Текст книги "Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ)"
Автор книги: Юрий Шиляев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц)
Нам предстояло дать сегодня четыре выступления – в каждой части по полтора часа. Первое – не доезжая до до города, на батарее знаменитых «Катюш». Там спели «Катюшу». Иосиф Самуилович с большим успехом исполнил песню Утесова «Вася Крючкин».
Как он её пел! Его можно было не слушать, достаточно просто было смотреть на его подвижную мимику и артистичные жесты! Я играл на аккордеоне, Вова стучал в свои тамтамы, а Зоя изображала «Марусю» из песни. Инсценировка получилась настолько уморительной, что смех бойцов заглушал недалекий гул канонады.
– Вдоль квартала, вдоль квартала взвод шагал,
Вася Крючкин подходяще запевал.
А навстречу безусловно не спеша,
Шла раскрасавица-душа.
Увидала Васю Крючкина она,
Улыбнулась, точно полная луна.
А Василий, он понимает, что к чему, —
Маруся нравится ему.
Здесь Зоя улыбнулась – как всегда бесподобно, заразительно. Иосиф Самуилович, изображая Васю Крючкина, схватился за сердце, будто даже вытащил его из груди и подал нашей «Марусе». Зоя будто взяла сердце и… сунула его в карман. Дядя Ёся изобразил такое удивление, лицо го стало таким ошарашенным, что народ просто грохнул со смеха. А он продолжил песню:
– Позабыла тут Маруся про дела,
Повернула и за нами вдруг пошла.
А наш Вася – он знаток сердечных ран, —
Он разливался, как баян.
Тут возникла эта самая любовь,
Что волнует и тревожит нашу кровь.
Видим, Вася от волненья побелел…
Тут «Вася Крючкин» упал на колени перед «Марусей», стукнулся лбом об землю «Маруся» надменно вздернула подбородок и погрозила «кавалеру» пальцем.
– И снова песенку запел.
Так мы пели, может, два иль три часа,
Захрипели, потеряли голоса,
Не сдаемся: в нас самих играет кровь,
И мы стеною за любовь.
Видит взводный, что плохи наши дела.
Эх, Маруся, до чего ты довела!
Крикнул взводный…
Тут я кивнул Вове. Он, как заранее договаривались, подошел к «Васе Крючкину», поднял его над землей примерно на метр – просто, за воротник тулупчика и прогудел:
– Эту песню прекратить!
Дядя Ёся, прямо на весу, развел руки и с непередаваемым выражением лица продолжил петь:
– Ну, значит, так тому и быть!
Вдоль квартала, вдоль квартала взвод шагал,
Вася Крючкин загрустил и замолчал.
А Маруся, вдруг сразу вспомнив про дела
В другую сторону пошла.
После шквала аплодисментов, свиста и криков «Браво», Иосиф Самуилович вышел вперед, и начал сначала весело, подстраиваясь под настроение публики:
– Таки мою тетю Соню как-то кавалер пригласил в театр. Тётя Соня возмутилась: «Боря, ви что, слово „рэсторан“ не выговариваете»? А мы с вами выговариваем все слова и говорим их громко, – и он начал четко, без акцента и сценических еврейских образов, произносить:
– Смерть Гитлеру! Смерть немецким оккупантам! Победа будет за нами!
Глава 21
Следующий концерт предстояло дать возле текстильной фабрики, у тех немногих корпусов, что уцелели в ходе боев. Ехали через город медленно, очень медленно – за саперами. Иногда идущий впереди боец поднимал руку, и тогда Михалыч останавливал автобус. Мы ждали, пока саперы обезвредят мину, и только потом двигались дальше.
Наконец, после одной из остановок, к нам подошел командир взвода саперов.
– Ну все, дальше спокойно можете ехать, – сказал он. – Чисто, мин нет, – и добавил:
– Третий раз эту дорогу проходим, и каждый раз обнаруживаем новые подарочки от фашистов. А еще дома не проверяли. Даже представить не могу, сколько этого смертельного барахла в завалах…
– Удачи вам, ребята, – пожелал ему Иосиф Самуилович.
– Бывай, батя! – улыбнулся сапер и спрыгнул с подножки.
Михалыч нажал на газ.
