Текст книги "Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 30 страниц)

Фронтовая бригада «Огонек» 1942

Глава 1

Прежде, чем нам с Иосифом Самуиловичем отправиться в ЦДКА, мы заехали в цирк. Снова непередаваемая цирковая атмосфера, снова запах опилок, рев цирковых животных…

Дядя Ёся быстро договорился о том, чтобы предоставили время на арене для репетиции номера – Михалычу и Вове, который сегодня согласился оставить тамтамы в общежитии и теперь смотрел вокруг так, будто попал в сказку. Он даже опустил с плеча мешок с гирями и, задрав голову, глядел на воздушных гимнастов.

– Как птицы летают! Я тоже так хочу, – воскликнул он.

– Вова, таки ты имеешь счастье наблюдать, какие гимнасты маленькие. А ты большой, тебя веревки не выдержат, – сразу же аргументировал дядя Ёся.

Оставив наших гиревиков тренироваться, пешком прогулялись до Центрального Дома Красной Армии. Я улыбался, разглядывая людей. Предновогодняя Москва похорошела. Мы прошли мимо стола, установленного прямо на тротуаре. Над ним плакат: «Подарки бойцам на фронт». К столу то и дело подходили люди, передавали девушкам свертки и коробки.

– Доченьки, это вот нашим солдатикам, – старушка, опираясь на тросточку, долго искала что‑то в объемной сумке, но, наконец, выудила несколько пар носков, связанных из разноцветных ниток. – Это я старые шарфики распускала и вязала. Пусть ножки в тепле будут.

– Тетеньки, а я открытку нарисовал, – мальчишка лет восьми передал картонку, на которой был нарисован кремль и криво написано: «С Новым годам нашы гирои!», – я старался, – добавил он, смущаясь.

– Красивая открытка, – улыбнулась ему девушка с красной повязкой на рукаве. – Бойцы Красной Армии будут рады.

– Точно? – недоверчиво переспросил мальчик.

– Честное слово! – ответили вторая девушка.

– Честное комсомольское? – мальчик даже слегка подпрыгивал, ожидая ответа.

– Честное комсомольское, – подтвердили девушки, стараясь не рассмеяться.

Люди улыбаются, это уже хорошо. И то, что не смотря на войну, все равно будет праздник – это тоже отлично, это надежда на то, что прекратятся бомбежки и что вернется обычная, нормальная жизнь.

У самых дверей ЦДКА собралась небольшая толпа, в основном женщины и дети. Тут же работали артисты, один был наряжен в костюм жирафа. Костюм такой, что сделал бы честь любому аниматору в моей прошлой жизни, выполнен отлично, но – почему‑то жираф был синим.

– А кто у нас пришел на ёлку? – воскликнул артист, наклонившись синей жирафьей мордой к девочке лет трех.

Она испугалась, заревела, уткнулась в полу шубы стоящей рядом женщины. Мать подняла ребенка на руки, улыбнулась, уговаривая:

– Машенька, ну что ж ты испугалась? Это жирафик, он не страшный. Погладь его?

Девочка перестала реветь, посмотрела на синего жирафа и, шмыгнув носом, стукнула маленьким кулачком между ушей. Зрители засмеялись, а жираф – артист в костюме жирафа – сказал:

– Молодец, девочка! Когда страшно – бей первой.

– Таки это не самое хорошее пожелание ребенку, – мимоходом заметил Иосиф Самуилович. – Все беды и все войны на свете от страхов. Люди должны иметь смелость сначала узнать, что за страх, познакомиться с ним, а не делать мордобой. Так часто бывает, защищаются от тех, кто не нападает.

Я ничего не ответил, как раз подошли к серьезным резным дверям и дядя Ёся, остановившись, церемонно раскланялся с очередным своим знакомцем.

– Таки как поживают ваши дети, чтобы им быть здоровенькими, как чувствует себя ваша мама, которая счастье имеет жить до ста лет? – поинтересовался он.

– Иосиф Самуилович, да все в порядке, вашими молитвами. А ты вот что, – знакомец настройщика прищурился, поправил съехавшую на затылок шапку, – загляни на Пушечную улицу. Пушечная девять… – он кашлянул, достал платок, шумно высморкался. – Тебя там давно ждут, подозреваю, что не с добром.

