Текст книги "Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 30 страниц)

Глава 24

Я повернулся, посмотрел на Вову. Он спал, на груди у него свернулась уютным комком кошка. Проnzнул руку, чтобы растолкать, но Пушинка (она же Пушок, как продолжал называть свою любимицу Вова) полоснула по моей ладони когтями. Не до крови, но чувствительно.

– Смотри‑ка, защищает своего хозяина, – заметил Иосиф Самуилович.

– Тут кто еще хозяин, надо разобраться, – я хмыкнул. – Явно Пушинка взяла на воспитание еще одного «большого котенка».

– Таки да, очень большого, – Иосиф Самуилович усмехнулся и, положив руку мне на плечо, тихо сказал:

– Не буди этого счастливого мальчика, пусть спит со своей кошачьей мамой.

Мы вышли, чтобы Зинаида Ованесовна спокойно переоделась. Она присоединилась к нам спустя десять минут.

– женские сборы и пунктуальность таки находятся на разных полюсах, – заметил Иосиф Самуилович.

– Женщинам нельзя делать замечания, – сердито ответила Зинаида Ованесовна. – Что стоите? Пойдемте уже, я сейчас ругаться буду из‑за «старого потрепанного платья»! Я буду жаловаться на этого лгуна! Он меня оскорбил, у нас за такое оскорбление в Армении зарезать могут!

– Зиночка, надеюсь, у тебя кинжала в рукаве нет? – вроде бы пошутил дядя Ёся, но смотрел на Зинаиду очень серьезно. – Все знают горячий нрав кавказских женщин.

– Кавказские женщины могут быть горячими, – парировала Зинаида Ованесовна, – но они не могут быть дурами.

Я слушал их перепалку и невольно улыбался. Как‑то подумалось, что в нашей фронтовой агитбригаде за все время её существования не произошло ни одного серьезного конфликта. Да и несерьезных тоже не было.

Шел, любовался Москвой, не мог насмотреться, было такое чувство, что вижу город в последний раз.

Сегодня седьмое марта, концерты в Энгельсе мы дали, можно сказать, авансом – предпраздничные. Завтра восьмое и Москва, не смотря на войну, была яркой, улыбчивой. Не сказать, чтобы на каждом углу продавали цветы, но пару раз наткнулись на машины, с которых продавали мимозу. Цветы, не смотря на то, что время к вечеру, раскупали хорошо.

У Корзунова нас ждали. Помощник Корзунова сразу попросил пройти в кабинет. Когда мы вошли, Виктор Иванович сидел за столом, обложившись бумагами. Злополучный номер «Красной звезды» лежал тут же, развернутый на статье Нагибина. Он поднял на нас взгляд, лицо его было серым от усталости, под глазами залегли темные круги.

– Явились? – он не кричал, напротив, спросил каким‑то обреченным тоном. – Николай, ну скажи мне, пожалуйста, почему после каждой поездки появляются вот такие вот сигналы? Одно дело анонимки, я на них формально отреагировал, убрал в стол и забыл. Но статья в центральной газете – это же совершенно другое дело! И что мне делать?

Я пожал плечами, мол, что тут ответить? Иосиф Самуилович тоже молчал, что, вообще‑то, на него совершенно не похоже. А вот Зинаида Ованесовна возмутилась:

– Врут все в этой статье. И про то, что у меня потрепанное концертное платье, тоже соврали. Да, не новое, даже старенькое, но оно чистое и заштопанное!

– Зинаида, дорогая моя, ваше платье – это последнее, что меня сейчас волнует. Хотя и на это замечание я обязан отреагировать, – ответил ей Корзунов, потирая глаза ладонью. – Заедете сейчас в швейные мастерские при Большом театре, снимут мерки. Сошьют пару концертных нарядом в самое короткое время. Со стороны Нагибина конечно, было низко сделать замечание по этому поводу.

– Нагибин мне мстит, я его приложил мордой в стекло, – сообщил старшему политруку.

– Еще и это… – он посмотрел на меня долгим взглядом и снял трубку с телефонного аппарата:

– Сережа, немедленно позвони в гараж особого назначения, передай Михал Михалычу, чтобы пулей в общежитие, за инструментами, потом так же быстро сюда, – распорядился он.