Я стоял возле места водителя, и смотрел на то, что осталось от когда-то уютного, зеленого подмосковного городка. Города фактически не стало. за два месяца боев. Тридцать третья армия генерала Ефремова так быстро взяла город, отбросив немцев на целых тридцать километров, что драпали они, почти не огрызаясь.
Скоро возьмут Боровск в Калужской области и вытеснят фашистов из Подмосковья совсем.
Но я сейчас смотрел на руины и будто сквозь них видел тот городок, из которого родом моя дорогая Валентина…
Мы ехали мимо парка. Повсюду еще не убранные тела врагов, стоит брошенное артиллерийское орудие. А у меня на все это накладывалась совсем другая картинка…
Я видел тенистые тротуары, тетку в белом халате, продающую мороженое, желтые бочки с квасом, скамеечки, на которых по вечерам молодежь бренчала на гитарах. Видел мамочек с колясками. Видел детсадовцев, держащихся за веревочку, они как гусята шли за воспитательницей. Видел стайку пионеров, с барабанщиком и знаменосцем впереди. Видел людей, спешащих на смену, смеющихся, счастливых людей…
Я видел тот город, который помнил еще с семидесятых годов своей прошлой жизни.
Вот здесь, в парке, мы с женой катались на карусели. Я, помню, тогда удивился, сказал, что карусель какая-то нетипичная: обычно лошадки на каруселях, а здесь – олени. Валя звонко смеялась, а потом затащила меня покататься, на этих самых оленях. Я смущался, говорил, что это как-то не солидно, что не по-мужски, но она не слушала, только смеялась. Потом мы с ней катались на качелях, взлетая, казалось, в самое небо.
А вот здесь, в летнем кинотеатре, смотрели индийский фильм. Как сейчас помню – «Бродягу», фильм годов, наверное, пятидесятых. После кино шли по темному парку и напевали:
– Разодет я, как картинка, я в японских ботинках, в русской шляпе большой, сам с индийскою душой!..
В другой раз она затащила меня посмотреть «Есению». Обычная любовная история, но Валентина плакала навзрыд, сопереживая несчастной героине. Я обнимал ее за худенькие плечики, утешая.
Когда шли обратно, она шлепала себя по голым коленкам, ойкая, после укусов комаров. Я спрашивал, почему она не надела брюки, а Валя, смущаясь, тогда сказала, что у нее ноги очень красиво смотрятся в короткой юбке. Потом добавила, что очень хотела мне понравиться и смутилась.
В тот день мы первый раз поцеловались. И тогда же я попросил её выйти за меня замуж. Я никогда не понимал мужиков, которые ходили налево и еще считали это доблестью. Я любил одну женщину, как в песне про лебединую любовь – с первого взгляда и на всю жизнь…
А вот здесь будет стоять магазин «Рыба». Гастроном. Здесь мы как-то с тестем купили ведро живой рыбы. После рыбалки на Наре, которую провели в лучших мужских традициях – в разговорах под пиво. Тесть тогда сказал, что стыдно с пустыми руками домой идти. Схитрили. Моя теща, еще в прихожей учуяв запах пива, внимательно осмотрела рыбу и, подозрительно прищурившись, спросила: «Какие молодцы, руками рыбу из воды доставали? Что-то я отверстий от крючков не вижу?» А потом мы с тестем всю ночь эту рыбу чистили…
Даже не думал, что этот город всколыхнет мои собственные старые воспоминания. Почему-то ожидал, что будут картины из жизни Николая Шестакова.
Второй концерт предстояло дать в уцелевшем корпусе текстильной фабрики, в клубе, который буквально перед нашим приездом немного привели в порядок.
К нам подошел серый от усталости политрук.
– Ребята… – начал он, но поправился:
– Товарищи. Я вас очень прошу выступить прямо сейчас. Бойцы сразу после концерта пойдут в наступление. На Боровск. И просьба, давайте без веселья, из них каждый второй останется на поле боя… – он помолчал и продолжил совсем глухо:
– Если не каждый первый.
В зале уже собирались бойцы. Заметил, что многие бойцы, входя в зал, торопливо стаскивали с голов кубанки. Но – в продуваемом помещении было почти так же холодно, как на улице, и головные уборы возвращались на макушки. Вспомнил, что в боях за Наро-Фоминск участвовал недавно восстановленный казачий корпус. Кавалеристы прошли по снегу сто километров от Серпухова и сразу вступили в бой за Наро-Фоминск.