– Ой‑вэй, таки зачем понадобился старый еврей работникам искусства? – притворно удивился Иосиф Самуилович. – Я конечно, тоже имею некоторое отношение к искусству, но, скорее, как чернорабочий.

– Да там какое дело, – знакомец Иосифа Самуиловича усмехнулся, – пережить никак не могут, что твоя агитбригада мимо них прошла. Так‑то ЦДРИ занимается организацией агитбригад и их маршрутами, про себя говорят важно, мол, мы – штаб по организации агитбригад. А вы каким‑то образом мимо штаба прошли.

– Ага, а штаб из‑за этого мимо кассы прошел, – хохотнул в ответ дядя Ёся. – Но спасибо, предупредил, буду иметь в виду что нас хотят таки иметь в Доме искусств.

В фойе людно, все бегают, все суетятся, впрочем, так всегда бывает перед большим мероприятием. Иосиф Самуилович выдернул из «потока» какого‑то человека, тот отмахнулся:

– Ёся, не до тебя, некогда.

– А кто отвечает за организацию концерта? – крикнул ему вслед Иосиф Самуилович.

– Федотов, – не оборачиваясь, ответил мужчина. – Там… – и неопределённо махнул рукой куда‑то в сторону.

– Вот что, Коля, ты иди на… – дядя Ёся остановился у доски объявлений, – на выставку пока. – Их ЦДКА имеет три штуки. Давай чтобы не потеряться здесь, пока я буду бегать имея найти Федотова, ты посмотришь вот тут выставку «Художники фронту». Или трофейную выставку?

– Иосиф Самуилович, я вас на улице подожду, посмотрю, как проходит детский праздник.

Он кивнул и нырнул в людской поток, сразу затерявшись. Я вышел на воздух, морозный, свежий после натопленного помещения. Дети водили хоровод возле ёлки, рядом сидел гармонист с трехрядкой и пел: «В лесу родилась ёлочка». Я внимательно смотрел на его лицо, отмеченное печатью горя: глубокие скорбные морщины возле рта, в глазах боль. Видел, что поет он, мягко говоря, с комком в горле.

Вот так артисты всегда, пой, пляши, весели людей, зажигай бодростью и отвагой. И никому не интересно, что вот у этого гармониста, быть может, семья погибла во время бомбежки, и поэтому он сейчас смотрит на чужих детей, а на глаза наворачиваются слезы. Или как наша Зинаида Ованесовна – поет добрые песни, а её сердце в это время разрывается от боли за сына…

Но – жизнь продолжается, она не останавливается ни на миг, и этот миг становится единственным, что порой остается человеку. Война тем страшна, что лишает людей будущего…

Иосиф Самуилович отсутствовал с полчаса. Выбежал потный, даже взмыленный.

– Дядь Ёсь, вы там то ли в баню попали? – пошутил я.

– В бане таки было бы куда полезнее находиться, – ответил он. – Репетиция завтра утром, в десять часов. Надо три номера подготовить, но как мне говорит мой таки очень богатый опыт, что лучше шесть. Обязательно что‑нибудь не понравится, а еще что‑нибудь забракуют, придравшись к такому ма‑а‑аленькому слову, таки даже не понимая, что это слово держит на себе всю песню. А теперь давай прогуляемся до Центрального дома работников искусств.

– Это обязательно сегодня делать? – уточнил я. – Надо бы порепетировать получше, с песнями определиться.

– Это и желательно, и обязательно, – ответил настройщик.

Он шел на полшага впереди меня и рассказывал:

– Лёня… Леонид Утесов, он будет ведущим концерта. Тоже только что сказал, что задают много вопросов по поводу нас. И надо сходить, чтобы таки снять эти вопросы. Потому что вопросы без ответов порождают новые вопросы – а это очень плохо. Потому что когда вопросов накапливается столько, сколько постиранного белья на любой веревке в Одесском дворике на Привозе, то есть большая вероятность, что на такой же веревке нас могут подвесить на зависть панталонам тети Софы. Сейчас представимся, поговорим, сделаем нам на радость, чтобы они про нас забыли.

Через пятнадцать минут мы пришли в ЦДРИ. Та же предпраздничная суета, много детей, артисты, поэты, писатели. На первом этаже работал знаменитый ресторан. Я удивился, вот уж кому всегда все удовольствия, так это людям, которые называют себя богемой.