Мы с дядей Ёсей переглянулись, пока еще не понимая, что нам предстоит.

– И где на этот раз нам петь свои «неправильные» песни? – ядовито поинтересовался Иосиф Самуилович.

– Иосиф, вот давай без сарказма! – взорвался Корзунов, стукнув ладонью по столу. – Я только тем и занимаюсь, что прикрываю вас! – он взял газету, но снова бросил её на стол и, ткнув пальцем в статью Нагибина, спросил:

– Кроме этого засранца морду набить было не кому?

Он смотрел на меня в упор, но ответа, как я понял, не ждал.

– Вообще‑то это очень квалифицированный донос, – он снова ткнул пальцем в газету. – И отреагировали на него быстро. Нам тоже надо действовать быстро, и мне снова придется отправить вам подальше от Москвы. Сейчас вы едете в Центральный аэропорт, через два часа самолет «Дуглас» вылетает в Севастополь. Генерал Петров устраивает для своих женщин большой праздник, но концерт готовят своими силами. Вы к месту будете. Только думайте, что петь. И, Коля, чтобы без самодеятельности, понял?

– Да что тут непонятного? – я пожал плечами.

– Сейчас главное, чтобы чинуши из Главреперткома до вас не добрались, – старший политрук устало опустился на стул, – а по приезду решим, что делать с вашей агитбригадой. Надеюсь, к тому времени шум подутихнет, можно будет разговаривать с начальством спокойно.

– Вся бригада летит? – уточнил я. – За Капустой и Зайцевым надо заехать.

– Они остаются. Капусте я подписал перевод в МУР, так что он с вами больше не поет, – Виктор Иванович взял газету, обмахнулся ею, как веером, хотя в кабинете совсем не жарко. – А Зайцева пока в госпиталь, пусть сердце подлечит. Ну к Вове, думаю, у НКВД вопросов не будет. У Главреперткома тем более. Все, идите, и, – он погрозил мне пальцем, ну прямо как строгий отец, – чтобы без фокусов, Коля, без фокусов!

Я усмехнулся – какие уж тут фокусы?

Михалыч домчал нас до Большого театра, что говорится, с ветерком.

– Теперь все быстро решает дядя Ёся, – сказал настройщик и первым пошел по коридорам, точно зная дорогу до швейной мастерской. Толкнул неприметную дверь и мы попали в настоящее швейное царство. Только вот шили здесь, в основном, военную форму для фронтовых агитбригад.

– Софочка, дорогая моя, рад тебя видеть! – воскликнул Иосиф Самуилович, кинувшись к дородной брюнетке с толстой косой, короной лежавшей на её голове. – Тебе уже поступило распоряжение сделать платье, достойное нашей примы.

«Софочка» возрастом была, пожалуй, постарше дяди Ёси лет на двадцать. Она надела очки, оглядела Зинаиду Ованесовну, потом обошла вокруг неё.

– Иосиф, думаю, мерки снимать не надо, сейчас подберем готовое, – она глянула на женщин, которых за швейными машинками и гладильными досками было больше сотни и, заметив кого‑то в правом углу комнаты, махнув рукой,

крикнула:

– Анна Константиновна, подойдите!

Сухонькая старушка, похожая на маленькую птичку, появилась откуда‑то из‑за наших спин.

– Слушаю вас, Софья Алексеевна, – сказала она и замерла, в ожидании распоряжений.

– Сходите, подберите пару‑тройку концертных платьев для выступления, – и она жестом королевы отпустила их. – А вы, молодые люди, – обратилась она к нам с дядей Ёсей, – имеете счастье побыть грузчиками. Пройдемте!

Следующие полчаса мы таскали в автобус коробки и тюки. Михалыч тоже присоединился к нам.

– Что в них? – спросил я, когда шофер остановился перекурить.

– Подарки женщинам, которые обороняют Севастополь, – ответил он, попыхивая «Казбеком».

– На самолет не опоздаем? – забеспокоился Иосиф Самуилович.

– Нет, – ответил ему Михал Михалыч, – без этого, – он кивнул на забитый «подарками» салон автобуса, – не полетят.

– Михалыч, ты за Вовой там присмотри, – попросил нашего водителя. – Что‑то не спокойно. Первый раз одного оставляем.

