Текст книги "Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 30 страниц)

– Эх подруженька‑подружка, давай ёлочки садить, чтоб отважным партизанам легче было фрицев бить! – спел Зайцев женским голосом, заменив Зинаиду Ованесовну.

Следующую частушку спел бородатый партизан, судя по голосу и глазам – молодой парень. Он запрыгнул на помост и, притопывая в русской пляске, пропел:

– Партизаны молодые, молоды да удалы, на большак сражаться ходят, не жалеют головы!

Дальше уже стихийно пели зрители

– К нам на наш смоленский лес не однажды Гитлер лез, но наткнулся на порог, одолеть его не смог! – пропел прямо в гуще зрителей кто‑то грубым, надтреснутым голосом.

– Ночка темная настала, на полях стоит туман, Гитлер смазывает пятки от советских партизан! – тут же ответили другим голосом, густым, как у попа в церкви.

– Ты уж птица, птица, птица, ты лети как ураган, – подхватил частушечный ритм Капуста, – плохо Гитлеру живется от налетов партизан.

И тут же Зайцев:

– Партизаны, партизаны, вы дрались за Родину! Получите от неё вы на грудь по ордену!

Общий шум разрезал молодой девичий голос:

– С партизаном я гуляю, он находится в лесу, я, молоденька девчонка, пироги ему снесу!

– Кому что, а этой все гулять! Гулена! – под общий смех заругалась стоящая рядом с девушкой старуха. – Слушай, что петь надо!

Она шутливо замахнулась на внуку и пропела свою частушку:

– Я в разведке побывала, заминировала мост, ехал фрицев бронепоезд – пошел прямо под откос!

– Молодец, Ивановна, переходи к нам в отряд! – раздались выкрики партизан.

Завершать концерт должна была Зинаида Ованесовна – «Синим платочком», но сейчас это невозможно – кажется, она сорвала голос. И мне пришлось импровизировать. Я растянул меха аккордеона, прошелся пальцами по клавишам и кнопкам, запел:

– То разведка, то засада, стричься‑бриться мне когда? Неизбежная досада партизану – борода. Борода ль моя бородка, до чего ты отросла! Называли раньше «щетка», говорят теперь «метла»!

Партизаны, слушая, понимающе ухмылялись в бороды. А пел, рискуя не хуже Зинаиды, сорвать голос:

– Парень я молодой, а хожу с бородой. Я не беспокоюся, пусть растет до пояса! Вот когда прогоним фрица, будет время – будем бриться, стричься, бриться, наряжаться, с милкой целоваться!

Я рисковал – песня или написана совсем недавно, или только будет написана в ближайшие месяц‑два. Вопросы могут возникнуть – у главреперткома, это точно. Но – Нагибина в этой поездке с нами нет, «настучать» на нас коричневой тетке некому. Да и потом, как говорится: семь бед – один ответ. И сейчас, глядя на веселые лица слушателей, на партизан, многие из которых поглаживали свои бороды и бородки, я не чувствовал вины за чужую песню.

– По врагу стреляю метко и зовут меня в строю то ли «дедушка», то ль «дедка» за бородку за мою. Но повсюду боевому бородатому стрелку и привет – как молодому, и почет – как старику, – дальше я пропел куплет, мимоходом отметив, что Коляда тоже усмехнулся и пригладил свою пушистую бороду.

– Мне не горе, не кручина, что в отряде говорят: «Вот так чертушка‑детина, молодой, а бородат!». Лишь одна меня печалит невеликая беда: партизанские медали закрывает борода! – закончил я под дружный партизанский смех.

Нас не отпускали, хлопали. Кричали:

– Давайте еще!

– Хоть одну песню!

– Братцы, да мы ж вас столько ждали!

Я улыбнулся и снова заиграл. Капуста с Зайцевым растерянно переглянулись. Я их прекрасно понимал, песня будет впервые исполнена только в конце января – уже совсем скоро. Может даже её уже исполнили в Москве, получили одобрение Главреперткома и разучивают.

– Ой туманы мои, растуманы, ой родные леса и луга! Уходили в поход партизаны, уходили в поход на врага, – пел я, а люди слушали, притихнув. – На прощанье сказали герои: «Ожидайте хороших вестей», – и на старой Смоленской дороге повстречали незваных гостей. Повстречали – огнем угощали, навсегда уложили в лесу – за великие наши печали, за горючую нашу слезу…

Люди слушали, лица у одних светлели. Другие, вспоминая ушедших друзей, напротив, темнели лицами.