Сейчас он назывался первым гвардейским кавалерийским корпусом, и звание «гвардейский» было присвоено впервые – в ноябре этого года. Командовал корпусом генерал Белов. Он вошел последним, вместе с генералом Ефремовым, им сразу уступили места поближе к сцене.
Генерал Ефремов был крупным человеком с печальным лицом. Я где-то читал, что Жуков его не просто не любил, а прямо-таки ненавидел, хотя такое отношение было совершенно нетипичным для маршала Победы. И характеристику, которую Жуков дал Ефремову, я тоже читал.
«Оперативный кругозор крайне ограничен. Во всех проведённых армией операциях неизменно нуждался в постоянном жёстком руководстве со стороны командования фронта, включительно тактического применения отдельных дивизий и расположения командного пункта армии. Приказы выполняются не в срок и не точно. Приходится всё время подстегивать, за что имеет выговор в приказе», – написал Жуков.
Зрители стояли плечом к плечу, кто-то взобрался на завал строительного мусора в дальнем углу, чтобы лучше было видно сцену.
Я подозвал своих, быстро подкорректировал программу концерта, пожалев, что с нами нет Зинаиды Ованесовны. Без её песен будет сложно.
– Иосиф Самуилович, сейчас байки травить не надо. Без бани тоже обойдемся, Вова, – дернул за рукав нашего великана, – ты только на барабанах. И стих прочтешь. Начну я, дядя Ёся, вам придется подхватывать мелодию на лету, что называется, экспромтом.
Я достал скрипку и начал играть прежде, чем вышел на сцену. Зрители затихли. Иосиф Самуилович тут же присоединился ко мне со своим инструментом.
Наверное, сильно всколыхнули душу воспоминания о моей Валентине, но сам не ожидал, что спою эту песню.
– Ты меня на рассвете разбудишь, проводить необутая выйдешь, ты меня никогда не забудешь, ты меня никогда не увидишь…
Меня слушали, затаив дыхание. Я и сам не ожидал, что получится спеть так хорошо, так чисто. Но слова, кажется, шли из самого сердца…
– Заслонивши тебя от простуды, я подумаю – Боже Всевышний! – я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу…
Запоздало подумал, что слова «Боже Всевышний» надо было заменить, но тут же подумал, что пусть будет. В этой песне ничего не надо менять, ни одного слова, ни одного звука…
– Не мигают, слезятся от ветра, безнадежные карие вишни, возвращаться – плохая примета, я тебя никогда не увижу…
Я пел для себя. И, наверное, о себе. О своей Валентине, которую я никогда не увижу… И которую никогда не забуду, до самого последнего вздоха не забуду…
Мой голос обрел силу, влетел, казалось, до предела:
– И качнутся бессмысленной высью пара фраз, залетевших отсюда: я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу…
Я смотрел в зал, пока Иосиф Самуилович заканчивал проигрыш. Кто-то стоял, прикрыв ладонью глаза, а кто-то вовсе не стеснялся текущих по щекам слез…
Первых захлопал в ладоши генерал Ефремов. Тут же его поддержали остальные. Я положил скрипку, взял аккордеон, плацы привычно пробежали по клавишам.
Песню «Синий платочек» сегодня спела Зоя. Не так, как Зинаида Ованесовна, та все-таки пела на большой сцене когда-то, но очень душевно, очень проникновенно.
– Молодец, дочка! – крикнул кто-то из зала. – Спасибо, родная!
Поклонившись, она встала позади меня, рядом с вовой и его тамтамами. А я продолжил концерт песней «Казак уходил на большую войну». Слова написал Виктор Гусев, а музыку – композитор Хренников. Хотя, ходили слухи, что они просто обработали народную песню, но кому сейчас до этого есть дело?..
– На вольном, на синем, на тихом Дону
Походная песня звучала.
Казак уходил на большую войну,
Невеста его провожала…
– Братцы, смотрите, и про нас, казаков вспомнили, – сказали в зале громким шепотом, но так, что слышно было даже нам на сцене.
– Мне горько, – сказала, – с тобой расставаться,
Разлука, как пламень, палит.
Но если придется за Родину драться,
Пусть сердце тебя защитит!
Казак говорил, говорил ей: – Прощай! —
Прощай! – отвечала невеста.