– Да что с ним случится? Попрошу Василия Егоровича занять его чем‑нибудь, чтобы сильно не скучал, не переживай, – успокоил он меня.

Наконец, Зинаида Ованесовна вышла из здания театра. Она держала в руках вешалку, на которой висело концертное платье, заботливо упакованное в чехол.

На аэродроме разгрузились быстро, нам помогли бойцы аэродромной службы. Когда уже самолет был в воздухе, Иосиф Самуилович задумчиво произнес:

– Ума не приложу, что делать с этим нехорошим человеком Нагибиным., – я невольно прыснул, вспомнив момент гениальной комедии: «Нехороший человек – редиска», но дядя Ёся принял мой смешок на свой счет. – Ничего смешного я не сказал! – воскликнул он с обидой. – Подлецы никогда не выходят на честную драку, они бьют в спину. И ведь просто так его, как болячку, не сковырнешь – слишком уж он закрыт со всех сторон родней своей супруги. Валентин Фердинандович, тесть Нагибина, слишком близок к Сталину, и страшно подумать – целый лауреат Сталинской премии! Мне рассказывали, что как‑то к нему приехали люди в штатском посреди ночи, велели ничего из вещей с собой не брать и следовать за ними. Валентин Фердинандович простился с семьей и поехал. А его привезли на заседание Политбюро и попросили прочитать лекцию по логике. Что ты хочешь, Коля, Асмус – любимый философ Иосифа Виссарионовича. И с Молотовым он очень дружен, как я имею знать, помогает семье Асмуса решать житейские вопросы. Но я подумаю, я крепко подумаю…

И он замолчал на все время полета. Пока летели, я предложил Зинаиде Ованесовне выучить еще одну песню. Так, работая, мы и не заметили, как наш двухмоторный «Дуглас» пошел на посадку.

– Что, уже? – пробормотал Иосиф Самуилович. – Севастополь?

– Нет, – ответил ему тыловик, главный по снабжению, из‑за которого, в общем‑то, и был организован этот полет, – промежуточная посадка в Краснодаре, аэропорт «Кореновская». Дальше над морем лететь придется, а там немцы полностью господствуют, на мессера наткнуться – как два пальца… – и он замолчал, глядя в квадратный иллюминатор.

Я вышел размяться. После московского мокрого снежка, который то сыпался с неба, то сменялся дождем, теплая южная ночь показалась мне совсем мирной – пока не услышал разговор пилота с кем‑то из аэропортовского начальства:

– Не надо истребителей в сопровождение! Не надо. Сказал! Долечу, не в первый раз. Что зря шум поднимать?..

Так‑то, как я помню по своей прошлой жизни, в двадцать шестом году на самолете того времени, до Севастополя лететь бы часа два, но наш полет занял все шесть. За это время мы с Зинаидой Ованесовной выучили песню. Когда она спела под аккомпанемент аккордеона, снабженец захлопал в ладоши.

– От души, – сказал он. – Песня прямо на сердце легла. А уж как вы поете хорошо, так и слов нет, чтобы похвалить!

Наша прима кивнула в ответ, принимая благодарность случайного слушателя с видом королевы.

– Вы сейчас держитесь крепче, – сказал штурман, выглянув из кабины. – Пойдем очень низко над морем. Там ремни есть, пристегнитесь обязательно. Как болтанку переносите? – спросил он, почему‑то глядя именно на меня.

– С вестибулярным аппаратом все в порядке, – успокоил его.

– Что‑то не нравится мне твоя бледность, парень, – с сомнением произнес штурман.

– Так‑то я по жизни бледнолицый, – я попытался пошутить. – Кожа тонкая, почти прозрачная, веснушки вон круглый год просвечивают.

– Ну смотри, бледнолицый друг мой, – улыбнулся штурман. – Если что, там сбоку сидений бумажные пакеты есть.

– Это хорошо, – вскинулся снабженец и тут же зашуршал бумагой, расправляя пакет. – Я болтанку вообще не переношу, в прошлый раз летел, да сдуру поел перед полетом. Думал, желудок наизнанку вывернется.

