Текст книги "Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 30 страниц)

– Из колодца вода льется – настоящий леденец. Красна Армия дерется, скоро Гитлеру конец! – спел лева Зайцев, а Капуста тут же продолжил:

– Скоро Гитлеру могила, скоро Гитлеру капут, а советские машины по Берлину побегут…

– Товарищи, ну еще одну песню! – кричали нам, после того, как смолкли частушки.

– Ребята, да когда еще нам споют так душевно? – крикнул еще кто‑то.

Я посмотрел вверх. Темнело, все устали. Но отказывать людям не стал, подозвал к себе Зайцева и тихо сказал:

– Давай последнюю, что репетировали в консерватории.

Он ухмыльнулся, достал из кармана кусок ткани и подвязал его, как косынку, кокетливо расправив концы под подбородком.

– Что ты веселишься, милый мой дедочек? – запел он, мастерски пародируя старушечий голос. – Что ты веселишься, лысый голубочек?

– А сто граммов водка, а сто граммов, Любка! А сто граммов ты моя, сизая голубка! – под хохот публики густо спел Вацлав.

– Ты куда собрался, милый мой дедочек? Ты куда собрался, сизый голубочек? – уморительно гримасничая, спел пухлый Лева.

– Да на фронт я, бабка, да на фронт я, Любка! Воевать с врагом пойду, сизая голубка! – ответил «бабке» серьезный, даже торжественный «дедочек».

– Если вдруг погибнешь, милый мой дедочек? Если вдруг погибнешь, сизый голубочек?..

Они пели песню, которую я немного переделал. Еще один вариант, интересно, какой по счету: десятый, двадцатый?.. В семидесятые годы эта песня была очень популярна, и пели её, что называется, кто во что горазд. Каждый придумывал свой текст, вкладывал свой смысл. Помнится, были варианты с профкомом, санаторием и ледорубом…

Слушал наших куплетистов и мне вспоминались совсем другие слова и совершенно другие люди рядом…

Наро‑Фоминск, тот, послевоенный, восстановленный, и мы в гостях у родителей Валентины. Отмечали день рождения тещи. За длинным столом, во дворе, собралась вся родня. Народу много – тетки, дядьки, сестры с братьями – двоюродные, троюродные – да все! Тогда было принято знать «род», уважать родню и любить. И ведь действительно мы были родными – это впитывалось с молоком матери. Соседи тут же – как без них?

Тут же бегали ребятишки, визжа и смеясь. Как это было принято, после тостов и поздравлений, после пельменей, холодца, селедки под шубой и оливье, начались песни. Эта была любимой песней тещи, и они с тестем пели ничуть не хуже Зайцева с Капустой. С тем же «драйвом», как стали говорить позже, уже в двухтысячных.

– Что же тогда делать, милый мой дедочек? Что же тогда делать, лысый голубочек? – хитро глядя на мужа, пела теща.

– Спекулируй, бабка, спекулируй, Любка, спекулируй ты моя, сизая голубка! – густым басом отвечал тесть.

– А когда вернешься, милый мой дедочек? А когда вернешься, сизый голубочек? – удержаться и не подпевать было невозможно.

Мы с Валентиной и подпевали.

– Погуляем бабка, погуляем Любка, погуляем ты моя сизая голубка!

Помню, Валюша тогда положила мне голову на плечо, и посмотрела такими глазами, что я не удержался и крепко поцеловал её. Она вырвалась, смутилась и прошипела: «Ты что, люде же смотрят!», а я рассмеялся. Тогда думал, что всю жизнь так будем – вместе, держась за руку…

Парни пели, а я, глядя на них, вдруг вспомнил совсем другие строки: «Валя‑Валентина, что с тобой теперь? Белая палата, крашеная дверь»… Душу скрутило, завязало в тугой узел. Где теперь моя Валя‑Валентина? Что с ней? Здорова ли? Жива ли вообще?..

– Хватит ли нам денег, милый мой дедочек, хватит ли нам денег, сизый голубочек?..

Текст семидесятых был почти пророческим. К девяностым в песне появились куплеты про «делюгу», тюрьму и новых русских.

Все в нашей жизни было, и спекуляция, и торговля на рынке, и поездки за дешевым товаром в Китай. Был и шансон в кабаках – по всей ночи. И денег нам с женой часто не хватало. Все тогда так жили. Но у нас с Валей было то, чего не купишь ни за какие деньги – мы с ней были родными друг другу. Родными душами…

А Зайцев с Капустой под рев и хохот слушателей разошлись не на шутку!

