почти из тундры. Помор, наверное? А кровь горячая, как будто откуда-то с Кавказа. Но – ты летчик, ты ас, как нужно мессера завалить, так это, – он посмотрел на пунцовую «невесту» – это к Сереге. Как на разведку слетать, это тоже к Сереге. Транспортник сопроводить – тоже к нему. Его в эскадрилье любят, и я к награде уже представил. Так что, молодые люди, как говорится, совет да любовь, но вам надо к политруку, написать заявление, я заверю подписи. Политрук даст справки, что у вас нет заключенного брака. Потом документы отправят в тыл, и в ЗАГСе зарегистрируют брак, – он улыбнулся. – вот и совместим ваш концерт со свадьбой!
Парень поднялся, протянул Зое руку. Они вышли из землянки, а у меня почему-то заныло сердце. Я вспомнил фильм «В бой идут одни старики», и две могилы влюбленных – в один день, рядом…
– Ой-вэй, таки мама говорила мне: «Ёся, я когда тебя рожала, сначала язык вышел, а потом остальной ты». Надо было этот язык таки оторвать, – он покачал головой.
– Ничего удивительного, Зоенька – она молодая, а здесь смерть кругом. Вот так погибнет от шальной пули или от взрыва снаряда, а она ведь ни разу не целовалась, – и Зинаида Ованесовна вздохнула. – Я своему Ашотику тоже говорила, женись мол, уже даже невесту присмотрели – хорошая девушка. А тут война. И он воевать пошел, и она тоже…
Я мужик, мне до хренища лет, но сейчас едва сдерживался – прошибало на слезы.
А вокруг сидели в основном зеленые сержанты, закончившие ускоренные курсы летной подготовки. Техники постарше, но в основном состав авиационного полка, где нам предстояло дать концерт, был не старше двадцати пяти – тридцати лет.
– Ну что, начнем? – я взял скрипку, положил рядом с собой на стол, и расправил лист со списком погибших.
– Я хотел прочесть несколько имен из этого списка, но у летчиков плохая примета – поминать перед боем погибших. И перед боем нужен смех. А смеяться надо над врагом!
– Таки это моя территория – смеяться над другими, – тут же выступил вперед Иосиф Самуилович. – Таки что имею рассказать? Если вы хотите, чтобы беда ушла – посмейтесь над ней! – в землянке зааплодировали. – Немецкая крестьянка, таки совсем неграмотная старушка, спрашивает, с кем воюет Гитлер? Ей показывают глобус, показывают территорию Советского Союза. Она спрашивает: «А еще с кем?». Ей на глобусе показывают другие страны: Польшу, Англию, Америку. Старушка удивленно спрашивает: «А где наша Германия?». Собеседник тыкает пальчиком в ма-а-аленькое пятнышко на карте. Таки что вы думаете? Старушка надолго замолкает, крутит глобус, рассматривает. А потом спрашивает: «А у Гитлера есть глобус?»…
Тишина была ответом на это выступление. Но потом кто-то воскликнул:
– Мужики, а может, у него правда глобуса нет? – и зал грохнул.
– Таки я продолжу? – полувопросительно, полуутврдительно произнес Иосиф Самуилович.
– Давай! Продолжай! – кричали со своих мест летчики.
Гитлер со своим советником стоят на крыше башни. Гитлер говорит: «Что бы мне такого хорошего сделать для народа?»… – тут он выдержал паузу, зрители тоже затаили дыхание, ожидая развязки. – Таки прыгни вниз, – отвечает ему советник.
Снова аплодисменты, смех. Я решил поддержать тему:
– Вот на аэродроме в Тушино я рассказывал летчикам санитарной авиации про моряков. А вам я расскажу про работников нашей железной дороги… – и я рассказал знаменитый фельетон Задорнова – про девятый вагон.
Когда дошел до слов: «Железнодорожные рабочие тоже умели считать. Они знали, что девятый вагон – это тот, который после восьмого, а не перед десятым», народ уже лежал на столах от смеха.
– Эх, хорошо было до войны… – вдруг произнес кто-то задумчиво и смех стих. – И ведь не понимали тогда, как мы хорошо, оказывается, жили… Я бы сейчас дров бы уже нарубил, скотине корму задал, баньку бы растопил… А жена бы блинов напекла… У нас, В Сибири зимой хорошо, да без бани никуда.
Дядя Ёся тут же подхватился:
– Таки и на войне без бани никуда! Наш Вова вам сейчас расскажет…
Вова вышел вперед, слегка расставил ноги, скосолапив их, и, покачивая руками, начал:
– Иду себе такой, никого не трогаю… Не, а я после бани – морда красная…
Нужно было закончить на лирической ноте, но тут в землянке появился Серега Иванов, он держал за руку Зою, которая так и старалась спрятаться за его спину.
