Текст книги "Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 30 страниц)

– Товарищи проверяющие, – я выступил вперед. – Прежде чем угрожать нам, попрошу представиться, предоставить документы, удостоверяющие личность, а так же документы, согласно которым проходит проверка. Чтобы мы знали вашу должность, цель проверки, и кто направил вас. Нам надо убедиться, что вы не шпионы.

Чиновник опешил. Одна дамочка за его спиной закатила глаза, другая замерла с карандашом во рту. Я сделал шаг вперед: с такими как этот иначе нельзя, и вообще, давно известно, что нападение – лучший способ самозащиты. Но тут в разговор включился Иосиф Самуилович. Кстати, он проверяющего знал, потому что обратился к нему по имени-отчеству.

– Таки зачем столько шума делать совершенно из ничего, уважаемый Сан Саныч? Я так понимаю, в Горкоме вас сейчас бросили на проверку соблюдения светомаскировки? Это понижение, дорогой товарищ Панин, по сравнению с вашим довоенным уровнем – ой, это ж понижение, – с самым невинным видом произнес старый еврей. – Хотя понимаю, война, каждый человек на счету. И каждый делает свое дело на своем посту, там, куда его направит партия, – но в конце своей тирады дядя Ёся все-таки не удержался от шпильки:

– Но такое понижение, что ж вы такого сделали? – пробормотал он вроде бы про себя, но так, чтобы слышали все.

Василий Егорович за спинами проверяющих замахал руками, приложил палец к губам, но Иосиф Самуилович, хотя прекрасно видел знаки, которые подавал комендант, проигнорировал их.

Панин покраснел, открыл рот, но слов, ответить наглому еврею, не нашел. Было такое чувство, что он сейчас либо лопнет, либо у него из ушей пойдет пар. Женщина за его спиной, наконец, опомнилась, убрала карандаш и сквозь синие губы прошипела:

– Вы тут нам демагогию не разводите. С вашими лицами вообще демагогию разводить не стоит! – после ее слов Зинаида Ованесовна уперла кулаки в бока и набрала полную грудь воздуха.

Я, не хуже коменданта, сделал большие глаза и прижал палец ко рту, чтобы остановить готовую к скандалу оперную диву. Но дядя Ёся просто погладил певицу по руке и, улыбнувшись, сказал мягким, бархатистым голосом:

– Зиночка, вам таки нужно беречь голос от скандалов. Завтра предстоит тяжелый день, много выступлений, – тут он повернулся к проверяющим, уже с другим выражением лица и, демонстративно усилив одесский говор, произнес:

– Таки какие могут быть проблемы между советскими гражданами? У нас есть разрешения на все. На муку есть разрешение. На выпечку хлеба в любых условиях есть разрешение. Вот, посмотрите сами.

Иосиф Самуилович прошел к подоконнику и взял в руки синюю картонную папку, на которую я как-то не обратил внимания, когда вошел на кухню. Он медленно, с каким-то особым наслаждением, развязал тесемки и достал лист бумаги с напечатанным текстом, подписями внизу и печатью – круглой, фиолетовой.

– Дайте сюда! – наконец, отмер Панин.

Он ринулся к Иосифу Самуиловичу, протянул руку и попытался вырвать документ своими толстыми пальцами. Еврей взмахнул рукой – пара легких движений, неожиданных для чиновника.

– Нет-нет-нет, что вы! Только в моих руках читайте. И, пожалуйста, держите свои руки подальше от этого важного, я таки не побоюсь этого слова, исторического, документа, – и он на вытянутой руке поднес бумагу почти к самому лицу Панина.

Не знаю, что уж там прочел проверяющий, но он вытянулся по стойке смирно и перестал дышать на какую-то минуту-две. Потом развернулся и, скомандовав своим теткам:

– За мной! – направился к выходу.

– А как же? А керогаз? А опара? – заволновались помощницы.

– Пишите, что нарушений не найдено, и замечаний нет, – почти выкрикнул он и пулей вылетел с кухни. Дамы, как дрессированные крыски, засеменили за ним. Комендант по должности был обязан проводить их, но по лицу было видно – его тоже разбирало любопытство.

– Смотрю, у вас на каждый возможный случай есть соломка, чтобы подстелить? – заметил я. – Иосиф Самуилович, мне-то можно посмотреть?