– Ты когда вернешься, милый мой дедочек? Ты когда вернешься, лысый голубочек?..

– В день Победы, бабка, в день Победы, Любка! В день Победы ты моя сизая голубка!

И несколько раз повторили финальные строки песни:

– Кому войну надо? Никому не надо! Кому войну нужно? Никому не нужно!

После концерта нас долго благодарили, обнимали. хлопали по плечам.

– Наконец‑то и к нам артисты приехали!

– А то как сироты тут – ко всем едут, да мимо нас!

Наконец, мы отправились на ночлег – к автобусу.

– Ну вы и дали прикурить! – Михалыч, от которого обычно не дождешься доброго слова, восхищенно смотрел на куплетистов.

– Да что мы‑то? – Зайцев рассмеялся. – Это вон Коля все, его песня!

Я шел позади своей команды, слегка приотстав.

– Подождите пожалуйста! – окликнули меня.

Оглянулся и остановился, поджидая девушку с медицинской сумкой на плече.

– Вы простите, я, наверное, нескромно себя веду? Мне, вы уж поверьте, очень неудобно, неловко даже… Но вы такой талантливый, такой красивый! Давайте познакомимся, вы мне очень понравились! – сестричка, вопреки своим же словам, совершенно не выглядела смущенной, даже больше – она смотрела на меня с неприкрытым вызовом в глазах. – Меня вот Валей зовут. Валентиной, – представилась она.

– Валя? – переспросил я, вздохнув. – Идите спать, Валя, поздно уже.

И прибавил шагу, догоняя своих.

– Я вам писать буду, я вас обязательно найду! – прокричала она мне вслед.

– Ну и зачем поклонницу обидел? – дядя Ёся, похоже, имел глаза на спине.

То, что слух у него острый, известно всем и что язык как помело – тоже.

– И чем тебе девушка не понравилась? Имя у неё хорошее – Валя. Доброе имя, ласковое таки.

– Не та Валя, дядь Ёсь, совсем не та, – ответил ему.

– Ой‑вэй, а сердце нашего командира таки уже зарезервировано? – Иосиф Самуилович понимающе покачал головой, но выводы сделал совершенно неожиданные:

– Тамара – да, просто амазонка! Этакая Брунхильда‑воительница!

Я не стал ничего объяснять, возражать – что тут объяснишь?

Мы подошли к автобусу. Бабушкин первым рванул дверь на себя, но войти не успел – раздался грохот, что‑то упало сверху. Тут же послышался стук. Кто‑то был в автобусе и шарился в наших вещах.

– Ой‑вэй! Мой заварочный чайник! – крикнул Иосиф Самуилович одновременно со звоном разбитой посуды.

Он схватился за сердца, покачнулся, и мне пришлось подхватить его, чтобы он не упал.

– Девятнадцатый век… антиквариат… мейсенский фарфор, – сокрушался он, едва шевеля побелевшими губами.

Бабушкин выхватил пистолет и первым влетел в автобус…

Глава 7

Я осторожно передал Иосифа Самуиловича куплетистам и вслед за Бабушкиным вбежал в автобус. Михалыч с гаечным ключом в руках – за пазухой он его носит, что ли? – открыл дверь со стороны водителя и влез в кабину.

– Никого! – растерянно произнес Степа, окинув взглядом разгром на столе, где были оставлены чашки с чайником, которые теперь грудой осколков валялись на полу автобуса.

Тут загремели Вовины медные тарелки, одна выкатилась из‑под сиденья, и сразу раздался дикий кошачий рев:

– Мы‑ааааааа‑уууу‑ааа!

– Котейка! – радостно воскликнул Вова, заглянув в автобус.

Михалыч выматерился.

– Как же теперь Ёся без своего чайничка жить будет? – с долей иронии в голосе, заметил он.

Бабушкин заглянул под сиденье и тут же снова раздался рев:

– Мы‑ааааааа‑уууу‑ааа! – высокий, казалось, переходящий в ультразвук.

Политрук дернулся, стукнулся головой о сиденье, вынырнул оттуда и выругался:

– Рукавица блохастая!

Его лицо украсили глубокие царапины.