– С той поры по всей округе потеряли злодеи покой: день и ночь партизанские вьюги над разбойной гудят головой. Не уйдет чужеземец незваный, своего не увидит жилья. Ой туманы, мои, растуманы, ой, родная сторонка моя, – закончил я.

Люди молчали, кто‑то в толпе зарыдал – голос женский. Я посмотрел в ту сторону: неподалеку от помоста женщина обняла мужчину и плакала.

– Да вернусь я, Маруся, вернусь, не плачь. Что ж ты раньше времени меня хоронишь? – утешал её бородатый мужик в тулупе, с карабином за плечом.

Не хорошо на такой ноте заканчивать концерт, и я начал еще одну песню, которую допели хором:

– Одержим победу, к тебе я приеду, на горячем вороном коне!

Нас благодарили, обнимали. Передавали буквально из рук в руки. Иосиф Самуилович вышел из… (как сам выразился), «восторгов публики с маленьким гешефтом»: к автобусу он подошел с пятилитровой бутылью, в которой плескалась мутная жидкость.

– Лекарство, – пояснил он. – Зиночке компрэсс на горло сделаем. Да и всегда надо иметь в запасе.

Тут Михалыч рассмеялся и сделал характерный жест, щелкнув по горлу пальцами.

– Ой‑вэй! Миша, не наговаривай, исключительно в медицинских целях, исключительно в медицинских!

В автобусе он усадил певицу на кровать и торжественно сообщил:

– Сейчас вы будете здоровенькой!

– Спасибо, – прошептала Зинаида Ованесовна едва слышно. – Как не вовремя‑то…

– Ой‑вэй, вы у меня петь будете так, что еще соловей, чтобы ему самому вместо вас охрипнуть, позавидовал! – воскликнул Иосиф Самуилович.

Он налил полный стакан самогонки, убрал бутыль под стол и засуетился:

– Где аптечка? Таки надо вату и бинт. И, ой‑вэй, это не коньяк, совсем не коньяк, – старый настройщик зажал нос пальцами, стараясь не вдыхать резкий, противный сивушкный дух, мгновенно заполнивший автобус.

В это время вошел Зайцев. Левино лицо пылало, со лба, несмотря на мороз, катились крупные капли пота.

– Жарко‑то как, – сообщил он. – Пить хочется.

Схватил со стола стакан с самогонкой и залпом выпил.

– Лева! Тебе нельзя! – крикнул Капуста, схватив его за руку, но было поздно…

Глава 9

Леву повело. Он выронил стакан, пошатнулся и буквально упал на руки Капусте. Мы с Вацеком уложили его на кровать.

– Зина! Соду, быстро. И теплая вода нужна. Промывание желудка надо сделать, – крикнул я, нащупывая пульс.

Пульс был бешеным, Левино сердце колотилось с ненормальной скоростью. К счастью, удалось промыть ему желудок. Сунули ему под язык таблетку. Состояние нормализовалось, но в сознание он так и не пришел. Зинаида Ованесовна поставила ему под мышку градусник. Температура, к счастью, была нормальной – почти, тридцать семь и две.

– Ой‑вэй, благие намерения таки всегда ведут к большим неприятностям, – сокрушался Иосиф Самуилович. – Давайте в Андреаполь, быстро! Там аэродром, санитарную авиацию из Калинина перебросили. Если без остановок, доедем махом.

Михалыч мчал так быстро, насколько это было возможно по разбитой дороге. Лева так и не пришел в сознание. Мы меняли компрессы, проверяли пульс, но реально помочь ему ничем не могли.

В Андреаполь приехали к вечеру, и Михалыч сразу взял направление на аэродром. Самолет санитарной авиации, к нашему счастью, еще только готовился к взлету.

Вывозили тяжелых раненых, но нам повезло: увидев нас, летчик воскликнул:

– О, и вы здесь? А мы ваш концерт в Калинине перед новым годом долго вспоминать будем! Что у вас случилось?

– Наш артист отравился, – ответил я. – Сердечник, в сознание не приходит.

– Давайте быстро грузите, – распорядился летчик. – Мест нет, но потеснимся немного. Перегруз, конечно, но небольшой. Долетим как‑нибудь. Сопровождающий будет?

– Да, – ответил ему и крикнул – Зинаида Ованесовна, вы летите с Левой. Певица открыла рот и что‑то прошептала, но не было ни времени, ни желания разбираться.