– Да всегда пожалуйста, Коля. Вы знаете почерк нашего наркома Микояна? Таки имею сказать, что вот он, – и еврей с улыбкой протянул мне документ.

Зинаида Ованесовна подошла ко мне и читали вместе. Это было письмо Пронина, председателя Мосгорисполкома на бланке Моссовета, как раз с докладом о состоянии запасов муки, скоропортящихся продуктов и в конце просьба разрешить раздать излишки во избежание повторения ситуации с Бадаевскими складами в Ленинграде. Резолюция: «Разрешить», а ниже, влезая на текст письма, размашистая, выгнутая дугой, подпись – А. Микоян.

– Как вы это достали? – удивилась певица, а я рассмеялся.

Уселся на стул и хохотал, не мог остановиться.

– Что я такого смешного сказала? – вдруг обиделась Зинаида Ованесовна.

– Да так, анекдот вспомнил, – ответил ей.

– Таки зачем смеяться одному, когда вокруг столько людей? – дядя Ёся убрал бумагу в папку и теперь завязывал тесемки – аккуратным бантиком.

Я рассказал анекдот о том, как на трех необитаемых островах для эксперимента поселили три тройки людей – по двое мужчин и с ними одну женщину. Про то, как англичане десять лет жили, не разговаривая друг с другом, потому что их не представили; про то, как французы устроили график – через день, и нарожали кучу детей, не разбирая, кто чей; и в конце про то, как у евреев вдруг получилось две полноценные семьи.

– Так вот, комиссия спрашивает евреев, откуда взялась вторая женщина, – подошел я к финалу, но анекдот, неожиданно для меня, закончил дядя Ёся:

– Таки что тут думать? Трудно было, но они достали!

Я рассмеялся, а Зинаида Ованесовна проворчала:

– Не понимаю я этих французов, ни стыда у них, ни совести. Давайте уже с хлебом заканчивать. Нам еще его на сухари пересушить надо. Коля, отнеси, пожалуйста, булку Василию Егоровичу, – и она протянула мне еще горячий хлеб, завернутый в чистое вафельное полотенце.

Я осторожно взял буханку, прижал к груди и отправился вниз, к дежурному. Василий Егорович был там же. В фойе. Он уже проводил чиновника с его «свитой» и теперь отчитывал дежурного.

– Егорыч, да все уже, пережили налет проверяющих, – я подошел к нему, отдал хлеб.

– Надеюсь, ночь будет спокойной, – вздохнул комендант.

Но, видно, не судьба. Дверь открылась, вошел человек в шинели, с портупеей, в фуражке с голубым околышем.

– Николай Шестаков? – сразу обратился он ко мне. – Вы-то мне и нужны. Пройдемте с нами.

– Одеться можно? – спросил я.

– Не нужно, мы на машине. И нам недалеко ехать.

Уже когда выходил, обратил внимание на то, как побледнел комендант.

– Он что, арестован?.. – спросил он вслед.

Вопрос остался без ответа.

Глава 10

Ехать действительно было недалеко, в военную комендатуру Москвы. Небольшое двухэтажное здание на Новой Басманной. Меня завели в фойе, провели мимо людей, сидевших, стоявших. Было очень людно и шумно.

Следующий этап – комната для допросов и очень уставший, бледный следователь. Сопровождавший меня чекист передал ему бумаги, козырнул и вышел. Дознаватель посмотрел на меня едва ли не с отвращением.

– Как же я не люблю вас, артистов, ты даже представить не можешь, – сказал он. – У меня серьезных дел воз и обоз, диверсантов вот недавно поймали. Реальных. А мне приходится отвлекаться на кляузы поэтов, прозаиков, артистов. Вот уж где зависть цветет махровым цветом. Да нет бы, молча завидовали, у вас каждый норовит другого под монастырь подвести. Да так, чтобы после доноса у более талантливого соперника шанса не было выжить. Что за люди? – риторически спросил он и сам же ответил:

– Гнилые люди.

Он бросил на стол тонкую стопочку исписанных листов и продолжил:

– Ну что, пойдем по установочным данным? Итак, фамилия, имя, отчество?

– Шестаков Николай Петрович, – ответил я и, предвосхищая следующий вопрос, добавил:

– Тысяча девятьсот двадцать третьего года рождения.