– Ты что туда морду‑то сунул? Надо было накинуть что‑нибудь, и рукой вытащить, – посоветовал Михалыч.

Я заглянул под сиденье – очень осторожно. Зверь там сидел серьезный, матерый. Скорее всего, помесь домашней кошки с дикой норвежской. Глаза зеленые, яркие, злые. Он открыл рот, готовясь снова заорать.

– Котейка! Хороший какой, – Вова уже был в автобусе и не мог просто стоять в стороне. – Киса, кис‑кис‑кис… Какой пушистый! Я тебя буду Пушком звать.

И он, протянув руку через мою спину, погладил кота по голове. Тот прижал уши, но не сопротивлялся. Вова взял его под передние и задние ноги, вытащил и прижал к груди. Зверь был серьезный, килограммов на восемь, но у Вовы на руках он притих и замурчал.

– Бедняжка, проголодался! – ворковал Вова.

Он оглянулся по сторонам, посмотрел на меня, потом на Бабушкина с его располосованной физиономией и, увидев, как в салон входит Иосиф Самуилович, обрадовался.

– Дядя Ёся! – воскликнул Вова. – Наш Пушок проголодался, надо бы котейку покормить. Дайте что‑нибудь, наверное тушенки?

– Тушенки? – воскликнул дядя Ёся с таким возмущением, что его даже затрясло. – Я его самого на тушенку пущу!

И он кинулся к осколкам своего заварного чайничка, запричитав:

– Ой‑вэй, таки какое горе!

Меня пробрал смех: забрать у Вовы кота будет, пожалуй, посложнее, чем его барабаны! Зайцев с Капустой, кажется, поняли, почему я смеюсь. Они переглянулись, Вацек хмыкнул, а Лева ухмыльнулся.

– Может, сам уберется восвояси? – размечтался Зайцев.

– Если кот, то здесь вонять будет уже к утру, – сообщил очевидную вещь Капуста.

– Не надо расстраивать Вову, – Зинаида Ованесовна прошла в конец салона, отыскала лишнюю алюминиевую миску.

Я открыл банку тушенки, наложил коту сначала половину, потом, глянув на огромную кошачью морду, выложил все м передал миску Вове.

– Кушай, Пушок, кушай, маленький, ласково сказал он, пододвигая коту еду.

Спал кот с Вовой. Наши попытки познакомиться, что называется, «поближе» Пушок отверг сразу: у меня на руке появились царапины и у Зинаиды Ованесовны тоже. Иосиф Самуилович кота возненавидел сразу и бесповоротно. Тот платил тем же, начинал орать, стоило только настройщику появиться в поле его зрения.

Когда Вова уснул, счастливый, в обнимку со своим новым другом, мы собрались на совет.

– Ну и что будем делать? – Михалыч хмурился. – Еще не хватало, чтобы моя «малышка» кошками провоняла! Я этому зверю, если только где метить начнет, вот этими руками самолично бубенцы откручу! – и он растопырил пальцы.

– А что тут сделаешь? – я пожал плечами. – Будет еще одним членом команды.

– Может, все‑таки сам сбежит? – предположил Капуста.

– Ага, размечтался! Голодный кот возьмет да и сбежит от тушенки? – хохотнул Лева.

Бабушкин в это время стоял в кабине, возле зеркала заднего вида и смазывал царапины йодом.

– Боевая раскраска получилась что надо! – расхохотался Зайцев, когда Степа повернулся к нам лицом. – Индейский вождь Верная Рука Гамбусино!

– Да, твое лицо – просто иллюстрация к Майн Риду, – согласился с ним Капуста.

– Да ну вас, – сердито отмахнулся от шутников политрук. – Тоже мне, сказать кому стыдно! С кошкой не совладал.

– Ладно, Степа, шрамы украшают мужчину, – улыбнулся я.

– Но не такие же! – возмущению Степана Филипповича не было предела.

Но полоски йода на его рязанской физиономии смотрелись действительно комично и мы, уже не сдерживаясь, расхохотались.

– Давайте спать уже, – предложила Зинаида Ованесовна. – День был длинный, не знаю, как вы, а я что‑то устала, – и зевнула, прикрыв рот рукой. – Такой насыщенный день получился, – и она отправилась к своему спальному месту.

Иосиф Самуилович в беседе не участвовал. Он пытался сложить из осколков чайничек.