– Товарищи, можете поздравить! Мы с Зоей расписались! Ну – почти. Документы завтра отправят в Москву.
Поздравления, крики «Ура!», и я вдруг – не знаю, что уж меня прошибло – заиграл на аккордеоне «Увезу тебя я в тундру». Может, потому, что эта песня чаще других звучала на нашей с Валентиной свадьбе?
– Увезу тебя я в тундру, увезу к седым снегам,
Белой шкурою медвежьей брошу их к твоим ногам.
По хрустящему морозу поспешим на край земли —
И среди сугробов дымных затеряемся вдали…
Тут включился Вова с барабанами. Он взял манеру последнее время, когда я играю, подойти, подержаться рукой за мой аккордеон и так сосредоточенно, так серьезно кивнуть: «Мол, понял». Припев пели уже под его барабаны, и скрипку дяди Ёси. Хотя мне казалось, что он умеет играть на всех инструментах без исключения, скрипку Иосиф Самуилович все-таки любил больше.
– Мы поедем, мы помчимся
На оленях утром ранним —
И отчаянно ворвёмся
Прямо в снежную зарю.
Ты узнаешь, что напрасно
Называют север «крайним»,
Ты увидишь: он – бескрайний,
Я тебе его дарю!
– Зойка, да это про меня песня! Я весь Север тебе подарю! Ты посмотришь, как у нас красиво! – почти выкрикнул счастливый жених, подхватил на руки невесту и закружил. А я пел дальше:
– Увезу тебя я в тундру, увезу тебя одну,
Ярким Северным сияньем твои плечи оберну.
Звёздный иней загорится на ресницах серебром,
Сколько хочешь, самоцветов мы с тобою соберём.
Второй припев уже поддерживали не только Зинаида Ованесовна, но и летчики в зале. Я спел третий куплет:
– Увезу тебя я в тундру – и тогда поймёшь ты вдруг,
Почему к себе так манит, так зовёт Полярный круг.
Ничего, что здесь метели, не беда, что холода,
Если ты полюбишь Север, не разлюбишь никогда!
– Я тебя никогда не разлюблю, – вдруг очень серьезно произнесла девушка, глядя на Серегу Иванова. – Ты только возвращайся всегда с вылетов.
Распахнулась дверь землянки, заглянул дежурный и выкрикнул:
– Иванов! Ахметов! – срочный вылет.
Глава 15
Девушки-связистки увели с собой Зою и Зинаиду Ованесовну. Нас пригласили в свою землянку летчики. Вова, как всегда счастливый, особенно, когда ему удавалось хорошо покушать, сразу уснул. Иосиф Самуилович что-то тихо бубнил себе под нос, беседуя сам с собой, но скоро тоже засопел.
Мне не спалось. Я развернул списки погибших, которые забрал у Зинаиды, начал читать.
«27 октября 1941 года. Архаров Василий Петрович. Старший лейтенант. Заместитель командира эскадрильи 193-го истребительного полка на самолете ЛаГГ-3 не вернулся с боевого задания в районе города Калинин», – прочел я и вспомнил, что читал уже эти списки – именно эти, летчики, погибшие и пропавшие без вести во время боев на Калининском фронте. В моем времени под этой строчкой была приписка: «Попал в плен. Освобожден после войны»…
Читал дальше: «27 октября 1941 года. Дубров Пётр Савич. Старший сержант. Стрелок-бомбардир 132-го скоростного бомбардировочного авиационного полка. Не вернулся на самолёте Пе-2 из боевого вылета по нанесению удара по переправе через реку Волга в городе Калинин», – и этот жив. Насколько помню, вернулся в полк…
Но не всем так везло. Хотя… язык не поворачивался назвать везением ни плен до сорок пятого года – до самой Победы, ни то, как человек, выпрыгнув из горящего самолета, приземлился на территории, занятой врагом и потом пробирался к своим.
Надеюсь, и Иванов, и Ахметов, вылетевший на втором самолете, вернутся сегодня живыми.
Я прочел список до конца: Рассадкин, Швидский, Фиттерман, Савин, Бут, Порпуро, Дубовой… Фамилии, много фамилий. И это только бои за Калинин. В этих списках каждая строка заканчивается либо «погиб при выполнении боевого задания», либо «не вернулся из боя».