– Угу, – буркнул следователь. – Дальше можешь не рассказывать. Место рождения – город Наро-Фоминск. Предыдущее место работы… в твоем случае учебы – Московская консерватория имени… – тут он споткнулся и я помог:

– Имени Петра Ильича Чайковского.

– Да. Имени его… него… – он опустился на стул и потер ладонью глаза. – Где служили?

– Восьмая дивизия народного ополчения. Выбыл по ранению. Лечился в эвакогоспитале… Документы же все перед вами, – я кивнул на стопку бумаг, которые уже успели собрать на меня.

– Почему не прибыли к месту дальнейшей службы? – постарался как можно строже спросить дознаватель.

– Я прибыл. Мое место службы – фронтовая бригада «Огонек», ответил ему так же устало.

Мы оба понимали, что все это дознание – для галочки, абсолютная формальность.

– А где приказ? А где утвержденный репертуар? – наконец, перешел к сути вопроса следователь.

– А это вы у товарища старшего политрука Корзунова уточните. Виктор Иванович является инспектором нашей группы, – ответил ему.

– А какую должность он занимает в политуправлении? – задал вопрос усталый следователь и посмотрел на меня с сомнением, так смотрят, когда не знают, где поставить запятую в предложении «казнить нельзя помиловать».

И тут я завис. А действительно, какую должность занимает в Политуправлении Корзунов?

Но, слава Богу, отвечать на этот вопрос не пришлось – Корзунов сам появился в кабинете дознавателя. Он распахнул дверь пинком и заорал:

– Это что за херня??? Что тут происходит⁈

Дознаватель поднялся, поправил гимнастерку, одернув ее сзади правой рукой. Я только сейчас заметил, что левой руки у него по локоть нет, а рукав заправлен за ремень. Он посмотрел на Корзунова прямо, без страха, без вызова – все так же устало.

– Так понимаю, старший политрук Корзунов? – уточнил он.

– Он самый, – рявкнул Корзунов и, отодвинув стул от стены поближе ко мне, рухнул на него всем весом. Ножки стула жалобно дзинькнули по бетонному полу.

– Давай, рассказывай, от кого донос и что инкриминируют моему подопечному? – потребовал он.

Дознаватель сел на свой стул, устало закрыл глаза, потер лоб ладонью и, тихо пробормотав: «Как вы все мне дороги», начал докладывать:

– Поступило заявление из Московского городского комитета ВКПБ, это во первых. В заявлении указывалось, что под видом агитбригады выступают лица, уклоняющиеся от воинской службы, и так же самовольно оставившие воинскую службу. Второе заявление, пока мы проверяли факты оставления службы, поступило в этот же день. От Всероссийского театрального общества. И третье – от Главреперткома, о том, что агитбригада «Огонек» не согласовывает свой репертуар и имеются подозрения, что ведет пораженческую агитацию, в частности, монологом «Иду, морда красная», – дознаватель подтолкнул бумаги ближе к Корзунову. Тот поймал их. Прихлопнул ладонью и, просмотрев подписи под каждой, ухмыльнулся.

– Ба-ба-ба, знакомые все лица, – усмехнулся Корзунов. – Тебя самого еще не забодали эти артисты?

– Забодали, – дознаватель вздохнул. – Знаешь что, Виктор Иванович, забирай бумаги, забирай своего мальца… – он посмотрел на меня и хмыкнул:

– Тоже мне, враг и провокатор, недавно из песочницы. А я посплю хотя бы полчасика. А лучше минут пятьсот-шестьсот…

И он тут же выполнил это: уронил голову на правую руку и заснул – будто его выключили.

– Ну что, пошли? – тихо, чтобы не разбудить коллегу, сказал Корзунов и подтолкнул меня.

Когда я вышел из допросной в коридор, то почему-то не удивился, увидев Иосифа Самуиловича в обнимку с моей шинелью и шапкой.

– Ну что? Отпустили? Не зря я товарища Мехлиса побеспокоил? Он только в Москву приехал. А тут я. Так неудобно, так неудобно, – причитал он, пока я натягивал шинель и шапку.