– Что у вас, дорогой Иосиф? – участливо спросила Зинаида.

– Двух фрагментов не хватает, – вздохнул дядя Ёся. – Половины ручки и пимпочки с крышечки.

– Дался тебе этот чайник! – проворчал Михалыч.

– Таки дался, память от одной арфистки, которой я имел настраивать арфу, – ответил настройщик.

– Видно, хорошо арфу‑то «настроил», если с её подарком до сих пор носишься? – подколол его шофер.

В ответ Иосиф Самуилович неожиданно кротко вздохнул:

– Я бы ей всю жизнь инструмент настраивал… Ой‑вэй, как она играла, как играла! Её пальцы, чтобы никогда им не знать артрита, так порхали по струнам.

– Давайте спать уже, – тихо попросила певица.

Я устроился на сиденье, закрыл глаза. Тихо гудела печка, храпел Михалыч, сопел Капуста. Ночь.

Проснулся, как от толчка. Сначала не смог понять, что меня разбудило, но тут же услышал голос Вацека:

– Лева! Лева быстро таблетку под язык! – он схватился за спинку сиденья, подтянулся, сел и схватил протез. Второй с грохотом упал в проход.

Я подскочил, поднял и подал Вацлаву.

– Что случилось?

– Сердце! – ответил он.

– Зайцев, – затормошил я куплетиста.

Он не отреагировал, только хрипел.

– Таблетки у него в кармане, – почти выкрикнул Вацлав.

Найди тот карман среди складок жира! Нащупав, наконец, пузырек, я открыл и сунул одну в рот Зайцеву. Потом поднес пузырек к носу и понюхал – знакомый запах.

– Это что, валидол что ли? – я возмутился. – Ну при таких проблемах валидол – как мертвому припарка. Все равно, что мятные леденцы грызть.

– Будем в Москве, я ему лекарство организую, – к нам подошел Иосиф Самуилович. – А сейчас воздух нужен.

Михалыч, который тоже уже не спал, открыл двери, я потянулся к форточке, отодвинул её. Лева что‑то промычал и, наконец, открыл глаза.

Он рефлекторно потер грудь, все еще с трудом дыша.

– Часто у него такие приступы? – спросил Капусту.

– Нет. Второй раз. Первый был, когда отец умер, после похорон прихватило. Тогда думали, вторые похороны подряд будут, но врачи откачали. Ему нервничать нельзя, совсем, – он покачал головой, глядя на друга. – А с его темпераментом – сплошные нервы. Он живет нервами, поет нервами, такой уж человек.

Между мои ног прошмыгнул серый пушистый комок. Пушок, игнорируя людей, запрыгнул к Зайцеву на грудь и лег, тут же замурчав.

– Лечит, – заметил Бабушкин. – Кошки всегда ложатся там, где болит.

Зайцев поднял руку и погладил пушистую спину животного.

Время было пять утра, пора было потихоньку выдвигаться. Но за утренней суетой незаметно пролетело полтора часа. Пушок так и лежал на груди Зайцева, не соблазнился даже на кусок сала, который Вова поднес ему почти к носу. Кот только мурчал и делал молочный шаг, цепляя когтями гимнастерку Зайцева.

– Какой у нас Пушок хороший кот, – похвалил Капуста.

– Таки что я имею заметить, – сказал дядя Ёся, склонившись к Пушку. – Наш лечебный кот Пушок таки в некоторых местах немножко кошка.

– Ну хоть что‑то приятное в этом наглом заселенце! – Выглянул из‑за перегородки Михалыч. – Углы метить не будет – и то хорошо.

Дальше дорога шла навстречу грому артиллерийской канонады и звукам боя. Несколько раз над нами появлялась «рама», приходилось останавливаться под деревьями. Километров за десять до города нас остановили два бойца в белых маскхалатах.

– Нас встретить и сопроводить отправили, – сказал один из них.

До Андреаполя было не так уж и далеко, но подъехали к городу мы только в полдень. Собственно, города никакого не было – разруха, развалины, обгорелые печные трубы, руины вместо кирпичных зданий. Тут же блиндажи, землянки – армия буквально закапывалась в землю.

Когда мы приехали, в воздухе шел бой. Наши истребители отогнали от города несколько юнкерсов и один мессершмидт. Один из них, вывалившись из строя, оставляя за собой жирный дымный хвост, с гулом понесся к земле. Юнкерсы, лихорадочно отбомбившись куда попало – в основном на лес – тоже ушли, низко, почти над самыми кронами деревьев.