Предупредил нас штурман вовремя. Не успел он скрыться в кабине самолета, а мы только пристегнули ремни, как самолет резко набрал высоту, а потом будто упал в яму – так же неожиданно, резко. Снабженец прижал ко рту пакет, но тут же убрал его. Дышал он часто и глубоко. Я со своего места видел, что с него буквально ручьем льется пот.

– Боюсь летать, – признался он. – А куда денешься, с моей‑то работой?

И снова уткнулся в пакет.

Дальше самолет менял высоту, кренился, видимо, летел на бреющем полете. Один раз в иллюминатор я увидел море – совсем близко. Как‑то, еще когда жил первой жизнью, я сдуру покатался на американских горках. Этот полет напоминал о том опыте – практически то же самое, вверх резко и быстро, потом обвал вниз, и так несколько раз. Дальше вроде бы самолет пошел спокойно. На подходе к Крыму резко набрали высоту и сразу пошли на посадку. Самолет остановился почти на краю скалы.

– Аэродром «Херсонский маяк», – сообщил штурман. – Как себя чувствуете? – он посмотрел на снабженца, сидящего с зеленым лицом. – Сочувствую, – сказал он, – но по‑другому нельзя было.

Тут же бригада бойцов аэродромной команды подбежали, развернули самолет и закатили его в укрытие. Действовали слаженно, быстро. И почти сразу же раздался режущий уши звук заходящего на цель немецкого пикировщика. Глухо заухали зенитки, где‑то в отдалении послышались звуки взрывов. Самолет разгрузили быстро, пять минут – и все тюки в кузове полуторки.

– С прибытием, товарищи! – поприветствовал нас начальник аэродрома. – В этот раз удачно долетели и прямо во – время сели, – он пожал руку пилотам и штурману. – Когда назад? – тут же поинтересовался он.

– Вот как пассажиры дела тут закончат, так сразу и вылетаем, – ответил первый пилот. – Вадим Саныч, мы в город не пойдем, у тебя здесь есть где упасть? Третьи сутки без сна.

– Там на КДП есть место для отдыха. Там же вас горячим накормят. Найдете, где приткнуться, – ответил ему начальник аэропорта и вдруг, глядя куда‑то за мою спину, вытянулся в струнку:

– Здравия желаю, товарищ генерал!

К нам шел высокий плотный человек в обычной полевой форме. Внешность у него была колоритная: абсолютно лысый череп, оттопыренные уши с заостренными по‑волчьи кончиками и толстыми мочками, длинный нос загнут к усам – пышным, густым, но не скрывающим капризно выпяченную нижнюю губу.

– Отлично! Просто отлично! Даже очень отлично! – воскликнул он, чрез верх заглянув в кузов полуторки.

И тут же повернулся к нам.

– Товарищи артисты из Москвы? Рад приветствовать вас в Севастополе. Генерал Петров, командующий Приморской армии, – представился он. – Вы как себя чувствуете? Помочь сможете? Уже почти утро, нам предстоит много дел.

– И каких? – тут же поинтересовался Иосиф Самуилович.

– Хороших, – ответил ему генерал и подошел к Зинаиде Ованесовне – помочь ей сесть в свой автомобиль.

Мы с настройщиком ехали на полуторке, устроившись в кузове, прямо на тюках и мешках.

Остановились возле здания, очень похожего на клуб.

– Выгружайте подарки, – распорядился генерал. – , – окликнул он молодого командира. – Я тебе уже говорил. Все подготовить и лично отвечаешь за то, чтобы каждая девушка, и наши, и флотские, и из госпиталей и медсанбатов – чтобы ни одна не осталась без подарка.

– Списки уже давно составлены, подъедут – разберут, – ответил Иванов.

– Я знаю, что составлены. Проследи, чтобы накладок не было, – генерал петров направился к автомобилю, но повернулся и сказал:

– Товарищи артисты помогут распаковать и рассортировать по размерам.

Меня разбирало любопытство: да что же там за подарки к восьмому марта? Иосиф Самуилович и так‑то был любопытен, но здесь не сдержался, первым открыл коробку. Сначала замер, лицо его было растерянным, а потом вытащил изящную женскую туфельку – лодочку на небольшом каблучке.