Я вдруг вспомнил, как в моей прошлой жизни, в один из Дней Победы, когда давали концерт под городом Калинин, еще во времена СССР, я видел два обелиска. Даты рождения разные, а день смерти – сегодняшний. На обелисках таблички: «Ахметов Марат Ильясович» и «Иванов Сергей Архипович». Один геройски погиб, протаранив вражеский мессер, а второй посадил самолет, но не смог выбраться, сгорел заживо…
Сейчас уже работают похоронные команды. Предают земле тех, кого нашли, забирают личные медальоны… Адская работа…
Искать тех, кто пропал без вести начали в пятидесятые годы, а в шестидесятые образовалось целое движение поисковиков. Именно тогда в подобных списках начали появляться слова: «попал в плен», «был спасен партизанами», или «упал на занятую врагом территорию, был захвачен в плен и отправлен в концлагерь»…
Я не смог заснуть, вышел из землянки и сразу наткнулся на Зою. Она сидела у входа в свою землянку, метрах в десяти от того места, где я стоял. Девушка плакала. Тяжело, навзрыд. Я подошел ближе и тихо произнес:
– Зоя, ты простудишься. А еще лучше попробуй уснуть. Завтра будет долгий и, скорее всего, тяжелый день.
– Я сегодня, кажется, сделала глупость, – она подняла на меня заплаканные глаза. – Так скоропалительно не выходят замуж. Не знаю, что там щелкнуло в голове, но я не думала. А теперь я не откажусь, нечестно будет.
– Зоенька, а счастливыми люди так и становятся – не думая. Поступая согласно порыву, чувству, эмоциям. Не грызи себя поедом. Что-то мне подсказывает, что парня ты себе выбрала хорошего, и мужем он будет добрым.
– Тебе хорошо говорить, не тебе же его ждать. Вот вернется он… или не вернется… – и она снова заплакала.
Я присел рядом, обнял ее за плечи, начал слегка раскачиваться, будто убаюкивая.
– Вернется. Обязательно вернется, – прошептал я. – У них запас горючего маленький, больше часа вряд ли продлится полет.
– А тебе я, значит, совсем не нравилась никогда? – вдруг спросила она.
– Нравилась. Как сестренка, – я не стал ее обнадеживать. – Пойми ты, я был ранен, а у тебя работа такая – любить всех больных и сирых. Ты по-другому не можешь. Ну и прибавь мой… – тут я запнулся немного, подбирая слово. – Мой ребяческий вид… У тебя, скорее всего, сработал инстинкт к защите слабого. Но я не слабый, Зоя, совсем не слабый.
– Я иногда думаю, вернется ли та, прежняя жизнь? – прошептала девушка. – Порой кажется, что всегда будет так – взрывы, разрушения, раненые, убитые. Уже сейчас нет этому ни конца, ни края. Та жизнь кажется такой сказочной, как будто ее и не было вовсе.
– Все будет, Зоя. И платья красивые у тебя будут. И дом свой будет. И ребятишек орава. И твой Иванов вернется, а после войны он тебе покажет свой Север. Помнишь, с какой любовью он говорил о своем доме?..
Она кивнула.
Я уже хотел отправить ее спать, но раздался гул моторов, вспыхнули прожектора, освещая взлетную полосу. Мы с Зоей вскочили одновременно и побежали к группе техников, которые встречали самолеты.
Первым приземлился ЛаГГ Ахметова, изрешеченный пулями. Самолет одноместный, цельнодеревянный, буквально пропахал снежную кашу и завалился на бок. Фюзеляж, склеенный из дельта-древесины, был испещрен рваными пробоинами – следы от попаданий крупнокалиберным пулеметом, следы осколков.
Немцы в самом начале боев называли наши самолеты презрительно: «Рус фанер», но – только до тех пор, пока наши летчики не стали крошить превосходящие по техническим параметрам «Мессершиты» в капусту. Приноровившись, они использовали ЛаГГ-3 на все сто. Как перехватчик этот самолет показал себя очень хорошо. Большая скороподъемность давала возможность быстро перехватить врага, уничтожить и, не вступая в серьезную схватку, быстро вернуться на аэродром.
Когда мы подбежали, летчик уже сдвинул сдвижной фонарь, с усилием перевалившись через борт. Он сполз на крыло, а с него буквально упал на руки техникам. Лицо черное в свете фонарей, на щеке ссадина.
– Марат! Ранен⁈ – закричал кто-то из встречающих.
– Одна царапина! – ответил Ахметов, вскакивая на ноги. – Чепуха, – и утер кровь с щеки.
Потом повернулся, посмотрел на самолет.
– Братцы, так не бывает, – пробормотал он, разглядывая рваные пробоины на корпусе.