– Неудобно на потолке спать, – резко ответил Корзунов. – Сейчас в общежитие, спать. А завтра будем гасить всех ваших «доброжелателей» и всю ту бучу, что они подняли, в самом зародыше, чтобы больше претензий к вам не было, – он пошел вперед, но остановился и добавил:

– Кстати, за вами человек от НКВД ходил, записывал. Очень ему понравилось, как вы выступаете. Завтра просят концерт для чекистов дать, на Лубянке. Так что готовьтесь. Но утро как обычно – Белорусский вокзал.

Когда нас привезли в общежитие Политуправления – на «эмке» Корзунова, уже наступил комендантский час. Но машину ни разу не остановили, достаточно было пропуска на лобовом стекле, чтобы патрули, увидев его, козырнули и забыли про нас.

Только вошли, к нам тут же бросился Егорыч. Комендант, увидев меня живым и, главное, целым, сразу заговорил:

– Я уж переживал, что на Лубянке задержат надолго. Иосиф, ты волшебник, как тебе удалось парня вытащить?

– Обращайся, – буркнул Иосиф Самуилович. – Если тебя на Лубянку повезут.

– Тьфу на тебя, – выругался комендант.

– Все, Василий, мы спать, – махнул коменданту настройщик и пошел по лестнице.

Я впервые заметил, как он тяжело переставляет ноги на ступенях и постанывает, разгибая колени. Но когда поднялись на второй этаж, он вдруг едва не подпрыгнул, хлопнул себя по лбу ладонью и воскликнул:

– Ой-вэй! Сухари!

И понесся на кухню.

Я следом за ним. Но все было под контролем. Зинаида Ованесовна помешивала на противне хлеб, порезанный маленькими кубиками, ожидая, пока подсушится. А Зоя, сидя за столом, дошивала мешочек. Перед ней лежали еще четыре-пять уже готовых.

– Нам Василий Егорович старые простыни отдал, – сообщила она, увидев нас. – Шьем вот. Мы все равно уснуть не могли.

– Все пересушили, можно ссыпать в мешки и убирать, – спокойно, будто и не было моего ареста, и всей этой суеты с проверяющими, сообщила оперная дива. – Булку свежего оставила на завтра. Закваску подмолодила. Завтра надо еще будет печь, – она посмотрела на меня, – если у тебя, Коленька, очередной экскурсии на Лубянку не запланировано.

– Да ладно вам, Зинаида Ованесовна, подначивать, – я сел на стул, взял один льняной мешочек и начал аккуратно складывать коричневые сухарики в него. – Я же сам не напрашивался.

Закончили с сухарями скоро, уже через час. Когда вошли в свою комнату, часы показывали два. Наш Вова все так же безмятежно спал, просунув ноги в шерстяных носках сквозь прутья кроватной спинки.

Утро началось почти обычно, если бы не одно «Но»: Вова нашел оркестровые тарелки…

Я подскочил от звона, дребезга и грохота – Иосиф Самуилович первым свалился со своей кровати, запутавшись в одеяле.

– Вова! – колоратурное сопрано Зинаиды Ованесовны вдруг превратилось в контральто, опустившись до «фа» второй октавы.

А Вова, счастливый до невозможности, вдруг расплылся в улыбке и пробасил:

– Спасибо! Это такой подарок! Как от деда Мороза!

– Таки дед Мороз сейчас сожалеет, – Иосиф Самуилович глянул на меня сердито, – таки он признает, что погорячился.

Я вздохнул.

– Не, ну а что? Будильника же у нас все равно не было. А теперь есть.

– Теперь у нас есть не будильник, а наша тетя Циля с Привоза. Она когда ругалась, пожарная бригада выезжала, думали, горит где. Теперь так мы будем жить, как будто у тети Цили на Привозе кошелек украли – звук она издает очень похожий, только громче, – и он, вздохнув, пошел умываться.

А Вова сидел такой счастливый, так ласково гладил медные музыкальные тарелки, что у меня просто рука не поднялась отобрать их.

– Вова, пока оставь инструмент, – попросил его. – Потом я научу тебя на нем играть, договорились?

– Ага! – согласился Вова. – А сейчас что?

– А сейчас мы завтракаем. Хлеб, чай. И потом на Белорусский вокзал, – напомнил ему.

– И я буду бить чечетку? – Вова разулыбался.

– Обязательно, Вова, будешь, – ответил ему как можно добрее.