– Все, летите, это приказ, – сказал я. – Зиночка, вот тебе записочка, – к певице подбежал дядя Ёся. – Тут все – куда позвонить, к кому подойти и что сказать. Только строго по моей инструкции и чтобы ни какой самодеятельности. Леву определят туда, где его сердце будет в порядке, – и он сунул Зинаиде лист бумаги.

Взяли у санитаров носилки, Вова с Михалычем вынесли Зайцева из автобуса. Мы стояли у взлетной полосы, провожая взглядом взлетевший самолет. Он пошел очень низко над лесом и скрылся в сером морозном тумане. – Ну что, поехали? – сказал, наконец, Михалыч.

– Я с вами до Калинина, – сообщил Бабушкин. – Надо же, как неудачно все получилось.

– Ничего, перемелется – мука будет, – Михалыч хлопнул его по плечу и пошел к автобусу.

Назад ехали совсем в другом настроении. Капуста был мрачен, переживал за друга. Вова расположился у себя, на верхнем спальном месте и о чем‑то увлеченно беседовал с кошкой. Вова называл кошку по‑прежнему Пушком, кошка иногда мяукала, будто отвечая нашему великовозрастному ребенку. Назад ехали быстрее, все‑таки по знакомой дороге.

В Калинине простились с Бабушкиным.

Капуста всю дорогу не находил себе места.

– Вацлав, ты хоть поешь, – я принес ему кружку чая, сухари, но он отрицательно мотнул головой.

– Кусок в горло не лезет, – тяжело вздохнул. – Как я буду Левиной маме в глаза смотреть? А бабушке? Бабушка у него старенькая совсем. Не переживет, если еще и внука хоронить придется.

– Зачем сразу о плохом? Лева уже в Москве, Иосиф Самуилович дал Зинаиде четкие указания, звонить, с кем говорить, к кому обратиться, – постарался утешить его.

– И как на будет говорить? У неё же голос пропал, – тут же возразил Капуста.

– Ой‑вэй, буквы‑то она из‑за этого не забыла? Напишет, даст прочесть кому‑нибудь, за неё позвонят и поговорят. Бурденко – это светило! Знаменитый кардиохирург. Мы как в Москве будем, так сразу к Николаю Ниловичу. Он главный хирург Красной Армии, в главном военном госпитале. Я еще на его свадьбе «Семь сорок» спою

До свадьбы дожить надо, – уныло заметил Вацлав Капуста.

– Вацек, а ты почему не женат? Годов уж много, а ты все холостой, чтобы девушкам все слезы по тебе выплакать? – «тактичный» Иосиф Самуилович даже не подумал, что лезет человеку в душу.

Но Вацлав ответил:

– Не встретил еще такую, какой моя мать была. У них с отцом как было? Увидел – и на всю жизнь. Я как такую вижу – сразу женюсь.

И он тихо запел, я даже не сразу понял – на белорусском или на польском? Все‑таки на белорусском:

– Чаму ж ты, мой Божа, так свет падзяліўНяроўна?

Няма ў ім спакою. Багатаму зранку калышаш дзяцей,

Да беднага – ані нагою.

Куды нам падзецца, дзе ўцехі шукаць?

Наўкола ні друга, ні брата.

Ды знаюць у вёсцы і пан, і мужык:

Яна – праваслаўная, я – каталік.

Ды скажуць у вёсцы і пан, і мужык:

Яна – праваслаўная, я – каталік.

– У моих батьков так было. Он даже в её сторону смотреть не должен был, а вот, полюбил. А мать на все запреты плюнула, да убегом с ним ушла, – поведал Вацек, прежде чем начать следующий куплет:

– Нібыта спачыў старажытны праклён

На вузкіх бацькоўскіх палосках.

Глянь – цягнуцца бедныя нашы шнуры

Ад лесу да самае вёскі.

I доля адна і нядоля адна

Ўва ўсіх – не мінае нікога.

Ды знаюць у вёсцы і пан, і мужык:

Яна – праваслаўная, я – каталік…

– Сейчас проще. Пошел в ЗАГС, расписался, – заметил дядя Ёся. – Не делят людей по вере, чинам, статусам.

И, будто в ответ на слова старого настройщика, Капуста спел:

– Навошта ты бедны народ падзяліў

На рускіх і польскіх, мой Божа?

Учыні якісь цуд, бо на гэтай зямлі

Нішто нам з ёй не дапаможа.