– Бежим, сейчас взорвется! – его подхватили под руки и потащили прочь от истерзанной машины. Я схватил Зою за рукав, мы отбежали на безопасное расстояние. Взрыв прогремел буквально через пару минут.
– Да, Ахметов, ты в рубашке родился, – воскликнул кто-то.
Послышался звук захлебывающегося от усилий мотора. Двигатель заходящего на посадку самолета работал с перебоями. Но самолет Иванова сел, остановившись буквально в нескольких метрах от горящего самолета Ахметова. Северянин спрыгнул на снег и быстро побежал к нашей группе.
– Маратка, ты как? Жив? – закричал он.
– Да живой я, живой, командир, все нормально, – ответил Ахметов.
– А я того мессера завалил, который тебя в упор расстреливал. Думал, ты все, – Иванов подбежал к ведомому, ощупал его, будто проверяя на наличие ранений.
– Так не бывает, – выдохнул он, повторив уже сказанную совсем недавно фразу.
Тут, заметив нас с Зоей среди встречающих, Иванов пробормотал:
– Артисты, вы то ли нам удачу приносите?..
Но сразу же отвлекся на напарника.
– Повоюем еще, командир, – пробормотал Ахметов и потерял сознание.
– Несите его в медсанбат. Он такую петлю заложил, когда уходил из-под обстрела, не знаю, как самолет не развалился, – Иванов помог техникам поднять напарника. – Такой вираж, такой вираж, что ух! Но как так можно, машина в сито, а его только поцарапало?
Техники уже потушили самолет Ахметова, собственно, там тушить уже нечего было и занялись самолетом Иванова. Только отправив напарника в медсанбат, Серега подошел к нам, остановился рядом и, шумно выдохнув, привлек к себе Зою.
– Думал пропущу первую брачную ночь, – сказал он, улыбнувшись.
– Нашел время шутить, – сердито ответила Зоя и обняла его. – Я ждала, – тихо прошептала она.
– Серега, а по отчеству тебя как? Уж не Архипович ли? – спросил я, вдруг вспомнив кое-что из своей прошлой жизни.
– Архипович, – ответил он, не оборачиваясь ко мне.
Они должны были погибнуть, сегодня до двенадцати часов ночи… Оба… И я должен был увидеть обелиски на их могилах…
Вот здесь я задумался. Обычно основная задача попаданца в прошлое – это самое прошлое изменить. Мне здесь что-то менять, с моим положением артиста погорелого театра, нет ни возможностей, ни причины. Да, я хочу прекратить войну, избавить советских людей от этого кошмара, но – не могу в силу независящих от меня обстоятельств. Сейчас любая моя попытка пробиться к руководству страны закончатся в лучшем случае сумасшедшим дом, а в худшем – расстрелом.
Но – история, как оказалось, меняется только благодаря моему присутствию? Эти двое остались живы, хотя должны были геройски погибнуть. Что там кто-то из знаменитых фантастов говорил про раздавленную в прошлом бабочку? А если, как в моем случае, бабочку наоборот, не дали раздавить?..
Да, Коля Шестаков, готовься, кажется, ты действительно становишься талисманом. Ты и твоя бригада «Огонек»…
Отметил, что думаю о себе как о другом человеке. Надо привыкать думать: «Я». Я – Николай Шестаков…
– Коль, ты чего? – услышал голос Зои.
Поднял глаза, выдавил из себя улыбку и сказал:
– Да что-то вырубаюсь, сплю на ходу. вы не обращайте на меня внимания…
Не стал мешать людям, вернулся в свою землянку. Летчики спали, Вова, естественно, тоже. На дальней от входа кровати посапывал Иосиф Самуилович. Крепкий сон – следствие нервных перегрузок. Не удивительно, столько всего произошло за последние два дня.
Я – не исключение. Лег и вырубился – вот буквально. Спал без снов, но когда проснулся от серии глухих ударов и рева моторов, было такое чувство, словно закрыл глаза – и тут же открыл их.
Я спрыгнул с кровати – в валенки, схватил полушубок и выбежал из землянки.
Но поздно. Бой был шумным, но коротким. Один бомбардировщик врага падал куда-то за лес, еще один рухнул недалеко от аэродрома.
Меня остановил какой-то штабной и сообщил:
– Товарищ артист, мы будем перебазироваться, срочно. А вы готовьтесь к отъезду. Ваша агитбригада отправляется в Калинин. Еще вчера сообщили, что добили остатки немцев, там выступите перед бойцами, – передал он новости и уже собрался уходить, но обернулся, подмигнул и тихо, даже как-то заговорщицки, сообщил:
– Сам первый просил! И вот еще что – ваш водитель уже прибыл из Москвы на вашем транспорте.