– Ресторан коммэрческий, – счел нужным просветить меня дядя Ёся. – Цены соответствующие. Но тот же Леня Утесов вполне может себе позволить здесь питаться три раза в день.

– А он питается? – улыбнулся я.

– Нет, Утесов рядом с такими местами сразу вспоминает, что он таки Васбейн, и принципиально не делает рэсторану выручку, – ответил Иосиф Самуилович и вдруг крикнул:

– Боря! Ты сделал радость моему взгляду!

На этот возглас оглянулся невысокий мужчина в очках с очень толстыми линзами. Мне он чем‑то напомнил крота из мультфильма «Дюймовочка» – покатый лоб и такой же длинный, загнутый к низу, нос.

– О, явление хлюста народу, – сморщился «крот». – Анархисты пожаловали?

– Ой‑вэй, какая анархия? – всплеснул руками дядя Ёся. – Но если вы таки настаиваете, я передам ваше мнение в Главполитуправление Рабоче‑Крестьянской Красной Армии.

– Да нет. Просто наслышаны о вашей деятельности, и вам необходимо согласовывать ваши поездки в части Красной Армии с нами. Нехорошо будет, если приедут сразу две бригады в одну часть, – ответил человек, которого Иосиф Самуилович назвал Борей.

Подозреваю, что эти двое тоже росли в одном дворике на Привозе и болтать могут долго, витиевато, с завуалированными вербальными уколами.

– Вот что, сейчас до концерта у нас не будет поездок, – я взял инициативу в свои руки. – А вот после того, как проведут большой концерт, я сам лично приду к вам и согласую маршрут. Естественно, перед этим поставив в известность наше руководство.

Этого намека оказалось достаточно, Боря замахал руками, будто отталкивая и мое предложение, и меня самого.

– Что вы, что вы, молодой человек! Мы же все артисты, одна большая семья. Мы должны друг друга поддерживать. Но слухи о ваших песнях разносятся быстро, – он бросил на меня оценивающий взгляд поверх очков. – Вы ведь учились у Шебалина Виссариона Яковлевича?

Я бы еще знал, у кого учился настоящий Коля Шестаков, в его памяти об этом ничего не было. Но выручил, сам того не зная, Иосиф Самуилович.

– Да‑да‑да, – протараторил он. – Но Виссарион Яковлевич, на большое счастье для его слабого здоровья, сейчас в эвакуации. Если что имеете спросить за Колю Шестакова, то вот он сам, перед вами.

– Нет, дело просто в том, что репертуар у вас очень уж нестандартный. Всего две знакомых песни, и те исполняют одну Утесов, а вторую Шульженко. А остальные все в первый раз слышим. И тут еще пришло ходатайство от самого Мехлиса, мы в растерянности.

– Имею любопытство спросить, о чем Лев Захарович ходатайствует? – сделал невинное лицо Иосиф Самуилович.

– Да то и удивительно, что о приеме этого молодого человека в Союз композиторов, – и он глянул на меня, на рыхлом лице с размытыми чертами проступила неприязнь. – Некоторые только ближе к старости вступают в Союз. А вы, я смотрю, еще совсем… – не знаю, каким словом он хотел охарактеризовать меня, но сдержался и произнес:

– Вы совсем студент…

– Талант и возраст редко находятся в равновесии, – отмахнулся я. – Всего доброго.

– И вам тоже, и вам, – он улыбнулся. – Небольшой дружеский совет позволите?

Я кивнул.

– В Союзе композиторов наши академики очень скептически настроены по поводу фронтовых скороспелок, – его полные губы скривились, изо рта вырвался сухой, дребезжащий смешок. – Впрочем, рад с вами познакомиться, и если вам нужны будут еще люди в вашу агитбригаду, то только скажите. Желающих очень много.

И он, тут же повернувшись к нам спиной, рысцой убежал куда‑то в другой конец фойе…

Все следующие дни мы проводили в Доме Красной Армии. Репетиции казались бесконечными. Как мы и предполагали, забраковали несколько наших номеров. Стихотворение «жди меня» тоже отклонили, хотя сам Симонов, присутствующий на репетиции, был в восторге. Услышав знакомые строчки, он удивленно поднял брови.