Хотя, после такого подъема уж точно бодрым себя не чувствовал, а добрым – тем более. Хотелось дать этому паршивцу подзатыльник за такой бешеный подъем. Хотя… меня никто не толкал под руку взять эти оркестровые тарелки из кладовки Егорыча. Лежали они себе там спокойно, ржавели, не мешали ни кому…

На Белорусском вокзале отыграли концерт.Сегодня вокруг нас не было толпы. Река солдат и ополченцев текла мимо, мы создавали фон своими песнями. Отметил, что стало больше организованности, что нет толкучки у вагонов. Москва приходит в себя. В этот раз большая нагрузка в концерте пала на духовой оркестр. Вова, поскольку у него на этом концерте его монолога не было, остался с комендантом, выполняя обещание Иосифа Самуиловича. Он, впрочем, даже не возражал. Ему главное было, быть с кем-то. Одиночество, как я заметил уже, наш Вова не переносил вовсе. Порой казалось, что отсутствие звуков он компенсирует движущимися картинками перед глазами.

Отыграв концерт, мы уже собрались идти к нашему грузовику, когда вдруг из толпы возник Корзунов.

– Николай, быстро за мной. Нас ждут!

– Таки я тоже быстро за вами, – тут же влез Иосиф Самуилович. – Я совсем не зря сделал голову нашему Лёве. Это вы сейчас с ним же едете разговаривать?

Взгляд, которым старший политрук одарил нашего дядю Ёсю, не описать словами! Наверное после такого взгляда каменели жертвы Медузы Горгоны, но с нашего Иосифа Самуиловича – как с гуся вода.

– Так это вы мне такое «бодрое» утро помогли организовать? – рыкнул, было, старший политрук, но Иосиф Самуилович ответил философски:

– Таки, а что делать, если вопросы надо решать не отходя от кассы? Нас проверяют какие-то проверяющие, нашего командира везут в комендатуру и там допрашивают, словно он шпиён, нам ставят палки в колеса нашего еще не поехавшего коллектива. И что вы предлагаете сделать бедному Ёсе? Пустить все на самотек как тот камень доброго мальчика Сизифа, которого все бросили и смотрели потом с Олимпа, как он за своим камешком вниз скатывается?

Здесь Корзунов вытянул руку с растопыренными пальцами так, будто хотел схватить старенького еврея за шею, пошевелил пальцами, потом сжал их в кулак, потом убрал кулак в карман шинели. Потом с большим трудом, почти спокойно произнес:

– Пошли. Нас ждут у Мехлиса.

Глава 11

«У Мехлиса» нас ждали в ГПУ…

До улицы Фрунзе доехали не так быстро, хотя от Белорусского вокзала ехать примерно минут тридцать. Нас несколько раз останавливали для проверки документов, несколько раз мы пропускали воинские колонны.

Главное политуправление находилось в здании Генштаба. Было видно, что за безопасность отвечают очень серьезно. Корзунов показывал документы, их читали очень внимательно, сверяли фотографию с лицом.

– А эти товарищи? – спрашивали несколько раз.

– А эти товарищи со мной, – отвечал Корзунов, каждый раз во время ответа зло зыркая на Иосифа Самуиловича, который наотрез отказался остаться с ансамблем.

Когда поднялись в приемную, нас уже ждал капитан – тот самый, что присутствовал на наших выступлениях с блокнотиком.

– Льва Захаровича нет, подождите, подойдет буквально с минуты на минуту, – сообщил он, показав рукой на длинный ряд стульев.

Мы расселись.

– Ваши песни – это просто что-то невероятное! – сказал он. – Я доложил, что репертуар нестандартный, но тематический и патриотический. Что ваш эксперимент, товарищ Корзунов, увенчался успехом. Признаться, я не ожидал, что такой маленький коллектив будет иметь такой успех!

– Спасибо. Сам озадачен, – ответил Корзунов, снова зло глянув на дядю Ёсю.

– Таки, а что удивляться? – не удержался от комментария старый еврей. – Талант всегда найдет себе дорогу.

Распахнулась дверь приемной и в нее буквально влетел Мехлис – высокий, с характерными еврейскими чертами лица и густой черной шевелюрой вьющихся волос. Я даже не удивился – этот вполне мог кушать биточки из тюлечки вместе с нашим дядей Ёсей у какой-нибудь тети Софы или тети Хаи в Одессе.