– Таки имею возможность заметить, что здесь все перепутано, – сообщил он. – Коля, давай ищи пары, – и высыпал содержимое коробки прямо на пол.

Я 'работал быстро. Было такое чувство, будто собираю пазлы или мозаику. Выстраивал туфельки в ряд, потом так же быстро сортировал по цвету и размеру. Но, судя по количеству обуви, я даже не предполагал, как много женщин обороняют Севастополь.

Иосиф Самуилович с двумя бойцами и Ивановым доставали из тюков платья, юбки, блузки и раскладывали тут же на столах, тоже сортируя по размерам.

– Вы не представляете, какие у нас героические женщины, – не умолкал Иванов. – На них, фактически, вся оборона держится. Я уж не говорю про медсанбаты! Сейчас отводят войска из Керчи, основной удар Манштейна… ну вы же знаете, это он командует немецкими войсками… ляжет на Севастополь. А генерал Петров решил сделать женщинам настоящий праздник – чтобы как в мирной жизни. Для этого и гражданскую одежду привели. Хотели своими силами обойтись, да где сейчас столько одежды и обуви возьмешь? Война идет. Что‑то нашли, но мало. Тогда генерал Петров звонил в Москву и товарищ Сталин лично поддержал его. Вот это все, – он окинул взглядом столы с горами женских нарядов, – по его указанию собирали. А генерал Петров сказал, что уже завтра возможно многих не будет в живых, пусть хоть этот праздник будет таким, как будто у нас мирное время.

Глава 25

Восьмое марта сорок второго года я запомню на всю жизнь, сколько бы мне её не осталось прожить. Мы ездили с генералом Петровым, он в этот день постарался лично поздравить всех. Мы не давали полноценных концертов, пели по две‑три песни, после поздравления генерала.

Вначале поехали в седьмую бригаду морской пехоты, поздравляли женщин‑снайперов и я поймал себя на том, что невольно выискиваю среди них Тамару, хотя здесь её в принципе не должно быть. Когда от неё было последнее письмо? Я уже и не помню. Давно.

Женщины были в платьях, в белых блузах, кто‑то в цветастой юбке, а кто‑то в черной. Радостные лица, улыбки.

– Особо хочу отметить старшего краснофлотца Елизавету Миронову, – торжественно произнес генерал Петров в конце поздравления. – Это её фашисты прозвали «невидимой смертью». И она не знает промаха, уничтожая наших врагов. Сколько жизней красноармейцев и краснофлотцев спасла её винтовка, не знающая промаха. Сколько снайперов вычислила наша Елизавета и уничтожила – не сосчитать. Прошу вас, пройдите к нам.

На небольшой помост поднялась серьезная девушка. Она единственная не надела платье, на ней был маскировочный костюм, на плече снайперская винтовка.

– Спасибо за поздравление, Иван Ефимович, – она по‑мужски пожала руку генералу.

– А почему вы не надели платье на праздник? – спросил Петров.

– Я только вернулась с позиции, – пояснила девушка, – и сейчас снова на позицию. Там немецкий снайпер, из новых. Очень наглый, но умный. Вычислить его пока не могу. Но подловлю обязательно.

Мы спели «Белорусский вокзал», «Надежду», и в конце я прочел специально для Елизаветы Мироновой те самые стихи про снайпера, что отправил Тамаре.

Но тут у меня возникла некоторая путаница: генерал назвал Миронову «невидимой смертью», а я точно помню, что в это время была ещё одна женщина с похожим прозвищем. «Фрау черная смерть» – так называли её фашисты, но она была командиром взвода морских пехотинцев, а никак не снайпером. Как же её звали? Я помнил её лицо, как‑то видел портрет в школьной галерее героев войны, но имя, как не старался, вспомнить не мог.

Следующим стало посещение двадцать пятой стрелковой дивизии – Сапаевской. Там генерал Петров тоже называл поименно женщин, отличившихся в боях. Последней он пригласил выйти Нурзаду Аширову. К нам вышла симпатичная девушка, совсем молоденькая, улычивая, с глубокими ямочками на щеках. В легком ситцевом платьице, в туфельках, начищенных до блеска, в белых носочках, она казалась настолько далекой от войны – обычная девчонка, которая собралась на танцы в сельском клубе.