Яна без мяне, а ні я без яе

Гадзіны пражыць не зможам…

Все‑таки Вацлаву грустные песни удаются лучше, чем веселые куплеты, так думал, слушая его. – Хорошая песня, – тихо сказал я, когда он закончил петь.

– А годзина – это год?

– Годзина – это час, – грустно ответил мне Вацлав. – По‑белорусски.

– Да уж, сейчас год как час пролетает, – Михалыч давно остановил автобус, вышел из кабины в салон, и они с дядей Ёсей сейчас готовили на печурке нехитрую еду. – А ты, Коля, спел бы что‑нибудь такое, вот чтобы не для зала – для души? – попросил меня шофер.

Не стал отказывать, взял гитару, легко перебрал струны.

– Мне вчера приснилось, что в палате, с полночи до самого утра, стоя на коленях, у кровати, о бойце молилась медсестра. О чужом молилась, как о брате, как за сына молится отец, женщина молилась о солдате, а врачи шептались, не жилец, – пел я.

Михалыч позабыл о еде, сел на соседнее сиденье, уперся рукой в спинку и положил голову на руку. Смотрел вроде бы на меня и, в то же время, куда‑то сквозь.

– В том бою он яростно сражался, прикрывая взвод своим огнем, до конца на рубеже держался, но поймал осколок мрачным днем, – пел я песню, которая будет написана совсем для другой войны, и очень не скоро – в две тысячи двадцать третьем году. – И не сразу вытащить сумели, много крови потерял солдат. Пять часов врачи над ним корпели, но прогноза – на двое расклад.

Иосиф Самуилович всхлипнул, хотел что‑то сказать, но у него из горла вырвался только тихий хрип.

– А она в нем что‑то разглядела, словно ангел ей не дал уйти, и молитва к Богу полетела: «Господи, сумей его спасти», – я пел и думал, что сейчас адресую эту песню не только Зайцеву, за которого тоже впору молиться, но и всем бойцам, даже больше – всем советским людям и самому Советскому Союзу: «Господи, сумей его спасти»…

У меня перехватило горло, я замолчал. Слова, такие правильные – только слова. Или не только слова? Если они идут от сердца, как молитва?..

– Дальше что? Помог Бог? – тихо спросил Вацек. Я кивнул и продолжил:

– Веря в чудо, так, как верят дети, ночь она молила небеса, а под утро, прямо на рассвете, он очнулся и открыл глаза. Белый, белый после операции, он дышал, хоть и не знал того, что тогда из всех реанимаций, Бог узрел его лишь одного.

– Даже к Богу без связей никак, – тихо проворчал дядя Ёся. Михалыч сердито зыркнул на него и попросил:

– Продолжай…

– Рассмотрел не то, как шел он в битву, и не то, как бился до конца, Бог услышал женскую молитву, за совсем чужого ей бойца. Есть у слов простых большая сила, что звучат судьбе наперекор: «Боже, сохрани, спаси, помилуй воинов, врачей и медсестер»…

Когда там, в своей прошлой жизни, я услышал эту песню первый раз, тогда я подумал: за кого молилась автор этих строк – Ольга Гражданцева? И что пережил Владимир Мирза, в чьем исполнении эта песня буквально порвала мою душу?

– Господи, не дай нам усомниться, многое поставлено на кон, в небо «Отче наш» летит синицей, и мерцают свечи у икон…

Может, и вправду, чем проще слова, тем быстрее они долетают до Бога? И именно в этой простоте сила военных песен? Наверное, так…

– Больше не пой эту песню, – посоветовал мне Вацек. – Донесут, а там очень долго придется оправдываться. И не факт, что ты докажешь, что имел ввиду в этой песне. Стоит только кому написать донос – и ты уже вызван на ковер

.– Не вызван, а скорее, доставлен под конвоем, – добавил Михалыч.

Они как накаркали. По прибытии в Москву, меня и Вову высадили у общежития – Михалыч повез Вацека в Главный военный госпиталь. Иосиф Самуиловчи поехал с ним. А мы, только вошли в фойе, как стразу столкнулись с комендантом.

– О, прибыли? А вас тут уже ожидают, – и он показал рукой на свой кабинет. – Вова, отнеси все в комнату, хорошо? – попросил я.

Вова кивнул, сгреб в охапку наши пожитки и затопал к лестнице.

– Василий Егороович, кто меня ждет? – спросил я.