Над степью зажёгся печальный рассвет,
Донская волна засверкала.
– Дарю я тебе на прощанье кисет,
Что шила и вышивала.
'Будь смелым, будь храбрым в жестоком бою,
За Русскую землю сражайся.
И помни про Дон, про невесту свою,
С победою к ним возвращайся'
Казак целовал ее в алые губы,
Садился на верного коня,
Вдали прогремели военные трубы,
И скрылся казак от огня.
Когда стихли аплодисменты и крики: «Смотри, про нас, про казаков вспомнили!», я кивнул Вове, и тот, под аккордеон, отстучал чечетку. Потом вышел Иосиф Самуилович, шепнул мне на ухо: «Барон фон дер пшик– слышал такую песню? Тоже Утесов будет петь, не обидится таки», – и заиграл на скрипочке.
Я удивился. Почему-то думал, что эта песня была написана году в сорок втором, сорок третьем, но, оказывается, Утесов её уже репетирует, а дядя Ёся, кажется, наперед знает все песни «нашего дорогого Леонида Осиповича». Но мелодию я играл много раз, песню тоже знал и быстро подхватил проигрыш.
Иосиф Самуилович запел:
– Барон фон дер Пшик покушать русский шпик давно собирался и мечтал. Любил он очень шик, стесняться не привык, заранее о подвигах мечтал.
Петь дядя Ёся любил, и эту песню он пел не менее артистично, чем недавно Васю Крючкина:
– Орал по радио, что в Ленинграде он, как на параде он и ест он шпик.
Здесь я удивился: в том варианте песни, который знал я, был упомянут Сталинград. Видимо, позже изменили первоначальный текст.
А Иосиф Самуилович продолжал под смех слушателей:
– Что ест он и пьёт, а шпик подаёт под клюквою развесистой мужик…
Тут он подошел к Вове, рядом с которым казался совсем крохотным. Контраст разительный, зал грохнул от хохота.
– Барон фон дер Пшик забыл про русский штык, а штык бить баронов не отвык. И бравый фон дер Пшик попал на русский штык, не русский, а немецкий вышел шпик!
Здесь Иосиф Самуилович подтанцовывал, приподняв полы своего полушубка, как будто полы юбки.
– Мундир без хлястика, разбита свастика, а ну-ка влазьте-ка на русский штык!
– Так их, гадов! – крикнул кто-то в зале.
Бойца поддержали несколько голосов:
– На штык, на штык, на штык!!!
– Барон фон дер Пшик, ну где твой прежний шик? Остался от барона только пшик – капут!
– Подавятся немцы! – кричали бойцы.
– Смерть фашистам!
– На штык их!
Я смотрел в зал. Тридцать третья армия генерала Ефремова – это такая сборная солянка… Казаки. Остатки дивизии народного ополчения. Лыжные батальоны. Части, которые вышли из Вяземского котла. Артиллеристы, свежесформированные части с новейшими «Катюшами», которые приводили фашистов в ужас…
В моей прошлой жизни в Наро-Фоминске установлен памятник – танк времен Великой Отечественной Войны.Танкист – осетин Хетагуров – первым ворвался в город, когда немцы только заняли Наро-Фоминск. Они не ожидали вообще никакого сопротивления и танк Георгия Хетагурова. Буквально расстреливая врага в упор, прорвался через весь город и был подбит уже на выезде…
Каждый из сидящих, стоящих в этом зале – герой.
И я запел марш дивизии народного ополчения:
– В атаку стальными рядами мы поступью твердой идем. Родная столица за нами, и Кремль, и отеческий дом.
Припев поддержали в зале. Бойцы пели вместе с нами:
– Мы не дрогнем в бою за столицу свою! Нам родная Москва дорога. Нерушимой стеной, обороной стальной разгромим,уничтожим врага!
Следующий куплет я пел один:
– На марше равняются взводы, гудит под ногами земля. За нами родные заводы и красные звезды Кремля.