– Откуда это у вас? – повернулся ко мне с вопросом. – Я же только недавно написал это стихотворение, оно еще не опубликовано… – он нахмурившись, задумался и, хлопнув себя ладонью по лбу, воскликнул:

– Совсем забыл! Я же девятого декабря читал его на Радио! А вы знаете, Николай, я сам хотел, чтобы «Жди меня» положили на музыку, чтобы сделали песню. Но ваш вариант мелодекломации даже лучше.

Песню «Грустные ивы» тоже не пропустили.

– Хорошая песня, – коричневая Капитолина из Главреперткома, осуществляющая на концерте контроль утерла слезу, – душевная песня. Но – не подойдет. Нет бодрости, нет подъема духа.

– Но синий платочек тоже не бодрая песня, – тут же возразил дядя Ёся.

– Вы не сравнивайте, кто поет «Синий платочек»! Где Клавдия Шульженко и кто, извините меня, вы?

– Я – Зинаида Казарян, – ответила Зинаида Ованесовна тоном королевы, – заслуженная артистка Армянской Советской Социалистической Республики.

И, смерив коричневую тетку презрительным взглядом, отошла в сторону.

– Да что вы обижаетесь, я же все понимаю, дружба народов и все остальное, – дама из реперткома побежала за нашей оперной дивой. – Товарищ Микоян будет на концерте, и не только он. Но и вы поймите меня тоже…

Что следовало понять, она сказать не успела. Её перебил появившийся в это время на сцене Утесов.

– Что за шум, а драки нет⁈ Капа, ты опять здесь свою бюрократию развела? – воскликнул он. – Пусть люди споют то, что считают нужным, и что бойцам на фронте нравится. Под мою ответственность.

Больше коричневая Капитолина нам не досаждала.

Перед самым Новым годом нам выдали зарплату – в Гавполитуправлении. Суммы получились очень хорошие. Пока мы расписались, пока вышли, Вовы нигде не было.

– Да куда ж он делся? Да еще с деньгами! – забегал у крыльца заполошный дядя Ёся. – Столько дурных людей имеют желание сделать нашего дорого мальчика еще более добрым, но без денег. Ой‑вэй!

– Иосиф Самуилович, вы что так волнуетесь? Как‑то же наш Вова дожил до своих лет? – попытался успокоить его. – Он у нас, конечно, не от мира сего, но ведь не дурак.

Вова пришел в общежитие часа через два, довольный до невозможности.

– Вот! – сказал он и высыпал из кулька на стол, который, кстати, женщины уже начали накрывать к празднику, яркие, оранжевые мандарины.

– Боже мой, какое чудо! – Зоя взяла один мандарин, поднесла его к носу и вдохнула воздух. – Какой аромат! Новым годом пахнет. Я их один раз пробовала. Никто не сказал, что их чистить надо от шкурки, так я и откусила, как яблоко… Горько было. Но потом уже показали, что шкурка легко снимается…

Дядя Ёся, который хотел возмутиться Вовиному расточительству, после её слов осекся.

– Так понимаю, в коммерческом магазине брал? – только уточнил он.

– Ага! – кивнул Вова.

– Там четыре бутылки водки и четыре булки хлеба стоят пятьсот рублей. Стесняюсь спросить, Вова, сколько ты отдал за эти чудные южные дары? – все‑таки не удержался настройщик.

– Да всю зарплату, – Вова смотрел на мандарины счастливыми глазами. – Все семьсот рублей. А вы что будете покупать?

– Я ничего не буду покупать, – ответила ему Зинаида Ованесовна. – Я деньги копить буду, Ашотику на новый самолет.

Я молча достал свои деньги из вещмешка. Мне, как командиру и руководителю, зарплата полагалась выше – тысяча двести рублей. Подошел к Зинаиде, положил свои деньги сверху её купюр.

– Это от меня, на самолет, – сказал ей.

– И от меня, – тут же отдала свою зарплату Зоя. – Когда найдем Ашотика, пусть он снова летает!

– Ой‑вэй, вы имеете неосторожность убить старого еврея своей щедростью! – воскликнул дядя Ёся. – Самолет Акшотику нужен, но половину зарплаты – своей – я оставлю на всякое неизбежно случайное происшествие.

И он быстро пересчитал свои деньги, сунув половину купюр в карман.

Проводили Старый год, а вот дожидаться двенадцати часов, чтобы встретить Новый год, не стали – завтра концерт, день предстоял трудный. У всех было желание выспаться.