– Не знаю, что у вас случилось, но сейчас за словами очень следи, – почти шепотом предупредил он. – Я знаю этих, они у Абакумова служа. Чтобы они прибыли, должно случиться что‑то очень серьезное. Либо кто‑то очень хочет сжить тебя со света.

Я пожал плечами.

– Даже малейшего представления не имею, что могло произойти, – так же тихо ответил ему и толкнул дверь в кабинет.

За столом сидели двое в форме без знаков различия.

– Николай Шестаков? – увидев меня, тот, что постарше встал, подошел вплотную.

Второй, будто спохватившись, тоже вскочил на ноги, опрокинув при этом стул. Первый посмотрел на него так, будто прямо сейчас был готов влепить ему выговор.

– Пройдемте, – он направился к двери, не сомневаясь, что я беспрекословно последую за ним.

– А в чем дело? – я не двинулся с места. – Я должен доложить своему руководству. Товарищ Корзунов знает о вашем визите?

Тот, что помоложе, резкий и хамоватый, осклабился:

– А вы сейчас с нами пройдете, а там, глядишь, и вашего Корзунова подвезут.

– Много на себя берешь, – одернул младшего старший. – Приказано сопроводить вас в Четвертый отдел НКВД.

И он толкнул дверь. Я заметил, что комендант едва успел отскочить. Подслушивал? Если да, то Иосиф Самуилович будет информирован тут же, по прибытии.

Глава 10

Но на Лубянку, как я ожидал, меня не повезли. Машина НКВДшников становилась у самого обычного, четырехэтажного дома на Садово‑Кудринской улице.

Мы поднялись на третий этаж. Квартира самая обычная, обстановка самая простая – диван, два кресла, журнальный столик, сервант, шифоньер. Один из сопровождающих сразу прошел на кухню, со словами:

– Ну что, чайку поставим, вы там располагайтесь.

Ну я и «расположился» – плюхнулся в кресло, не дожидаясь приглашения.

– А ты нагловат, как я посмотрю, – прокомментировал старший НКВДшник, устраиваясь в кресле напротив. – Не боишься?

– А чего бояться? Все люди – браться, – ответил я.

Он рассмеялся и, резко оборвав смех, посмотрел на меня таким взглядом, что будь я действительно восемнадцатилетним парнем, то почувствовал бы себя сейчас микробом под микроскопом. Не, так‑то я его понимаю, сидит рядом зеленый парнишка, внешность – лошок‑лошком, с таким и разговор‑то нормально не построишь. Все равно что с нашим Вовой серьезные темы обсуждать.

– И? – помог ему начать разговор.

– Ладно, сразу к делу, – он закинул ногу на ногу, достал из кармана портсигар, закурил. – Вы, как я понимаю, не курите? Предлагать не надо?

– Правильно понимаете, не курю, – ответил ему. – Но, все‑таки, мне бы хотелось знать причину задержания?

– Да какого задержания? – снова рассмеялся НКВДшник. – Просто хотим побеседовать с известным артистом. А вы знаете, я ведь поклонник вашего таланта, – сказал он и я вдруг вспомнил, где я его видел – это он на моих первых выступлениях стоял с блокнотом в «зрительном зале».

– И? – я поднял брови.

– Как у вас все это непринужденно получается, – продолжил он, хотя как я видел, моя реакция его сбивала с толка. – Вы ведь в таких местах побывали, куда, например, та же Русланова или тот же Утесов не поедут.

– Здесь вопросы не ко мне. Куда Родина послала, там и поем, – я усмехнулся. – Вы бы, товарищ, говорили прямо: что вам от меня надо?

– Прямо? Да так‑то по большому счету ничего. Работаете себе – и работайте. Просто некоторые вопросы возникают, и надо бы нам их прояснить. Вот, например, перед партизанами вы выступили.

– И? – не дал ему сделать паузу.

– И хорошо выступили! Особенно вот эта песня про партизанскую бороду – вообще отлично! Но вот товарищ Батя… Никифор Коляда… Не могли бы рассказать, о чем вы с ним беседовали? – он буквально впился в меня взглядом, ожидая ответа.

Я прищурился, снял очки, протер их платком, и только потом ответил – правильно:

– О победе над фашизмом беседовали. Он усмехнулся:

– Подкованный? Думаешь, самый хитрый или самый умный?

– Я ничего не думаю. Просто потому, что не знаю, что думать. Но если вы предприняли какие‑то движения для моего задержания… – начал я, но он снова перебил:

– Да какое задержание? Что вы, молодой человек? Просто беседа.