А вот когда дошел до последнего, то его пели все, даже генерал Ефремов и генерал Белов подпевали:
– Не смять богатырскую силу. Могуч наш заслон огневой. И враг наш отыщет могилу в туманных полях под Москвой…
Потом еще пели, плясали Вова с Зоей, и снова песни. Я снова начал играть, и последнюю песню пели хором – и мы со сцены, и слушатели в зале:
– Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой с фашистской силой темною, с проклятою ордой! Пусть ярость благородная вскипает, как волна! Идет война народная, священная война…
После концерта к нам подошел генерал Ефремов. Он не говорил много, не рассыпался в комплиментах. Он просто пожал нам руки и сказал:
– Спасибо, что не побоялись приехать.
И ушел. А я смотрел ему в спину и, как бы это не звучало нелепо, вспоминал будущее… Жуков фактически пошлет армию Ефремова на гибель, в общее наступление на Вязьму. Армия выйдет в Калужскую область, где была возможность выйти с юга к Ржеву. В итоге армия окажется в окружении, и все попытки пробиться к ним будут безуспешны. Сталин пошлет самолет, чтобы вывести из котла штаб и самого генерала Ефремова. Но Ефремов отправил в тыл всех раненых, знамена, связисток – всех, кого вместил небольшой самолет. Сам он останется со штабом и небольшой группой бойцов в окружении. Будет продолжать сражаться. И погибнет он там же, на поле боя. Немцы окружат группу бойцов, которые будут нести с поля боя уже убитого генерала.
Как потом напишет немецкий полковник Артур Шмидт: «Русские несли тело своего генерала на самодельных носилках несколько километров. Документов при нем не было. Я приказал похоронить его на площади в селе Слободка. По моему приказу на могилу установили табличку с русским и немецким текстом»…
Точно в такой же ситуации генерал Власов сдался, даже хуже – перешел на сторону врага…
Эта война, как лакмусовая бумага, проявляет все, что у человека в душе. Каждый показывает себя тем, кто он есть на самом деле. И я не исключение. Да, я живу чужую жизнь, да у меня чужое тело, и, глядя в зеркало, я до си пор не всегда узнаю себя – еще не привык.
Но – это моя война!..
Внезапно замер перед грудой кирпича и балок, воспоминания настоящего Коли накрыли волной. Это его дом. Двухэтажный, построенный перед самой войной. Прошлым летом в нем дали отцу большую квартиру, и переезд был счастливым, веселым. Коля Шестаков уже учился в консерватории, но приехал из Москвы, помочь родителям с переездом. Носили мебель, узлы, коробки. Бабушкино пианино на второй этаж затаскивали вчетвером, помогали соседи. Все с одной фабрики, все знакомы. А потом, за длинными столами, здесь же, во дворе, отмечали новоселье – тоже всем домом. Пели песни, говорили тосты, желали друг другу счастья и долгих лет жизни в новом доме…
Ни дома, ни долгих лет жизни, и бабушкино пианино угадывается в куче обломков, запорошенных снегом.
Я подошел к груде кирпичей, щебня, нагнулся и выудил чудом уцелевшую рамку с фотографией. Она стояла на пианино, бабушка любила смотреть на неё, когда садилась а инструмент. «Мы здесь такие все счастливые», – говорила она. На любительском снимке семья Николая Шестакова тем сентябрьским вечером, за тем столом. Мама и бабушка сидят, Коля стоит за их спиной, рядом отец – усталый, но счастливый. Он положил руку на плечо матери, та накрыла его ладонь своей. Именно в этот момент фотограф сделал снимок.
Я шел к автобусу, не глядя по сторонам, погруженный в свои мысли. Не сразу даже сообразил, когда услышал окрик, что обращаются ко мне.
– Коля! Коля!!! Да стой же ты!
Ко мне бежал долговязый, голенастый парень в ватнике и шапке-ушанке.
Глава 22
Он подбежал, сгреб меня в охапку и приподнял над землей, обнимая.
– Колька! Колька, брат, живой! – приговаривал, похлопывая меня по спине.
А у меня не было никаких предположений о том, кто это. Память Коли Шестакова, только что заполонившая меня – возле кучи щебня на месте Колиного дома – будто отключилась.
Я попытался выбраться из его крепких рук, просипел:
– Поставь меня на землю, – попросил его, но реакции – ноль.
И вдруг руки его разжались, я едва устоял на ногах с трудом сохранив равновесие.
– Нельзя обижать тех, кто меньше, – Вова держал «приятеля» настоящего Коли Шестакова за воротник и теперь ногами в воздухе болтал уже он.