– Особо хочу отметить самоотверженность нашего военфельдшера. Дорогая Нурзада, позвольте вручить вам благодарственное письмо. От имени командования поздравляю вас с Международным женским праздником восьмое марта, – военфельдшер покраснела, смутилась, но было видно, что ей очень приятно. – Оцениваем вашу скромную, но очень важную работу по уходу за ранеными и сохранению жизни и здоровья бойцов Красной армии, командиров и политруков. Мы уверены в том, что вы не уроните высокую честь советских патриотов!

Он вручил Ашировой почетную грамоту и благодарственное письмо и небольшой пакет с подарком.

Здесь пела Зинаида Ованесовна. Снова «Синий платочек», «Землянку», потом я пел «Надежду».

Дальше были поздравления в Бельбеке, в расположении сто семьдесят второй стрелковой дивизии, после побывали на Сопун‑горе, ключевом пункте обороны Севастополя. На Максимову дачу, где предстояло дать большой концерт, приехали уже ближе к вечеру.

Максимова дача – большой усадебный комплекс, где размещался штаб Приморской армии, тут же находился медсанбат, здесь же базировались хозяйственные службы. Это относительно спокойное место, куда не падали снаряды, не долетали звуки боя, казалось уголком прошлой, довоенной жизни. И женщины, девушки – все в гражданских платьях, в туфельках, с прическами и накрашенными губами, были словно тоже оттуда, из времени, когда жизнь была мирной, а будущее – было.

Наша прима переоделась и, когда вышла из подсобки, которую ей выделили под «гримерку», мы с дядей Ёсей открыли рты. Платье на ней было длинным, до пола, из синего, с легким мерцанием, бархата. Вокруг выреза и по манжетам рукавов шла широкая лента золотого шитья. Она шла с царственной осанкой, с гордо поднятой головой.

– В глубокой теснине Дарьяла, где роется Терек во мгле, старинная башня стояла, чернея на черной скале. В той башне высокой и тесной, царица Тамара жила, прекрасна, как ангел небесный… – напел Иосиф Самуилович.

– Дальше не продолжайте, этого достаточно для хорошего комплимента, – царственно оборвала его пение Зинаида Ованесовна.

Концерт здесь давали не только мы. Подготовили самодеятельные номера, чтобы поздравить женщин. И я очень удивился, когда небольшой хор с высоким солистом в центре исполнили нашу «Марусю». Вон как быстро разносятся песни по фронту! После исполнили «Катюшу», тем же составом. Следующей на сцену вышла Зинаида Ованесовна и от своего имени поздравила женщин:

– Дорогие девушки, женщины, в это праздник, наш с вами светлый весенний день, я поздравляю вас и хочу спеть песню о самой главной женщине в жизни каждого человека – о маме, – и она слегка кивнула мне.

Я заиграл, Зинаида Ованесовна запела – сильно, проникновенно:

– Давно ли песни ты мне пела, над колыбельной наклонясь, но время птицей пролетело и в детство нить оборвалась. Поговори со мною мама, о чем‑нибудь поговори, до звездной полночи до самой. Мне снова детство подари…

Она пела, а я смотрел в зал, наблюдая, как светлеют лица, как кто‑то тайком утирает слезу, а кто‑то улыбается. Генерал Петров сидел в первом ряду и не сводил восторженного взгляда с Зинаиды Ованесовны. А она пела, и её голос проникал в сердца, заполнял не только пространство зала, но и души людей.

– Довольна я своей судьбою, того, что пройдено, не жаль, но как мне хочется порою вернуть безоблачную даль. Поговори со мною, мама, о чем‑нибудь поговори, зо звездной полночи до самой. Мне снова детство подари…

Песня и меня не оставила равнодушным. Одно дело потихоньку репетировать в самолете, и совсем другое – слушать, как Зинаида поет в полную силу своего великолепного контральто. Эту песню в моей той жизни, которая теперь кажется сном, исполняла Валентина Толкунова. Хорошо пела, душевно, но на мой взгляд, Зинаида Ованесовна пела лучше, душевнее.