– Ёся! Ну таки как если надо кому-то сделать нервы, так тут обязательно твоя морда! – рявкнул он и коротко бросил:

– В кабинет!

В кабинете Мехлиса было все точно так, как в любом кабинете любого военного руководителя: портреты Ленина и Сталина на стене, стол буквой «Т», графины с водой и стаканы на столе, стулья – жесткие.

Мы уселись с одной стороны стола – с дядей Ёсей. Корзунов занял место напротив. Рядом с ним устроился капитан с блокнотом – я не знал его фамилии, называл так, по-простому. Мехлис прошел к главному столу и плюхнулся на свое место.

– Так. Времени очень мало, буквально три, максимум пять минут. Докладывайте, кто вам мешает и что нужно сделать, чтобы мешать стало себе дороже? – сразу перешел к сути вопроса Лев Захарович.

Корзунов открыл папку и начал доклад:

– Бригада сформирована непрофессиональная, то есть не связанная с Всероссийским Театральным Обществом, работа ведется.

– Товарищ политрук, – обратился к человеку с блокнотом Мехлис, – что скажете?

– Отзывы самые положительные, справку я уже предоставил, она в секретариате, – ответил чекист.

– Прекрасно, товарищ Павлов, – кивнул Мехлис. – В чем трудности?

Тут выступил Корзунов:

– Вчера был задержан и доставлен в комендатуру руководитель агитбригады «Огонек» Николай Шестаков. На основании совершенно надуманных обвинений, таких как несогласованный репертуар, жизнь в неприспособленном помещении, и выпечка хлеба в домашних условиях.

– Таки, а что делать? Лева, таки ж ты должен понимать, что голодный артист – это не артист! Даже канарейки голодными не поют! – возмутился Иосиф Самуилович.

– За канареек будем разговаривать после войны, – Лев Захарович махнул рукой в сторону нашего настройщика. – Желательно под биточки из тюлечки на кухне тети Софы.

Лев Захарович поднял трубку и коротко бросил:

– Соедините меня с Щербаковым. – с минуту ожидал соединения, потом заговорил – резко, как, видимо, делал все – разговаривал, двигался, решал вопросы. – Александр Сергеевич? Физкультпривет. Мехлис. Кто у тебя занимается агитбригадами? Понятно… Почему мою агитбригаду «Огонек» прессуют всеми способами? Вплоть до задержания? Не в курсе? А кто должен быть в курсе? Вы понимаете, что немцы в шестидесяти километрах от Москвы, а я занимаюсь такой чепухой? Разгребаю дрязги завистливых бездарностей? Мои люди работают, и работают хорошо. Чтобы больше не отвлекали меня на такие мелочи, скажи пожалуйста своим, кто там у тебя занимается пропагандой, чтобы дали этим людям работать. Если надо, я им индульгенцию выпишу. Как дела на фронте, спрашиваешь? Только что из-под Наро-Фоминска вернулся. Дивизия Лизюкова разворачивается. Думаю, остановят немцев, – и резко добавил:

– Уверен в этом.

И грохнул трубку на телефонный аппарат.

– Это ты нас, Лева, назвал чепухой и мелочью? – подал голос дядя Ёся, очень обиженно и даже с претензией.

– Ёся, я тебя очень уважаю и как человека, и как одессита, – ответил ему Мехлис. – Я думаю, что после победы мы с тобой не раз покушаем тараньку в Одессе, у тети Софы. Но сейчас не делай мне голову. Если немцы войдут в Москву, то мы с тобой будем висеть на соседних фонарях.

– Таки да, – вздохнул Иосиф Самуилович, – всю жизнь вместе, что ж мы, за фонари ссориться начнем?

– С-сссу… – едва не сказал Лев Захарович, но погасил звук. – Ёся, не каркай, а? Сейчас мы с тобой, Ёся, не евреи, мы с тобой коммунисты. Евреями будем после войны. Иди, работай. Все свободны. Вас больше не тронут, – и Мехлис махнул в сторону дверей.