– Вова, спасибо, конечно, но поставь товарища на землю, – попросил я нежданного защитника.
Вова выполнил просьбу, разжал руку. Парень упал в снег, но тут же вскочил и с опаской посмотрел вверх, на Вовино лицо. Вова улыбался.
– Вова, иди в автобус, я сейчас приду, – сказал ему.
– Ладно – добродушно кивнул Вова и тут же спросил:
– А кушать скоро будем?
– Вот ты иди, как раз поможешь дяде Ёсе на стол собрать, – я улыбнулся Вове, тот почти бегом рванул к автобусу.
Я снова посмотрел на «приятеля». Парень проводил моего непрошеного «защитника» взглядом и пробормотал:
– Везет тебе, Колька, на заступников. Один страшнее другого. Когда Тамарка пообещала пристрелить меня, я думал, что хуже быть не может, а оказывается оно вона как… Оказывается, может, – он вздохнул, сунул руки в карманы ватника, повернулся ко мне. – Колька, ты не держи зла. Я ведь что тебе проходу не давал, задирался, в драку лез. Просто завидно было. Ты всегда такой чистенький, со скрипочкой. Отец у тебя вон кто, мать с бабушкой в тебе души не чаяли. Тамарка… та вообще за тебя любому голову отстрелить готова была. Все тебя любили. И дома, и в школе учителя. Что уж говорить, завидовал… – последние слова он произнес, глядя куда-то в сторону. – А у меня что? Отца нет, мать всегда на работе… не до меня всю жизнь было… – он всхлипнул. – В школе учеба тяжело давалась, учителя тебя в пример ставили. А ты такой «добренький», еще меня на буксир взял. Тебе вообще все легко давалось. Вот и казалось, что несправедливо, тебе – все, а мне – ничего, – парень шмыгнул, утер нос рукавом ватника, а я все так и не мог найти в памяти Коли Шестакова имя этого, как я уже понял, местного хулигана.
– Что с моими родителями, знаешь? – спросил его, избегая обращаться по имени.
– Мать и бабушка в эвакуацию уехали. А отец… – он нахмурился, стащил с головы ушанку. – Отец фабрику защищал. Как еще в конце лета встали отрядом народного ополчения, так и стояли. Я с ними был. А потом Петр Иванович, отец твой, меня с донесением через Нару к нашим. Засекли, откуда фрицы бьют, и что подкрепление подтягивают, тоже сообщил. Меня через подвалы к Наре вывели и прикрывали, пока я переправлялся. А вода уже холодная была, вдоль берега ледок. А куда денешься? Надо – значит надо. Ну я переплыл, донесение доставил, да и свалился с воспалением легких. Всю осень в госпитале провалялся. А как на ноги встал, сразу сюда. Вот, с нашими частями пришел, а тут… – он обернулся, посмотрел вокруг и снова утер нос рукавом фуфайки. – Сутки уже ищу, никого. Тебя вот первого встретил из знакомых, обрадовался, как родному.
– Вот что, «родной», ты когда последний раз ел? – я увидел, как парень сглотнул слюну.
– Да кто ж его знает? Уже и не помню. Я-то первым делом к нашему дому пошел, – сообщил он, а я подумал: «Ага, значит, не только одноклассник, но и сосед».
– Да, я тоже там был, – я протянул ему фотографию, найденную среди обломков.
Парень взял, осторожно протер ладонью, вздохнул.
– Отец твой в тот день, когда новоселье праздновали, меня за стол повел, мол, нехорошо от коллектива отбиваться. Сказал, все празднуют, а ты, мол, один сидишь… А я убежал от него, до самой ночи прятался, – он вздохнул. – Мать-то в тот день на работе была, в ночную. Знал бы, что война будет, так по-другому бы вел себя.
– Ладно, пошли в автобус, там тепло. Да и поесть тебе надо, – я махнул рукой и первым пошел к автобусу.
Как его зовут? Коля, вспоминай, черт тебя побери!
– Слушай, а тебя как зовут? Вот хоть убей, не могу вспомнить? – я решил говорить с ним прямо, без обиняков. – У меня на фронте контузия была. Так-то с памятью все в порядке, но иногда случаются провалы. Тебя вот совсем смутно помню.