Вошел второй, с чайником и чашками. Поставил их на журнальный столик и сообщил важно:

– Я за сахаром!

Я вздохнул – после поездки хотелось в душ, и растянуться на кровати, а не это вот все.

– Ладно, вопрос один, – он затушил сигарету в пепельнице, буквально раздавив окурок. – Почему ваш артист был доставлен в Москву самолетом санитарной авиации?

– Потому что он заболел. У Льва Зайцева серьезные проблемы с сердцем, – ответил ему.

– И с алкоголем, так понимаю? – попытался подловить меня второй, он вернулся в комнату с сахарницей в руках.

Я вздохнул и просто рассказал им, что случилось. О том, что Лева себя плохо чувствовал, насморк, температура, и что он схватил со стола стакан, в котором была налита самогонка для компресса, который собрались сделать нашей певице. И как потом делали ему промывание желудка. И как он впал в бессознательное состояние.

– И что теперь, из‑за этого сажать? – закончил рассказ вопросом.

– Дачто вы, что вы⁈ – взмахнул руками НКВДшник. – Кто же посадит человека, с которым разговаривал сам Иосиф Виссарионович?

– Ребята, – я посмотрел на старшего товарища, потом на младшего, – я устал как собака. У нас была недельная поездка на самую передовую. Мы нарвались на немцев, мы вытаскивали автобус из кювета, мы пели и плясали. А сейчас мне тупо хочется спать – на нормальной кровати, вытянув ноги, а не на автобусном сиденье, согнувшись крендельком. Давайте заканчивайте и отпускайте. Или сажайте – там нары есть, тоже поспать можно.

Старший рассмеялся.

– Конкретный молодой человек! – сказал он, вставая. – Поехали, отвезем вас в общежитие. А про нары – не накаркайте, примета плохая, – и он бросил на меня многозначительный взгляд.

– По поводу пьяного в самолете все‑таки надо будет написать объяснительную, – добавил младший. – Но это уже со своим начальством…

– А нам чисто по‑человечески будете рассказывать, что видели, что слышали, что поняли, – это сказал старший, вроде мимоходом, вроде ни о чем, вроде по‑дружески.

– То есть все‑таки вербовка? – уточнил я.

– С вами невозможно говорить, Николай. Кстати, а почему вы с таким характером еще не у нас? – старший встал у входной двери и посмотрел на меня в упор.

– Петь люблю больше, чем стучать, – ответил ему почти грубо.

Он расхохотался – в голос.

– Вот давно не было таких ершистых! Мы с вами точно сработаемся! – он толкнул дверь.

Уже в машине спросил меня:

– И все‑таки, как вам показался Коляда? На него очень много жалоб по партийной линии.

– Нормальный мужик, – ответил я. – Воюет, срамных анекдотов про партию не рассказывает.

– Николай, вы невыносимы, – вздохнул старший НКВДшник.

В общежитии я прошел мимо Егорыча, просто кивнув ему – мол, все в порядке. Поднялся на свой этаж, и сразу в душ. Вода была едва теплой, но я с наслаждением стоял под прохладными струями. Потом тер тело мочалкой, будто старался избавиться от липкого разговора с товарищами из НКВД, смыть его с себя.

Вернувшись в комнату, просто рухнул на кровать и вырубился. Проснулся под бормотанье дяди Ёси. Он разговаривал с Зинаидой Ованесовной. Та отвечала жестами, говорить еще не могла. Берегла связки.

– КакЗайцев? – сказал я, громче, чем хотел.

– Ой‑вэй! – подпрыгнул от неожиданности Иосиф Самуилович. – Таки у тебя есть шанс сделать старого еврея немного заикой! А Зайцев пришел в себя. У него простуда. Ну и сердце подлечат. Таки на месяц бы по доброму и на курорт. Но обещают через неделю выписать. Так что на курорт поедем вместе.

– Про курорт можно подробнее? – я потянулся, зевнул и, закрыв глаза представил пальмы, белый песочек и теплое солнышко.

– В Крымедем, – как‑то буднично, по‑бытовому, сообщил дядя Ёся. – С Мехлисом. Помощник Льва Захаровича звонил, пока ты спал. Я уж будить тебя не стал, просто принял к сведению. А с Левой я завтра встречусь, поговорю. Если у него время будет. Лева – он бешеный человек. Так‑то не злой, но яростный, и чужое мнение ни в грош не ставит. От этого и все его беды, – Иосиф Самуилович вздохнул.