Корзунов доставил нас до госпиталя, где проходил следующий концерт. В этот раз основную нагрузку взяла на себя Зинаида Ованесовна. Она пела:

– Черноглазая казачка, подковала мне коня. Серебром с меня спросила, труд недорого ценя. Как зовут тебя, молодка, а молодка говорит: «Имя ты мое услышишь из-под топота копыт»…

Не знаю, почему Зинаида взяла эту песню со своим колоратурным сопрано, ее лучше исполнять обладателям контральто, но низы у нашей Зины выходили виртуозными. Все-таки она кокетничала, когда говорила, что для больших залов ее голос мал.

Я взял аккордеон, вышел на импровизированную сцену и запел:

– Играй мой баян, скажи всем врагам… – песня довоенная, старая, многие ее знали.

И подпевали. А потом вышел Вова.

– Иду я, морда красная, никого не трогаю. После бани…

И люди смеялась. До слез.

Уже когда уходили меня остановил раненый.

– Братишка, откуда ты знаешь нашу пограничную песню? Про нашу заставу? Я с самого Буга отступаю. Мы держались, сколько можно было держаться. А потом отошли. По приказу отошли. Да нас-то и осталось пятеро. Пока отходили, осталось вообще трое. А до Москвы один я дошел, – он вздохнул и тихо произнес:

– Спасибо, что про нас помните.

Я пожал ему руку, похлопал по плечу и ничего не сказал. Любые слова сейчас были бы фальшивыми.

Душу рвало каждое выступление в госпиталях… Порой казалось, что все, больше не выдержу. Но брал аккордеон и пел – для людей, которые приняли на себя основной удар, для людей, которые кричали: «В атаку!», которые говорили, что враг не пройдет – и враг не прошел.

Словно на контрасте с настоящим, по возвращении в общежитие, мы снова столкнулись с чиновниками. Точнее – с чиновницами. Те две тетки, что приходили с начальничком в каракулевом пирожке, поджидали нас у стола дежурного. И начали сразу лебезить:

– Ну что ж вы так сразу-то? Что ж вы так сразу с руководства зашли? Могли бы на месте решить, поговорили бы с нами по-человечески… – затянула одна из чиновниц.

– Я тоже когда-то артисткой была, в оперетте выступала – ведущей, – подключилась другая.

– От нас-то что надо? – устало спросил я.

– Да вот репертуар надо было согласовать. И зарегистрироваться у нас. Вы вот от какого общества? – вступила в разговор первая.

– Идите на хр… гм… к Корзунову, с ним согласовывайте, – ответил я.

– Нет, ну так нельзя делать! – воскликнула первая. – Нам докладывают, что вы каждый раз поете разные песни и по разному подаете материал. А мы должны точно знать, что вы будете исполнять и в каком порядке. Есть же, в конце концов, утвержденный порядок проведения концертов, есть регламент. Есть, в конце концов, авторы исполняемых произведений. А они задают вопросы.

– Это народное творчество, – ответил я. – Мы собираем фольклор, и претензий у народа нет. Поверьте на слово.

– Хорошо, – включилась вторая тетка. – А мелодии? Где вы их берете?

– Вот здесь! – я хлопнул рукой по груди. – Из сердца.

– А вы член союза композиторов? У меня вот есть справка, что вы закончили только первый курс Московской консерватории, и то не все экзамены сдали за первый курс. Кто вам разрешил, кто дал право писать музыку?.. – все больше входя в раж, требовала чиновница.

– Ёся, я сейчас убью её… – прошептал я.

– Понял, – кивнул Иосиф Самуилович.

Он тут же взял дамочек под локотки и повел к дверям, мурлыкая:

– Ну что ж вы таки не вовремя? Люди устали, люди кушать хотят…

Я поднялся наверх, вошел в нашу комнату и рухнул на кровать – как был, в одежде. Ко мне подошла Зоя.

– Коля, ну что ж ты так расклеился? – тихо спросила она. – Соберись. Поесть надо. Ты не вставай, если сильно устал. Сейчас приготовим и я тебе принесу.

Добрая девочка. Но я ничего не ответил, просто закрыл глаза. Чиновницы меня просто выключили. То ли это какой-то отдельный подвид людей? Им бесполезно объяснять про войну, про страдания, про то, что немцы под Москвой. У них все должно быть под роспись. Да ёлки-палки, кто мне разрешил писать музыку? С одни курсом консерватории? И говорить им, что музыка не требует корочек об образовании, бесполезно.