– Понимаю. Я пока в госпитале лежал, всяких навидался. Бывает, человека землей присыпало в окопе, а он потом вспомнить ничего не может. Доктор говорил, что такая разновидность контузии, – он хлопнул меня по плечу, совсем по-дружески. – Ты не переживай, все лечится. А так-то я Сашка. Сашка Брагин, вспомнил?
Нет, Сашку Брагина я точно не помнил. Колина память на это имя никак не отреагировала.
Но новый «старый» знакомый мне не понравился. Не мог точно определить, чем именно, но чувствовалась какая-то фальшь в его рассказе. Продолжает завидовать? Возможно. Вряд ли вот так, в один момент, пройдут застарелые детские обиды.
Ладно, поживем – увидим.
Когда вошли в автобус, то сразу оказались в центре скандала. Нагибин едва не бился в истерике.
– Это возмутительная наглость! – кричал он, потрясая в воздухе ножом. – Это даже не наглость, это хамство!
Я подошел к нему, перехватил руку и как можно спокойнее попросил:
– Ножичек-то отдайте. Поранитесь ненароком, а мне потом, как командиру, отвечать за вас, – я забрал у него нож. – Что шумите?
– Он забрал мой обед, – как-то по-детски пожаловался Нагибин и кивнул в сторону дальнего отсека.
Я прошел туда.
За столом сидел Вова и, положив руки на столешницу, довольно смотрел на разложенные перед ним продукты: горку пирогов, палку копченой колбасы и лендлизовские американские консервы – банку тушенки с большой звездой на крышке. Совсем не те продукты, что были у нас в пайке.
– И что, сам прямо забрал? – я повернулся к Нагибину.
– Он сказал, что у нас сегодня хороший обед, сел и положил руки на стол. А как ему откажешь? Он же дебил, и не просто дебил, а глухой дебил, – сорвался на визг Наибин.
– Ты язык-то прикусывай, – почти прорычал я.
Хорошо, что Нагибин говорит быстро, Вова разобрать точно не сможет его слова.
Мимо протиснулся Иосиф Самуилович и как-то, будто невзначай, ткнул Нагибина острым костлявым кулаком куда-то под дых, тот согнулся.
– Ой-вэй, мальчик из такой хорошей еврейской семьи, а так плохо воспитан! Таки ж я знал вашего папу, Марика Левенталя, – он подхватил хрипящего наблюдателя от Главреперткома и осторожно опустил его на сиденье. – И отчима вашего, Яшу Шихмана, тоже очень хорошо знаю.
– Он не Шихман, он Рыкачев, – прохрипел Нагибин.
– Ну таки мой друг Вайсбейн тоже на афишах Утесов, и о чем это говорит? Да ни о чем это не говорит. Какое имя ему дала его еврейская мама, под таким именем его и там ждут, – дядя Ёся ткнул указательным пальцем куда-то вверх. – А какое имя вам дала ваша еврейская мама Ксюша Коневская? Арик?
– Моя мать – русская! – слишком поспешно возразил Нагибин.
– Ну-ну, кто имеет время спорить? – ответил Иосиф Самуилович с тем непередаваемым выражением лица, которое я называл «таки да».
– Вы обедать идете? – проворчал Михалыч. – Жрать охота.
Он стоял позади нас, ждал, пока мы пройдем в дальний отсек к столу.
Мы прошли к столу, уселись. Я, дядя Ёся, и мой новый «старый» знакомый сели рядом с Зоей на кровать, Михалыч устроился с другой стороны стола рядом с Вовой, а Нагибин, окинув нас высокомерным взглядом, взял единственный стул и поставил его с торца.
– Я сегодня умствовать не стал, – сообщил Михалыч. – Нас у полевой кухни ждали, так я сразу на всех и взял.
Он поднял из-под стола котелок и поставил на стол. Открыл. По салону автобуса поплыл густой пшенный дух.
– Таки, а кто этот молодой юноша? – поинтересовался дядя Ёся, подозрительно глядя на Сашку.
Я не успел ответить, голенастый парень тут же представился:
– Я Сашка Брагин, друг, земляк и одноклассник вашего командира, – он говорил это, на сводя голодного взгляда с каши, которую Михалыч бухал половником в алюминиевые миски.
Иосиф Самуилович подвинул одну ближе к новенькому, сунул ему ложку и сочувственно вздохнул.