Мы прошли по окопам, по ходу сообщения, до большого блиндажа.

– Ну наконец‑то, добрались! – воскликнул подтянутый военный с серым от усталости лицом.

Тут же сидели связисты, тут же азбукой Морзе стучал радист. Звонил телефон, люди входили и выходили.

Когда вошел плотный человек в шапке‑ушанке и обычном армейском полушубке, все замерли, вытянувшись по стойке смирно.

– Работайте, работайте, товарищи, – сказал он, махнув рукой.

– Товарищ генерал, вот, артисты прибыли, – доложил усталый начальник штаба.

– Отлично! Смотри, как прытко работает политуправление в Москве! Мы не успели взять Андреаполь, тут же артисты прибыли, – он сел к грубо сколоченному столу, хлопнул ладонью по колену и, нахмурившись, сказал:

– Чем думают там, в Москве? Вот на полдня раньше бы прибыли и в самое пекло попали бы! Такая заваруха была, – он серьезно посмотрел на нас. – Ладно, раз приехали, назад вас не отправишь. Курасов, распорядись, чтобы устроили на отдых товарищей артистов, и охрану выдели – мало ли что?

– Я уже приказал, накрывают их автобус маскировочной сеткой, – доложил начальник штаба. – А вот где петь будете – это вопрос. Если перерыв в боях будет, выкроим время для концерта.

Он встал, махнул рукой и быстро вышел.

Дальше мы шли по окопам, пригибаясь, но все равно сверху сыпалась земля, свистели пули, стреляли наши артиллеристы и немецкие. Нам выделили просторную землянку, с деревянными нарами вдоль стен. Михалыч сразу улегся и, блаженно улыбнувшись, прошептал:

– Хоть ноги вытянуть нормально!

– Лева, ты тоже давай, принимай горизонтальное положение и не дергайся никуда. Тебе надо прийти в себя, – распорядился я.

Зайцев не стал спорить, прилег на противоположной от Михалыча постели.

Дядя Ёся достал из своего вещмешка сухари, тушенку, ложки. В землянке была печурка, тут же вскипятили чайник. Перекусили быстро, просто надо было поесть, просто восполнить силы.

Концерт состоялся в большом блиндаже рядом со штабным. Народу набилось много – человек пятьдесят. Все грязные, в земле, многие с повязками на головах, с перевязанными руками. Даже раненые, бойцы продолжали сражаться. Они все смотрели в глаза смерти, может, от этого их лица были сейчас спокойными, даже отрешенными. Короткая пауза между боями…

Подумал, что герои не только те, о ком потом будут писать в книгах. Герои – все они, каждый, кто воевал. Здесь даже самый незаметный кашевар на полевой кухне – герой.

Я заранее со своими не обговаривал сегодняшний репертуар. И концерт начал сам, пел, переводя взгляд с одного лица на другое.

Играл на гитаре, струны легко отзывались на прикосновение.

– День, ночь, догорает свеча. В снег, в дождь, ты стоишь у окна, – начал я тихо. – Слезы, твои, каплями по стеклу. В моем сердце твой голос: «Не отдам никому!»…

Припев пел уже более сильно:

– Под прицельным огнем, когда выхода нет, нету сил и надежды от смерти уйти, вижу слезы твои, и твой голос в груди мне кричит: «Я всегда рядом с тобой, прошу тебя, только живи»…

Эту песню написал Вячеслав Безверхних, и его авторские песни я и слушал, и пел сам. Пожалуй, последние песни, что выучил перед тем злополучным ударом лопатой.

– Снова штурм, бой, за накатом накат, – я пел все сильнее, ритм все ускорялся. – «Никого в живых не осталось», – скажет медбрат. В небе, над нами, злобно птицы кружат. Нет, я не погибну сегодня, вспоминая твой взгляд.