Первого января тысяча девятьсот сорок второго нового года. В шесть часов вечера начался концерт и был полон сюрпризов – для меня.

Первым сюрпризом стало присутствие в правительственной ложе Иосифа Виссарионовича Сталина. Я попытался выглянуть из‑за занавеси, но тут же был остановлен человеком в штатском.

– Не высовываться, не выглядывать, – сказал он бесстрастно.

Следующим сюрпризом стало то, что Утесов, который вел концерт, объявил меня первым номером…

Я вышел, посмотрел в темный зал и вдруг запел совсем не ту песню, что исполнял на репетициях. Первоначально собирался исполнить «Огонек», но сейчас, растянув меха аккордеона, вдруг понял, что играю совсем другую мелодию. Не стал исправляться, не прекратил нажимать клавиши, просто запел:

– Светит незнакомая звезда,

Снова мы оторваны от дома.

Снова между нами города,

Взлётные огни аэродрома.

Здесь у нас туманы и дожди,

Здесь у нас холодные рассветы.

Здесь на неизведанном пути

Ждут замысловатые сюжеты…

Пел от всего сердца, всей душой, казалось, что в этих словах, которые в той, другой моей жизни будут написаны только в середине семидесятых, собраны все чаяния всех советских людей. И мои тоже…

– Ты поверь, что здесь, издалека

Многое теряется из виду.

Тают грозовые облака,

Кажутся нелепыми обиды.

Надо только выучиться ждать,

Надо быть спокойным и упрямым,

Чтоб порой от жизни получать

Радости скупые телеграммы…

Припев пел с некоторой грустинкой, о доме действительно вспоминал с тихой тоской…

Надежда – мой компас земной,

А удача – награда за смелость.

А песни довольно одной,

Чтоб только о доме в ней пелось.

Перед следующим куплетом случайно глянул в сторону кулис. Утесов, заметив мой взгляд, показал большой палец.

– И забыть по‑прежнему нельзя

Всё, что мы когда‑то не допели.

Милые, усталые глаза,

Синие московские метели.

Снова между нами города,

Жизнь нас разлучает, как и прежде.

В небе незнакомая звезда

Светит словно памятник надежде…

Зал взорвался аплодисментами. Утесов объявил следующего исполнителя и на сцену вышла Зинаида Ованесовна в концертном черном платье с большой брошью у декольте. Пока она исполняла «Грустные ивы», Утесов, по‑свойски положив руку мне на плечо, склонился ко мне и сказал:

– Специально поставил вас первым номером. Публика всегда лучше запоминает тех, кто выступает первыми, и тех, кто завершает концерт. Ну, завершать буду я, так уж получилось, – он лукаво ухмыльнулся. – Но вот что я имею тебе сказать, – произнес он тем же самым тоном, которым обычно говорил дядя Ёся, – с такими песнями вас забыть невозможно, хоть в начале концерта, хоть в середине, а хоть и после него…

Третий сюрприз ждал меня после концерта, но вот приятный или нет – не знаю. Ко мне подошел человек в штатском и произнес:

– Николай Шестаков? Пройдёмте со мной.

Глава 2

О том, что Аллилуеву, жену Сталина, звали Надеждой, я вспомнил, только поднимаясь на второй этаж, где были расположены входы в ложи. Что‑то раньше об этом я даже не подумал, просто вышел на сцену и спел хорошую, правильную песню, просто не стал противиться порыву. А подумать надо было: знаю же, что в это время и за меньшее отправляются на север – ёлки валить.

Вслед за чекистом в сером костюме я вошел в небольшой тамбур, где сидела охрана товарища Сталина. Налево был вход непосредственно в ложу, направо – в комнату отдыха.

Товарищ в сером костюме кивнул чекистам, приветствуя их, постучал в дверь, толкнул её и жестом пригласил меня войти в комнату отдыха. Потом закрыл за мной дверь, сам оставшись снаружи. Напротив входа стоял товарищ Сталин, за его спиной блестело пенсне плотного мужчины, в котором я без труда узнал Берию. Лаврентий Павлович оказался точно таким, как на фотографиях: лицо не эмоциональное, взгляд вроде бы рассеянный, мимика скудная. Он посмотрел на меня так холодно, что я невольно почувствовал озноб. Причин бояться его у меня не было, но энергетика у этого человека была настолько тяжелой, что ощущалась, как говорится, кожей.