Мехлису было не до нас. Встретиться с Львом Захаровичем не получилось. Зато почтил своим визитом Корзунов. Виктор Иванович, войдя в комнату, сразу начал чихать.

– Ничегоне понимаю? Кошку завели? – и громко чихнул несколько раз подряд. – Люблю эти морды, но аллергия – не то, что погладить, даже мимо пройти нельзя. Коля, пойдем, выйдем. Поговорить надо.

Мы с ним устроились на кухне, я поставил чайник. Корзунов молча ждал, пока я накрою на стол немудреный перекус – сухари и конфеты «Дунькина радость», которые были в большом количестве, их выдавали по карточкам вместо сахара.

– Дошли до меня сведения, что к тебе приходили люди, – издалека начал Корзунов. – И о том, что за разговоры с тобой вели, я тоже информирован.

– Вербовочные подходы у них довольно грубые, я бы даже сказал, примитивные, – я усмехнулся.

Встал, снял с плиты чайник, залил кипяток в заварник.

– Я никогда в тебе не сомневался, Николай, – Корзунов смотрел на меня, как на равного – в кои‑то веки без «взрослой» снисходительности. – Товарищи из четвертого отдела очень хорошо тебя характеризовали. Не знаю, чем ты их так поразил, но ко мне пришли с предложением. Хотят забрать тебя к себе.

Четвертый отдел?

Будущий СМЕРШ?

Вот уж где себя никогда не видел, так это в контрразведке.

– И что вы им ответили? – спросил вроде бы как равнодушно, хотя сердце стучало как после бега.

– Говорят, что вид у тебя располагающий, вроде бы пацан – пацаном, но стержень внутри стальной. Сказали, что если с тобой поработать, как следует, то толк будет, – рассказывал Корзунов, проигнорировав мой вопрос.

– Так что, Виктор Иванович, мне готовиться оставить агитбригаду на произвол судьбы? – спросил в лоб.

– Нузачем так? Не отдал я тебя. Причем даже не стесняюсь, каким способом не отдал, – он усмехнулся, невесело. – Манипуляция чистейшей воды, но я даже не стесняюсь этого.

– Дайте догадаюсь? – я улыбнулся. – Вы сказали, что товарищ Сталин попросит спеть, а петь некому будет?

– Мысли читаешь? – он расхохотался, на этот раз от души, хлопнул по столу, едва не опрокинул чашку с чаем, но во‑время подхватил её. – Вот почти теми же словами им сказал. Мол, товарищ Сталин лично отметил песню «Надежда», и спросил, кто из них будет её исполнять перед Иосифом Виссарионовичем? Но ты имей ввиду – предложение остается в силе, и если у тебя будет желание, то перевод оформить – минутное дело.

– Пока такого желания нет, но учту, – ответил Крзунову. – Агитбригада «Огонек» слишком уязвима. Уйду я – и коллектива не будет.

– Почему? – нахмурился Корзунов.

– Растащат по другим агитбригадам. Это в лучшем случае. Да и что говорить, я один здоровый, остальные все имеют со здоровьем сложности. Куда пойдут сердечник Зайцев или безногий Капуста? Молчу уже о пенсионере Кушнере и глухом Вове. А так у нас получился очень крепкий коллектив.

– Да, правы товарищи из НКВД, – Корзунов смотрел на меня оценивающе. – На лицо наивный юноша, а характер у тебя, как у прожившего жизнь человека. Ладно, посмотрим, как в Крым съездите, там потом предметно поговорим. И… – он замолчал, на лице читалось сомнение, – хочу предупредить: ни в коем случае не ввязывайся в интригу вокруг партизан. Под Батю копают и копают крепко.

– Понял, – я кивнул. – Система – не человек, колесо. Если зацепилось – переедет. Но в данном случае абсолютно зря. Никифор Захарович Коляда достоин Звезды Героя, а какая‑то канцелярская крыса готовит ему нары в местах не столь отдаленных. Мерзко все это.

– Мерзко, Коля, – политрук вздохнул. – Жизнь – она вообще справедливостью не отличается. Меня вот сколько мурыжили? Как не сел – не знаю. Но сняли со всех постов. Политруком оставили – что удивительно. Так‑то я готов был рядовым на фронт идти. Хоть в штрафбате, – он нахмурился. – Кстати, после Крыма в штрафных батальонах петь будете. Мурку поди знаешь?