В песнях этого автора была такая душа, и такая боль, что невозможно слушать спокойно. Бойцы опускали глаза, кто‑то прикрыл лицо ладонью. Вспоминали своих жен, невест, подруг, матерей. Мать скорее всего могла сказать: «никому тебя не отдам»…

Я скосил глаза на Зинаиду Ованесовну. Она плакала, молча, тихо, и оттого страшно. Слезы катились по её совершенно спокойному лицу…

– Взрыв, и все стало так тихо. Ясно вижу тебя. Надо мной ты склоняясь, целуешь, обнимая меня. Громким криком твой голос: «Просыпайся, вставай! Никому, никогда не отдам тебя слышишь, слышишь, не умирай»…

Песня оборвалась, мой голос взлетел куда‑то под потолок и затих. В блиндаже стояла тишина. Солдат в первом ряду, еще совсем мальчишка, но уже седой, украдкой смахивал слезу.

Зинаида Ованесовна вытерла лицо платком, который подал ей внимательный дядя Ёся. Настройщик взял в руки скрипку и кивнул Вове.

– Жди меня и я вернусь… – начал наш барабанщик под нежные звуки скрипки.

Пожалуй, это лучшее продолжение концерта, начатого с такой минорной темы.

– А давайте что‑нибудь повеселее? – оказывается, генерал Еременко тоже присутствовал здесь, где‑то в задних рядах слушателей.

– Да запросто! – вперед вышел Зайцев.

Они с капустой спели «сизого голубочка» под восторженные крики бойцов. Потом мы все вместе спели песню «Белорусский вокзал», дальше «На позицию девушка провожала бойца». А последний штрих остался за мной.

Я спел «Надежду»…

Уже заканчивал песню, когда увидел, как от входа в блиндаж к генералу Еременко пробирается адъютант. Он что‑то зашептал генералу на ухо. Тот встрепенулся и громко сказал:

– Товарищи бойцы и командиры, даем отдохнуть артистам. Все по местам, ситуация осложнилась.

Глава 8

Блиндаж быстро опустел. Мы подхватили инструменты и тоже покинули «концертную площадку». Но было тихо – ни бомбежки, ни звуков боя, ни канонады.

Капуста как‑то незаметно пропал. Я даже не понял, в какой момент он отстал, свернул в другой ход сообщений, что ли? Догнал он нас уже возле самого автобуса.

Автобус, затянутый маскировочной сеткой, стоял там же, где мы его оставили – под гигантскими соснами. Под маскировочной сеткой его точно сверху не разглядеть.

Капуста был не один, его сопровождал боец с котелками в руках. Вацек тоже не пустой, он нес в руках мешок.

– Сухари, – ответил он на мой вопросительный взгляд.

– Хорошо, что тылы подтянулись, – рассказывал краснармеец, выставляя на стол немудреное угощение – кашу, хлеб – ароматный и еще теплый. – Шутка ли – триста километров прошли за месяц! Немца в хвост и в гриву гнали и гоним дальше. И будем гнать! У Еременко хорошо снабжение поставлено. У нас даже пекарня своя есть, передвижная. В других местах хуже, конечно.

– С нами отужинаете? – предложил ему.

– Спасибо, но откажусь, дел много. Да и уже повечерял. Но вы ешьте, ешьте, товарищи артисты, как хорошо вы пели! Вот прямо в голове крутится: «Кому войну надо? Никому не надо! Кому войну нужно – никому не нужно!», – ну кроме как гаду дикому – фашисту.

И он покинул автобус.

Мы ели молча, сказывалась усталость, да и проголодались изрядно. Вова, прежде чем поесть, покормил кота, выбрав из своей тарелки тушенку.

– Ешь, Пушок, ешь, маленький, – приговаривал он, с умилением глядя, как кошка, с утробным урчанием, поглощает пищу.

– А где Бабушкин? Кто‑нибудь видел Степу? – спросил Зайцев.

– Он там свои вопросы решает, – ответил ему Капуста. – В штабе разговаривает. Поручения у него из штаба фронта. Да, еще что – разведчики вернулись, так что думаю, Степан Филиппович, как пить дать, придет с новостями.

Рязанская физиономия Бабушкина, когда он вернулся, сияла, как начищенный самовар.

– Наши Торопец взяли! – сообщил он на выдохе. – Партизаны тоже очень помогли. Завтра туда подкрепление отправляется, и мы можем с ними до Торопца дойти, – он посмотрел на Зинаиду Ованесовну. – Может быть, с сыном свидитесь.

Певица подняла взгляд вверх и что‑то горячо зашептала на армянском, подозреваю, что помолилась.

– Вы не шутите, – закончив молитву, спросила она с недоверием в голосе. – Это действительно так?