«Господи, еще бы знать, кто именно этот „Сам первый“? Даже мыслей никаких нет», – подумал я и пошел будить своих.
В землянке почему-то задержался у кровати Иосифа Самуиловича. Впервые подумал: «А сколько же ему лет?»…
Он выглядел и на шестьдесят, и на семьдесят, а то и на все восемьдесят. Но когда шутил, лицо его становилось молодым, глаза – яркими, а шутил он почти всегда. Но – будить надо, хотя и было желание дать старику выспаться. Я потряс его за плечо раз, другой – ноль реакции.
– Дядя Ёся, – позвал старого настройщика.
Не реагирует. Позвал еще раз – спит. Меня вдруг осенило. Я усмехнулся и совсем тихо произнес:
– Михал Михалыч из Москвы приехал…
Договорить не успел, еврей тут же вскинулся и затараторил:
– Таки с этой хорошей и надо было начинать подъем! Ты уже имел ум выяснить, привез он наш паек или нет? Столько времени хлеб пекли, сухари сушили. А тушенка? А шоколад? И таки спрашивается, для кого это все осталось? Я не хочу радовать ни коменданта, ни мышей, какие в его общежитии имеют таки курорт благодаря нашим сухарям!
Вову будить было проще, просто пихнул – и все. Тот сначала улыбнулся, потом открыл глаза, потом задал вопрос, ставший уже традиционным для него:
– Что, уже кушать пора?
– Пора, Вова.
Когда оглянулся, дяди Ёси уже в землянке не было.
С Вовой мы вышли буквально через пять минут. Один из летчиков, присутствовавших вчера на концерте, проводил нас в землянку, которую использовали под столовую.
За столами было оживленно. Обсуждали вчерашний и сегодняшний бои.
Вошел генерал Трифонов.
– Сидите, сидите, товарищи, – громко сказал он остальным.
Подсев к нам, спросил:
– А где ваша певица?
Я хотел ответить, что не пришла еще, но Зинаида Ованесовна вплыла в землянку с видом королевы. В принципе, она и есть королева – сцены. Я порой смотрел на нее и думал, как наша прима умудряется, не смотря на оперные габариты, быть такой грациозной?
Зинаида Ованесовна легко опустилась на скамью и, посмотрев прямо в глаза генералу Трифонову, спросила:
– Николай Константинович, что вы можете рассказать мне про моего сына? Есть какие-то новости?
– Есть. Но вот будут ли они для вас хорошими, я не знаю, – ответил генерал. – Ашот Казарян служил в четыреста восемьдесят четвертом полку. Этот полк входил во вторую резервную авиагруппу. Я лично не знал вашего сына, уважаемая Зинаида, сам до Калинского фронта командовал первой резервной группой. Что такое резервная группа, чтобы вы представляли? Это остатки разбитых частей. То есть, сборная группа, которой дают новую технику и бросают в бой. Я кое-что выяснил о вашем сыне, – здесь генерал замолчал, а Зинаида Ованесовна подалась вперед, с нетерпением ожидая новостей. – Вторая авиагруппа действовала в составе Ленинградского авиафронта. Это на север от нас. Новгородская область, север Тверской области, да Бологое – между Ленинградом и Москвой. Слышали наверняка?
Зинаида кивнула.
– Так что с моим Ашотиком? – выдохнула она.
– Он не вернулся на свой аэродром, но сведений о его гибели нет. Числится пропавшим без вести, – ответил генерал.
Мне показалось, он ожидал слез, горя, но Зинаида Ованесовна вдруг обрадовалась:
– Он жив! Никто не видел его мертвым, значит, он жив!
В этот момент ее лицо светилось такой надеждой, что ни один человек не посмел бы сказать: «Вряд ли». Мы, во всяком случае, никак не прокомментировали новости.
– Спасибо, товарищ генерал, спасибо! – радостно поблагодарила Трифонова певица.
– Завтракайте, товарищи артисты и вам пора в дорогу – в Калинин. Ехать недалеко, но с учетом того, что дороги плохие и местами забиты сгоревшей техникой, думаю, часа за три доберетесь. Я распоряжусь, чтобы вас сопроводили. Кстати, о вас там уже наслышаны, и ждут с нетерпением. Сам просил!
Да кто такой этот «Сам»?..
Не мог же Сталин прибыть в Калинин? Может быть, Рокосовский? Он принял личное участие в моей судьбе. В Москве, в госпитале он посоветовал Корзунову определить меня в агитбригаду. Или, «Сам» – это Жуков?..