– Ешь, ешь, вижу, что наголодался, – подбодрил он Сашку.
Того два раза просить не надо было, ел так, что за ушами трещало. Впрочем, остальные тоже. Только Нагибин кривил тонкие губы и кашу ел медленно, с видимым отвращением.
Пироги умяли с чаем, благо, заваркой рачительный Иосиф Самуилович, большой любитель попить чайку, запасся основательно. Бутерброды с колбасой тоже пошли на ура. Хотя, когда мы их ели, Нагибин смотрел на нас почти с ненавистью.
Михалыч пододвинул к себе нагибинскую банку со звездой, подкинул её, оценивая на вес.
– Граммов четыреста, – заметил он.
– Ну да, они унциями считают, – дядя Ёся нахмурился. – Четыреста с небольшим хвостиком. Но кто тот хвостик будет считать?
После обеда Зоя взялась мыть посуду, а мы расселись в салоне. В окно постучали. Михалыч открыл двери автобуса. В салон вошел военный и сразу перешел к делу.
– Здравствуйте. Политрук Семенов, – представился военный. – Первая гвардейская дивизия. Двадцать второго ноября присвоили гвардейское звание, самым первым, – похвалился он. – Генерал Иовлев просит дать концерт для его бойцов. Прямо завтра с утра, если можно. Тут недалеко от города, я поеду с вами, покажу дорогу. Пока отдыхайте, – он повернулся к Михалычу, который дымил самокруткой возле дверей. – Курите осторожнее, – он нахмурился. – Вообще светомаскировку соблюдайте. Да, что у вас с оружием? С охраной? Кто вас охраняет?
Посмотрев на наши растерянные лица он выругался.
– Чем ваши командиры думали, когда вас сюда посылали?
Михалыч заглянул в свою кабину и вытащил оттуда карабин.
– Если этого мало, то тут еще запас, – и он, пройдя в конец автобуса, поднял нижнюю кровать, открыв отсек под нею.
Военный даже присвистнул.
– Ничего себе, запасы! – воскликнул он. – Да здесь на целый взвод хватит!
В отсеке лежало немецкое оружие. Я, заглянул в отсек. В первую очередь в глаза бросились автоматы. Их там было штуки четыре, может, больше, но никак не меньше. «Шмайсеры», они были очень известны в нашей армии, хотя только недавно появились у немцев на вооружении. Длинный ствол в кожухе, складная ручка, и рожок на тридцать два патрона. Надежная вещь для ближнего боя. Они лежали на ящике, так понимаю, с патронами. Смазанные, готовые к бою.
Рядом с автоматами, в промасленных тряпках, коробки с патронами к ручному пулемету. Самого пулемета я не разглядел, может, под другой ветошью, на дне отсека.
Политрук нагнулся, выудил со дна ручной пулемет, не стал вытаскивать полностью, осмотрел, держа его на весу одной рукой.
– МГ-34, – сообщил он. – Серьезный арсенал.
Он убрал оружие на место, опустил лежанку кровати и повернулся к нам.
– Пользоваться умеете? – спросил он строго.
Я не знал, что ответить, Зоя точно никогда не брала в руки оружие. Да и Вова, пожалуй, тоже. Я глянул на дядю Ёсю. Его было проще представить с финкой в Одесской подворотне, чем со «Шмайсером» на поле боя. Михалыч, пока я размышлял, усмехнулся и ответил сам:
– Этим хозяйством я командую. Оружие пристреляно, смазано, находится в рабочем состоянии.
– А стрельбы с личным составом проводили? – продолжал задавать вопросы политрук.
– Не успели пока, автобус у нас еще без году неделя. Недавно генерал Конев в Калинине распорядился передать в пользование агитбригады Огонек, – ответил я.
– Щедрый, однако, товарищ Конев, – заметил политрук с белой завистью в голосе. – Ну а что, у него дела идут хорошо, трофеев много. Ладно, – он оглядел нас внимательно, даже с некоторой подозрительностью, – завтра я с самого утра присоединюсь к вам. А пока… все у вас артисты? – и, еще раз внимательно оглядев всех присутствующих, выцепил взглядом Брагина.
– Вот вы, молодой человек, кто такой? Ваши документы, предъявите, пожалуйста, – и протянул руку, ожидая, когда Саша Брагин достанет из кармана свои бумаги.