– Если товарищ Сталин сказал, чтобы нашли вашего сына, значит найдут. Из‑под земли достанут! – добавил Бабушкин для пущей убедительности.

– Ой‑вэй, из‑под земли таки лучше не надо, – дядя Ёся, как всегда, превратил невинный оборот речи в хохму, но хохма получилась так себе – Зинаида побледнела.

– Вы так больше не шутите, Иосиф Самуилович, – произнесла она дрожащим голосом.

– Зиночка, дорогая, таки не надо слушать старого еврея, который сам здесь, а его язык еще из Одессы не вернулся! – воскликнул Иосиф Самуилович, стараясь сгладить неловкость.

Ночь прошла тихо, бомбежек не было, канонада стала ощутимо глуше – линия фронта отодвигалась от нас.

Утром мы ехали в хвосте небольшой колонны.

Торопец, насколько я помнил, взяли где‑то в январе, но по‑моему позже, чем это произошло сейчас. Торопец – самый западный город Калининской области, самый удаленный от областного центра. Находится на стыке Калининской (в мое время Тверской), Новгородской, Псковской и Смоленской областей.

Еременко – один из лучших полководцев великой Отечественной, и расчет у него был правильным: после молниеносного взятия Торопца, повернуть на юг и взять Ржев, создав на определенных участках многократный перевес. Но в генштабе не учли характер местности, и боюсь, что не только его – получилось так, как получилось. Фронт на этом участке остановился на долгие полтора года.

Дорога тянулась вдоль железнодорожного полотна, местами разобранного, местами взорванного. Нагромождения обломков немецких товарных вагонов – видимо, недавно расчищали путь. Кое‑где работали военные железнодорожники, торопились восстановить ветку.

В город приехали только к вечеру. Торопец взяли молниеносно, он почти не пострадал. И, как узнал позже, благодаря партизанам сохранили все железнодорожное хозяйство на станции. Партизанский отряд Бати – Никифора Коляды – захватил станцию раньше, чем немцы успели взорвать её, и удерживали до подхода наших войск.

Бабушкин ушел и отсутствовал около двух часов. Вернулся из штаба серьезным, задумчивым. И сразу подсел к Зинаиде Ованесовне.

– Ашот Казарян был здесь, но что‑то конкретное выяснить не удалось, вы уж простите меня, – виновато пряча глаза, сказал он. – Но завтра на концерте будут партизаны, и отряд Коляды тоже. Его бойцы Батей зовут. Вы с ним сами поговорите, я сейчас не смог их отыскать, поздно уже.

– Не надо так переживать, дорогая Зинаида Ованесовна, – я встал рядом, положил руку ей на плечо, – завтра все выясним про вашего сына.

С Колядой получилось встретиться перед концертом. Я видел его фотографии, их в интернете в мое время было много, как и рассказов о его непростой судьбе. Он будет выбивать немцев из сел и городов, пускать под откос фашистские составы, устраивать диверсии. Именно он фактически создал освобожденный район на севере Смоленщины – Слободу. Там будут работать школы и больницы, там будет идти обычная жизнь, почти мирная – вплоть до пятого сентября сорок второго года. И перед тем, как немцы захватят этот затерянный в болотах район, оттуда выведут детей. Коляде придется оставить не только Слободу, но и вообще весь партизанский район, под напором превосходящих сил противника, но все, кто мог передвигаться, ушли с партизанами. За это Коляда будет обвинен – отступил без приказа – и в сорок третьем году сядет на долго, до самого пятьдесят четвертого года. Только в пятьдесят четвертом его освободят и реабилитируют, вернув награды. Но вот можно ли вернуть человеку веру в справедливость, здоровье, потерянное да десять лет лагерей?..

Этот человек, кряжистый, колоритный, с пышной бородой с проседью и черными густыми бровями, ворвался к нам в автобус как вихрь. Очень резкий, быстрый в движениях, одет в полушубок, на голове папаха с красной звездой, которую он стащил, увидев Зинаиду Ованесовну.

– Мать! Спасибо тебе за сына! – воскликнул он и сгреб в объятия нашу приму.

– Где? Где мой Ашотик, скажи, дорогой⁈ – заплакала Зинаида, которая от волнения начала говорить по‑русски с заметным акцентом.