– Минуты сказочные эти навек оставлю в сердце я. Дороже всех наград на свете мне песня тихая твоя. Поговори со мною мама, о чем‑нибудь поговори, до звездной полночи до самой. Мне снова детство подари…

Она закончила песню, я перестал играть. Впервые нам подарили цветы, мне букетик первоцветов, а Зинаиде – охапку мимозы.

Следующим вышел Иосиф Самуилович.

– Друзья, большая часть Приморской армии – одесситы! И я спою в честь этого песню про Одессу!

И он спел «Жемчужину у моря». Потом на бис исполнил «шаланды полные кефали».

– А что все про Одессу! – раздался громкий девичий голос, кстати, хорошо поставленный, яркий, эмоциональный.

Генерал Петров оглянулся и тоже крикнул:

– Зиба! Ты что кричишь оттуда, с задворок зала? Выходи на сцену, ты станцуешь, тебе песню споют!

Зрители сзади задвигались, пропуская высокую, стройную брюнетку. Она была очень красива, той уникальной восточной красотой, когда каждая по‑отдельности черта лица вроде бы самая обычная, а вместе они складываются в такой гармоничный образ, что хочется смотреть и смотреть.

Она тоже была в платье, но не таком, как у остальных. Её платье было явно из личных запасов, с характерным желто‑красно‑зелено‑черным рисунком. Я даже вспомнил. Как называется эта ткань: хан‑атлас! Как‑то, еще в советское время, ездили с Валентиной в Ташкент – по путевке. И там она купила себе отрез такой ткани. Сшила платье и щеголяла в нем, на зависть всем соседкам. Но платье на тонкой фигурке Зибы был не мешковатым, как носили узбекские женщины, а вполне светского фасона – приталенное, с широким пышным подолом.

Она вышла к нам и представилась:

– Я Зиба Ганиева. Моя мать с Узбекистана, а отец из Азербайджана. Вот вы про Одессу здесь пели, а про другие народы Советского Союза? Про другие города? Спойте про Ташкент! – потребовала она и топнула ножкой.

Я глянул и окончательно обалдел: на её ногах красовались маленькие сапожки из мягкой кожи, украшенные по голенищу вышивкой. Ножка у Зибы была размера тридцать пятого – не больше.

Я улыбнулся – огонь‑девчонка!

– Да разве можно не петь песни про Ташкент? – воскликнул я и запел:

– Есть на Востоке добрый город, в кольце садов, в кольце огней. Он по‑особенному дорог бескрайней Родине моей, – дальше мелодия взлетала вверх, и так же взлетали вверх тонкие руки Зибы.

Девушка танцевала и мне казалось, что у неё нет костей – настолько плавными, по‑змеиному гибкими, были её движения.

– Он весело и чернооко глядит со смуглого чела. Сияй Ташкент, звезда Востока, столица дружбы и тепла! Сияй Ташкент… – я пел, смотрел на пластичный вихрь танца, на яркую танцовщицу, похожую на экзотическую птицу и думал: а ведь для нас – тех, кто жил в шестидесятые‑семидесятые‑восьмидесятые – песня всегда была радостью, праздником.

Следующий куплет спел более бравурно, более торжественно:

– Когда война опустошала и разрушала города, его земля теплом дышала, звала, звала друзей сюда. Чье сердце было одиноко, к тому надежда здесь пришла, сияй Ташкент – звезда Востока – столица мира и добра!

Я пел и параллельно думал о семье Шамахмудовых из Ташкента, усыновивших в войну пятнадцать осиротевших русских детей. Потом вспомнилась другая фамилия, из когда‑то, уже после перестройки, попавшейся на глаза статьи под названием «Наша узбекская мама» – на фото старенькая узбечка в окружении своих русских детей, уже взрослых, вставших на ноги. Тоже пятнадцать, в городе Катта‑Кургане. И это не единичные случаи, детей усыновляли по всем республикам, до куда не докатилась война. Люди подставляли плечо, показывали такие высоты духа, взаимовыручки, да что там – простой человеческой доброты. И не делились ни по национальности, ни по территориальным признакам, и не было этого: «свой‑чужой». Куда все это пропало в той моей жизни, которую иногда просто больно вспоминать?..

– Сияй Ташкент… – пел я и думал: рефлексирую?