Я заснул. Крепко, как после работы на огороде, в той моей прошлой жизни, где все было четко, понятно, спокойно. Снилась Валентина. Будто она хлопочет на кухне, готовит новогодний ужин и обращается ко мне с вопросом: «Ваня, а ты свеклу на селедку под шубой натер?»… И горят гирлянды, и по телевизору идет очередной «Огонек», полный пустых певичек и певунов типа Киркорова и иже с ним.

Было ли это вообще?.. Та, другая жизнь?.. За которую сейчас бьются советские люди? Чтобы она была счастливой, правильной и безбедной. Наверное, я слишком стар, потому что все, что было в моей прошлой жизни, взывает отторжение. Даже больше – отвращение. Не за это бьются сейчас сейчас полки и батальоны под Москвой. Просто за то, чтобы выжить.

Уже не знаю. Ничего не знаю и не понимаю…

Проснулся резко, от запаха гречки. Рядом со мной, на краю кровати, сидела Зоя.

– Каша готова. – сказала она. – Коля, поешь. Ты со вчерашнего вечера крошки маковой во рту не держал.

Она смотрела на меня своими васильковыми глазами так заботливо, с такой любовью, что я с трудом подавил желание прижаться к ней и поплакаться – как в жилетку. Сел, взял в руки тарелку. Начал есть. Аппетит, как известно, приходит во время еды. Под конец и сам не заметил, как сметелил кашу. А Зоя все это время сидела рядом и смотрела на меня.

– Спасибо, Зоя, – я отдал ей пустую тарелку.

Она встала, посмотрела на меня как-то долго, со значением, и ушла. Раздался дребезг оркестровых тарелок. Я сел на кровати. Вова уронил тарелки на пол. Одна покатилась в угол, под кровать Зинаиды Ованесовны. Вова побежал за ней, по пути смахнув тумбочку у одной из пустующих кроватей.

– Вов! Иди сюда, – позвал я и тут же выругался – все время забываю, что Вова глухой.

Я встал, подошел к нашему богатырю и похлопал его по плечу.

– А⁈ – радостно вскинулся Вова.

– Пошли, – кивнул ему и прошел к своей кровати. – Садись, указал ему на соседнюю.

Потом взял его руку и приложил к своему горлу.

– Слушай, – произнес четко, раздельно. – Ты когда слух потерял?

– Так мне уже много лет было! Четырнадцать, – ответил Вова.

– А петь ты умел? – задал следующий вопрос.

– Ага! И петь, и чечетку бить! – все так же, со счастливым выражением лица, ответил Вова.

– Тогда давай споем. Я буду петь, а ты слушай. Руками. Был такой композитор – Бетховен. Он оглох, но не перестал писать музыку. Он прикладывал руку к боку рояля и слушал, как вибрирует звук. Ты сейчас тоже будешь слушать руками, а потом повторять – голосом. Понял?

– Ага! – разулыбался Вова.

И я запел:

– Не печальтесь о сыне, злую долю кляня…

– Не печальтесь о сыне, злую долю кляня, – повторил Вова, уверенно попадая в ноты.

– По бурлящей России он торопит коня. Громыхает проклятая война, – здесь я заменил слово «гражданская» на «проклятая», – от темна до темна…

Вова повторял, голос у него был шикарный, если так можно сказать – бархатный. Приятный баритон, глубокий, красивый.

Уже через полчаса мы с ним пели дуэтом:

– И над степью зловещей ворон пусть не кружит, мы ведь целую вечность собираемся жить…

После этой строчки у меня перехватило дыхание. Да зачем мне эта вечность⁈ Мне бы сейчас прожить, как человеку. Не струсить, не расплыться амебой, не юркнуть в безумие. Я – человек. Может быть, не такой счастливый, как Вова. Но мне дан шанс спасти мою Родину. И как бы не была тяжела ноша, люди должны видеть в нас будущее. А каким оно будет – это будущее – не мне судить. Пусть даже я в нем и жил…

Вечер прошел спокойно. Мы с Вовой на десять раз отрепетировали песню из «Неуловимых мстителей» Потом все вместе пели песню из фильма «Белорусский вокзал». Завтра на выступлении она будет к месту.

– Я тут гитару настроил, – дядя Ёся подал мне инструмент. – Помнится, ты неплохо играл, – сказал он.