– Да жив‑здоров, воюет. Вытащили его из самолета, подлатали, он потом немцам дал так прикурить, что они одного его имени боялись! – Шумно рассказывал партизанский командир. – Мы предлагали ему на Большую Землю вернуться, в авиацию, но он не стал, уперся, ни в какую. Говорит, не могу, мол, товарищей оставить. Но воюет как черт! Немцы за его голову награду назначили, таких дерзких вылазок, как он, у нас никто не устраивал. Хорошего сына воспитали!

– А сейчас, сейчас он где? – срывающимся голосом спросила певица.

Коляда замялся, а она, молитвенно сложив ладони на груди, ждала и, как я видел, боялась услышать ответ.

– Я его в Слободу отправил, оттуда дальше с другим отрядом на Смоленщину пойдет, – сообщил Никифор Захарович. – Но ему передали, что мать его разыскивает, из партизанского штаба, так вот он письмо просил в Москву отправить, – он поставил ногу на сиденье, положил на колено планшет и, открыв, долго искал среди бумаг.

Наконец, вытащив сложенный треугольник, подал его Зинаиде Ованесовне. Та сразу развернула и принялась читать.

– Я не успел отправить, – пояснил Коляда. – Как чувствовал, что будет оказия передать.

Зинаида начала читать вслух, не сообразив, что письмо написано на армянском языке и никому не понятно будет, о чем пишет сын. Но мы слушали её голос и не прерывали.

– Хорошо написал, душевно, – заметил Капуста, когда певица замолчала и, прижав лист бумаги к груди, посмотрела на Коляду со слезами в глазах.

– Шат шнорокал ем, – прошептала Зинаида Ованесовна на армянском языке, но, спохватившись, сказала то же самое по‑русски:

– Большое спасибо!

– Да ладно, что уж там, концертом поблагодарите, песней хорошей. А так‑то мое дело маленькое – передать матери весточку от сына. Степан вон мне ваше письмо отдал, тоже отправлю с оказией в Смоленскую область, – пообещал он и, крутанувшись, развернулся, быстро покинув автобус.

Зайцев поскользнулся и едва не упал. Я поддержал его, вовремя оказавшись рядом.

– Коля, у дебя платка носового дет? – спросил он. – Что‑то дасморк, едва дышу. И дюх совсем отшибло. Не заболеть бы.

– Может, останешься, – я махнул рукой в сторону автобуса.

– Да не, ерунда. Пройдед, сейчас просто высморкаюсь как следует, – слегка гундося, ответил он.

Концерт проходил на главной площади Торопца. Помост для выступления находился рядом со следами большого кострища – на нем вчера сожгли фашистские флаги. Еще недавно здесь стояли виселицы, потом рассказали местные жители – чуть поодаль от нашей импровизированной сцены… Красноармейцы убрали их сразу же, как вошли в город…

Как на концерте пела Зинаида Ованесовна! Мне даже показалось, что её голос стал в два раза сильнее. Она исполнила и «Землянку» и «На позицию девушка провожала бойца». Здесь эту песню еще не слышали, и аплодировали долго.

Дальше Вова с дядей Ёсей рассказали про баню, только немного подкорректировали под партизан. Теперь в монологе главным героем был партизан: будто заглянул после разведки к подружке, та его накормила, напоила, баньку истопила. А тут бы немцы… Ну и дальше по тексту: «Иду я такой, никого не трогаю, морда красная»…

На концерте были не только бойцы Красной Армии и партизаны. Я отметил, что среди зрителей очень много мирных жителей. Но все равно наше выступление было, в первую очередь, для партизан. Частушки про партизан мы обсудили еще вчера вечером.

Я сделав частушечный проигрыш, начал первым:

– Партизаны, партизаны, партизаны молодцы! В партизанах наши братья, в партизанах и отцы.

Продолжила Зинаида Ованесовна:

– Партизанка моя мать, и отец мой партизан, и самая я партизанка, на боку ношу наган! – но когда она махнула платочком и воскликнула частушечное «У‑ух!», голос её оборвался.

Она отошла в сторону, взялась рукой за горло. Но сейчас нельзя было прервать концерт и подойти к Зинаиде. Не смотря на сильнейшее беспокойство, я продолжал играть. Краем глаза заметил, как Иосиф Самуилович усадил её на табуретку, что‑то спросил, выслушал ответ и тут же, подняв воротник её тулупчика, плотно застегнул верхние пуговицы.