Нет, не рефлексирую – ностальгирую! Не по дешевой колбасе, не по мороженому за двадцать или сколько там копеек, не по квартирам и гарантированной зарплате, о чем в той жизни прочел кучу книжек про попаданцев.

Нет!

Я ностальгирую по этому вот единству, по гордости за свою Родину, за свою страну…

Я ностальгирую по этим вот людям, которые победили в Великой Отечественной…

По тому времени, когда бросить кусок хлеба в мусорное ведро считалось преступлением. Когда, увидев на земле корку хлеба, любой прохожий не думая нагибался и поднимал её с земли, чтобы ненароком никто не наступил – уж лучше на ветку дерева или на забор, птицам…

Закончилась песня раньше, куплет про Ташкентское землетрясение шестьдесят шестого года я не стал петь. Может, в этой реальности его и не случиться, Бог милует?

Замерла танцовщица, точно уловив последний звук инструмента.

К нам поднялся сам генерал Петров, пожал мне руку, а Зибе вручил букет мимозы.

– Зибочка, я бы тебе охапку роз подарил, да где их сейчас возьмешь? – забавно смущаясь, произнес он очень тихо, но я услышал.

– А про любовь будут песни? – снова выкрикнули из зала.

– Обязательно! – я улыбнулся и запел:

– Зорька алая, губы алые, а в глазах твоих, а в глазах твоих неба синь. Ты любовь моя долгожданная, не покинь меня, не покинь, – тут дядя Ёся подхватил со своей скрипкой, как всегда скорее чувствуя мелодию, чем зная её.

– По плечам твоим спелым колосом льются волосы, только голову. Только голову запрокинь. Своей гордостью, своим голосом, не покинь меня, не покинь… – перед внутренним взором стоял сначала образ Валентины, с её пшеничными волосами, заплетенными в тугую косу, которую она в молодости постоянно перекидывала через плечо. Потом вспомнилась Зоя – такая, какой я её первый раз увидел, тоже с золотистой косой. Потом, совершенно не к месту, вдруг вспомнил Лену из пятьсот восемьдесят восьмого ночного легкобомбардировочного полка – и вздрогнул. «Вот вообще не та музыка и не тот образ», – подумал я.

– Всех красивее, всех дороже мне стала ты, даже капелькой нежности не остынь. Через сотни лет, через тысячи, не покинь меня, не покинь меня, не покинь…

Снова аплодисменты, снова крики «Браво!», снова в глазах слушателей благодарность.

– Пожалуйста, спойте что‑нибудь народное, – снова попросили из зала. – Что‑нибудь душевное!

Я заиграл, запел, и только потом спохватился, что песня никак не праздничная. Но останавливаться не стал.

– Когда мы были на войне, когда мы были на войне, то каждый думал о своей любимой или о жене…

Не то! Совсем не та песня и не то настроение! Я резко схлопнул меха и, прервав песню, сказал тихо:

– Не та песня, которой заканчивают такой концерт… – в зале наступила тишина, которую в плохих любовных романах называют «оглушительной», и каждое мое слово казалось громким. – Давайте я вам спою другую? Про войну сейчас много песен, а я хочу спеть про мирную жизнь, которая, я в это верю всем сердцем, настанет очень скоро, – в зале захлопали, а я запел, под баян, проигнорировав вопросительный взгляд дяди Ёси, который, судя по его озадаченному лицу, пытался угадать, что я буду сейчас петь.

На лицах присутствующих на концерте появилось непонимание: как так, война идет, надо ненавидеть фашистов и петь о том, как мы их победим, а здесь песня о том, что будет после Победы?..

– Выходил на поля молодой агроном, говорил, что земля вся в наряде цветном. Хороша земля, мой край дорогой, люблю тебя всей русской душой! Хороша земля, мой край дорогой, люблю тебя всей русской душой! – я пел и видел, как расслабились в зале, как каждый, кто сейчас слушал эту песню, представляет пшеничное поле, на которое не падают бомбы, солнце и синее небо без рева самолетов, и агронома – простого русского парня, который любит свою землю, любит свою работу.

– Он не спал допоздна, на рассвете вставал, чтобы больше зерна каждый колос давал! Хороша земля, мой край дорогой, люблю тебя всей русской душой! Хороша земля, мой край дорогой, люблю тебя все русской душой…