Впрочем, у всех, кто находился в комнате энергетика была мощной…

Тут же находился Клим Ворошилов, как всегда в военной форме. И еще человек пять‑шесть в штатском – чьи‑то лица мне были смутно знакомы, а кого‑то в упор не узнал. Когда один из них отошел в сторону, я увидел Мехлиса и обрадовался: хоть кто‑то, с кем знаком лично.

Я замер, впервые не зная, как себя вести. В комнате, в углу, был накрыт стол с легкими закусками: сыр, икра, хлеб, фрукты, какие‑то сладости. Почему‑то уставился на стол, не в силах перевести взгляд на присутствующих.

– А, товарищ артист пожаловал? Проходите, кушайте, – предложил Иосиф Виссарионович.

– Да я не голоден, спасибо, товарищ Сталин, – ответил я, посмотрев вождю в глаза.

– Слущай, такой молодой, а уже обманывать пытаешься? – нахмурился Сталин. – Молодые всегда голодные.

Он подошел к столу, сел и похлопал ладонью по соседнему стулу, приглашая меня. Я заметил, что присутствующие уже, видимо, успели принять некоторое количество горячительного: в комнате царило веселое послепраздничное возбуждение, гул голосов, иногда слышался смех. Прошел к столу, селя рядом с Иосифом Виссарионовичем. Он уже положил на мою тарелку сыра, мясной нарезки, пододвинул ко мне розетку с икрой и плетенку с хлебом.

– Кушайте, товарищ артист, – он улыбнулся в усы и добавил:

– Не стесняйтесь, здесь все свои.

Честно говоря, не думал, что кусок в горло полезет, но когда начал есть, почувствовал зверский аппетит. Переволновался, что ли?

– Хорошая песня, мне понравилась, – похвалил мое выступление Сталин. – Без уверенности, что все будет хорошо, жить невозможно. Ви очень точно подобрали слова в этой песне, он говорил, а я отметил, что слово «Надежда» он избегает произносить. – А кто её написал?

Тут я поперхнулся, потянулся за стаканом, сделал глоток минералки. Вместо меня ответил Мехлис, чему я был очень рад – не пришлось врать.

– Сам и пишет. И слова, и музыку, – сообщил Лев Захарович.

– «Грустные ивы» тоже сам? – Сталин слегка нахмурился.

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу, как загорелись уши, и смог только кивнуть. А что бы я сказал? Что эти песни напишут еще не скоро? Что я попал сюда из будущего? Ну‑ну, со Сталиным точно не стоит так шутить.

– Хорошая песня, грустная, грустная, но очень дущевная. А где нащ Леонид? – спросил Сталин и в этот же момент, словно в ответ на его вопрос, снова открылась дверь.

Утесов придержал её, пропуская вперед Зинаиду Ованесовну, вошел сам и следом за ним, как‑то бочком, прошмыгнул в комнату отдыха дядя Ёся. Я усмехнулся: пропустить такое событие наш ушлый настройщик никак не мог!

Сталин встал, я тоже.

– Проходите, товарищи артисты, – он отодвинул стул, помогая усесться Зинаиде Ованесовне. – Ви, товарищ Казарян, поете очень правильные песни, – Иосиф Виссарионович сделал комплимент нашей приме, – и ви их очень хорошо поете. А ви, товарищ, что пели? – он посмотрел на нашего настройщика. – Что‑то я вас на сцене не видел?

– Не пропустили песню, товарищи из Главреперткома перестраховались, – ответил дядя Ёся с самым невинным видом.

– А ну‑ка, спойте, мы послушаем, – попросил Сталин.

– Это песня наших союзников, перевод с английского, – спешно пояснил я. Не хватало еще попасть впросак из‑за такой мелочи: сейчас я под угрозой расстрела не вспомню, когда впервые исполнили эту песню на английском языке.

– Союзники – хорошо, – кивнул Сталин, – ждем второй фронт. Пока помогают чем могут. Прощу, – и он два раза хлопнул в ладоши.

Все, кто присутствовал в комнате, тут же поддержали эти хлопки аплодисментами. Мне тут же подали аккордеон – не мой, но совершенно новый и хорошо настроенный. Тоже, кстати, «Вельтмастер».