Я рассмеялся:

– Кто ж её не знает, Виктор Иванович? Знаю, в разных вариантах.

– Все‑таки повтори на всякий случай. И еще пару‑тройку песен выучи, для соответсвующего контингента, – он пожал мне руку, прощаясь, а я напел:

– Ехала девчонка из Кургана, пятерик везла до Магадана…

– Во‑во! – Корзунов рассмеялся. – В том же духе еще несколько штук.

Я проводил его, вернулся в комнату. Вот уж не думал, что мои «шабашки» в ресторане в девяностые так пригодятся здесь, причем совершенно неожиданно. В комнате лег в кровать, укрылся с головой одеялом. Представил солнце, море, пляж.

Теплынь…

Вдруг дико захотелось стакан холодной «Колы»…

На самом деле, когда через неделю оказались в Крыму, все было по‑другому. Дул норд‑ост, было промозгло, сыро. Какие уж тут пальмы и песочек? Начало февраля, а холодина – впору вспомнить крещенские морозы. Керченский пролив местами замерз, что тут говорить? Не полностью, но все же…

Мы переправлялись на сейнере, обычный, рыболовецкий. Поймал себя на том, что напеваю: «…на этих дубовых скорлупках железные люди плывут». Песня называлась «Морской ястреб» и фильм назывался так же, вышел на экраны, если не ошибаюсь, в сорок первом году. Михалыч остался с автобусом, в Тамани. Нам предстояло выступить перед бойцами Крымского фронта.

Фронтом командовал генерал Козлов. Дмитрий Тимофеевич считался одним из самых неудачливых советских военачальников. Он был умен, компетентен, хороший стратег и тактик. Но ему «везло» каждый раз оказываться не в то время и не в том месте. Именно ему приходилось сталкиваться с превосходящими силами противника, и чаще всего ему противостоял один из лучших военачальников Германии – Эрих вон Манштейн.

Керчь – серый город и, несмотря на близость моря, скучный. Таким я его помнил в мирное время. Как‑то ехали через Керчь в Крым, в той, другой моей жизни. Сейчас Керчь постоянно бомбили. Мы едва успели причалить, как раздались звуки сирены.

– Быстрее, быстрее в бомбоубежище! – закричал на нас красноармеец. – Нельзя тут стоять!

И побежал первым. Мы за ним.

Я мысленно похвалил себя, что оставил Зайцева и Зинаиду Ованесовну в Москве, хотя оба порывались поехать. Эти концерты будем давать вчетвером, но я не думал, что придется начинать сразу. Вот уж действительно, с корабля на бал! В бомбоубежище народу – яблоку негде упасть. Женщины, дети, старики.

– Музыканты? – как бы между делом поинтересовался старичок лет восьмидесяти. – Спели бы что‑нибудь. Глядишь, дети бы плакать перестали. Им по времени‑то уже седьмой сон пора видеть, а вот как в войну‑то? Вытащили из кроватей, да в бомбоубежище.

Мы с Капустой переглянулись.

– Яхорошую колыбельную знаю, – тихо сказал он.

– Я тоже, – ответил ему.

– Давай ты первый, – и он взял гитару.

– Море шумит грозной волной, чайка летит рядом с кормой. Что ж вы, друзья, приуныли, – запел я, сначала без аккомпанемента, – песни морские забыли? Я вам песню спою, песню старенькую. Нам её пели у колыбели, баюшки‑баю.

Детский плач стих. Ребятишки смотрели на нас сонными глазенками, в глазах матерей была благодарность. И страх. Дети на войне – это всегда страх, всегда ужас в сердцах матерей, отцов, бабушек. И потом, долгие годы после войны не пройдет этот страх, не отпустит. – Сней мы росли в доме родном, и унесли в сердце своем, – я пел, а Вацлав тихо перебирал струны.

Обратил внимание, что Вова, до этого клевавший носом, заснул одним из первых – стоя, прислонившись к стене. Он обнял самый большой из своих тамтамов и положил на него голову, прижавшись щекой к крепкой коже инструмента. Улыбнулся, вспомнив с каким трудом уговорили этого большого ребенка не брать в поездку Пушка. Кошка, кстати, на удивление быстро освоилась в общежитии, похорошела, за неделю, что выпала между поездками, даже набрала вес. Подкармливали её все. Так и звали её Пушком, только Василий Егорович называл Пушинкой.