Дядя Ёся запел:

– Был озабочен очень воздушный наш народ:

К нам не вернулся ночью с бомбежки самолет.

Радисты скребли в эфире, волну найдя едва,

И вот без пяти четыре услышали слова…

Здесь дядя Ёся сделал трагическую паузу, прямо по Станиславскому и продолжил уже совсем другим тоном:

– 'Мы летим, ковыляя во мгле,

Мы ползем на последнем крыле.

Бак пробит, хвост горит и машина летит

На честном слове и на одном крыле…'

Дальше шел небольшой проигрыш, я обратил внимание, как слушает эту песню Утесов, явно проговаривая в уме слова.

– Ну, дела! Ночь была!

В нас зенитки били с каждого угла,

Вражьи стаи летали во мгле –

«мессершмитты», орел на орле.

«Мессершмитт» нами сбит

А наш «птенчик» летит

На честном слове и на одном крыле…

На самом деле эту песню будет петь Утесов – в сорок третьем году, и сейчас мне было стыдно смотреть ему в глаза.

– Ну, дела! Ночь была!

Их объекты разбомбили мы дотла.

Мы ушли, ковыляя во мгле,

Мы к родной подлетаем земле.

Вся команда цела и машина пришла

На честном слове и на одном крыле! – бодро закончил Иосиф Виссарионович.

У него получилось неплохо, его хрипловатый голос как нельзя лучше подходил для исполнения этой песни. Но Сталин, когда в комнате закончили аплодировать, сказал:

– Хорошая песня. Леонид, а ви почему её не спели?

– Я её первый раз услышал, – пожал плечами Утесов. – Эти ребята вытаскивают такие песни, что я просто диву даюсь! И откуда это все берется?

– Из этой молодой, но талантливой головы, – и дядя Ёся погладил меня по волосам.

Я невольно дернул головой, его одесская непосредственность кого угодно могла поставить в неловкое положение.

– Подарите мне эту песню? – попросил Леонид Осипович.

– Лёня, я таки её тебе на блюдечке принесу, имею щедрость порадовать друга, – ответил дядя Ёся.

– Про золотую каемочку не забудь, – усмехнулся Утесов.

Сталин благодушно улыбался, слушая их пикировку.

– Как в Одессу вернулся, – заметил Мехлис, тоже присаживаясь к столу.

– Леонид, спойте мою любимую? – попросил Сталин.

Я знал, какую песню будет сейчас петь Утесов. Кто другой бы решил её спеть – точно бы запретили. Но хулиганская манера пения Утесова и то, что товарищ Сталин одобрил песню, открыло этой блатной песне дорогу на большую сцену. Хотя первый раз, как я читал, Утесов спел её на свой страх и риск.

Мелодию я знал, играл в своей прошлой жизни: в девяностые часто приходилось зарабатывать в кабаке, где собиралась в то время соответствующая публика и репертуар состоял в основном из блатных песен. Растянул меха, пальцы привычно нажимали клавиши.

Утесов встал, улыбнулся свой фирменной улыбкой, его лицо стало сразу как‑то совершенно одесским. Он пел, а я вдруг поймал себя на мысли: «Надо же, повезло в живую слушать Утесова!», но тут же подумал, что везение в моем случае очень сомнительное.

– С одесского кичмана – пел Утесов, – бежали два уркана, бежали два уркана да на волю. На Средней на малине они остановились. Они остановились отдохнуть.

Первым начал похлопывать в такт песне Клим Ворошилов. Он улыбался, его круглое лицо перестало быть серьезным, небольшие усики на длинной верхней губе топорщились щеткой.

– Один – герой гражданской, махновец партизанский, добраться невредимым не сумел, – даже о грустном Утесов умел петь с таким задором, с такой заразительной удалью, что невозможно было оставаться равнодушным.

Разговоры в комнате стихли, люди постепенно собрались вокруг стола.

– Он весь в бинты одетый и водкой подогретый, и песенку такую он запел: – Товарищ, товарищ, болят мои раны, болят мои раны в животе, – тут он показал на себе раны, а дядя Ёся едва слышно проворчал: «На себе не показывай». – Одна не заживает, другая нарывает, а третья засела в глыбоке…

– За что же мы боролись? За что же мы сражались? За что ж мы проливали свою кровь? Они же там пируют, они же там гуляют, они же там имеют гроши вновь…

Он пел, а я припомнил, что когда‑то читал в интернете о том, что в тридцатые годы Керженцев, председатель Комитета по делам искусств, фактически руливший всем Главреперткомом, лично запрещал Утесову эту песню. Он говорил:

– Утесов, если еще раз споете «С одесского кичмана», «Лимончики» или «Гоп со смыком», то это будет ваша лебединая песня…

Но уже сорок первый, и где сейчас тот Кержинцев? А Утесов все еще поет:

– Товарищ, товарищ, зарой ты мое тело, зарой ты мое тело в глыбоке Покрой могилу камнем, улыбку на уста мне, улыбку на уста мне положи! – он улыбнулся, каким‑то невообразимым образом у него это получилось одновременно и трагично, и комично. – Товарищ, товарищ, скажи ты моей маме, что сын ее погибнул на войне. С винтовкою в рукою, с винтовкою в другою, и с песнею веселой на губе!

На последних строках песни из глаз Зинаиды Ованесовны, до этого сидевшей молча, полились слезы. Я понимал, что она хочет спросить про сына, но смущается, не зная, как отреагирует товарищ Сталин. Дядя Ёся заботливо подал ей салфетку, а я, резко сдвинув меха аккордеона, обратился к Иосифу Виссарионовичу:

– Товарищ Сталин, у нас есть просьба. Сын Зинаиды Ованесовны, Ашот Казарян, не вернулся из полета. Не можем получить никаких известий о нем.

Сталин нахмурился.

– Ну что ж, это наша общая беда, – он вздохнул взял со стола трубку и её указал в сторону Берии:

– Лаврентий Павлович, ви слышали просьбу матери? Помогите ей найти сына.

Берия кивнул, достал блокнот и что‑то написал. Потом негромко сказал:

– К вам подойдут, уточнить. Расскажете все, что знаете.

Провожая, нам вручили подарки. Дядя Ёся нес коробку, у меня руки были заняты яркими бумажными пакетами, какие дарили детям на Кремлевской ёлке.

Зинаида Ованесовна немного задержалась, к ней подошел человек в форме и они минут пять беседовали.

С концерта ехали уставшие, но довольные. Особенно Вова, который на репетициях присутствовал, но Капитолина забраковала все его номера. Зоя тоже не выступала, она сидела в зале, вместе с Михалычем.

– Подарки! – воскликнул Вова, увидев бумажные мешки, с которых улыбался красноносый, бородатый дед Мороз на фоне зимнего леса и с ППШ в руках. – Как в детстве! А дед Мороз что, тоже сейчас на фронте?

Я не смог ответить на этот наивный вопрос, не нашел слов. Дядя Ёся тоже промолчал, только глаза закатил и отдал один подарок нашему великану. Тот сразу же залез в бумажный мешочек и, достав шоколадку, протянул её Зое.

– Попробуй! Это самая вкусная!

Зоя сняла обертку, пошуршала фольгой и, отломив дольку, отдала назад, Вове. Тот в минуту умял плитку, а Зоя, только откусив, вдруг побледнела, зажала рукой рот и побежала к кабине.

– Михалыч, выпусти её на улицу, – крикнул я. – Быстрее!

Зоя пробкой вылетела в открывшиеся двери, я взял у дяди Ёси фляжку с водой и вышел следом. Девушку полоскало так, что она минут пять не могла разогнуться. Я полил ей на руки, потом отдал фляжку, чтобы прополоскала рот и попила воды. Она сделала несколько глотков и прошептала:

– Наверное, съела что‑то не то…

– А по‑моему, еда тут не при чем, – я улыбнулся.

– А что причем? – она действительно не поняла, о чем я.

– А причем тут, Зоенька, я думаю, твоя первая брачная ночь, – «просветил» её.

Зоя густо покраснела, смутилась и едва слышно прошептала:

– Мы всего один раз…

Вернулись в автобус молча. Вова шуршал фантиками, а Зинаида была погружена в свои мысли, а дяде Ёсе объяснять, что случилось, не потребовалось.

– Таки нашей гимнастке надо менять работу. Иметь глупость прыгать и кувыркаться в твоем положении – это иметь гарантию потерять ребенка. – сказал он, провожая Зою в тамбур, к кровати.