Текст книги "Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ)"
Автор книги: Юрий Шиляев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 30 страниц)
Глава 14
– Клоун, – сначала хмыкнул Корзунов, но потом сказал:
– Хотя тебе пионерский галстук на грудь, и вполне за пионера сойдешь. Ладно, вот список на ближайшую неделю, проведете концерты в госпиталях. Сильно не расслабляйтесь, в марте снова будут поездки на фронт, дадите концерты перед бойцами. Сегодня отдыхайте. Все, можешь быть свободен.
Я не стал задерживаться в кабинете. Шел обратно в общежитие медленно, торопиться некуда, а подумать надо. Шутка ли – концерт на даче Сталина! Признаюсь, немного переживал. Как там у Грибоедова? Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь? Да, точно так. Великое искушение, вот так взять, и выложить товарищу Сталину все, что я знаю о Великой Отечественной Войне. Но – вряд ли поможет. Скорее, меня посчитают шпионом и расстрел будет обеспечен без суда и следствия.
Так и не решил, как мне себя вести во время «праздничного концерта». Ладно, посмотрим по обстоятельствам.
Но «смотреть по обстоятельствам» не пришлось. Как мне себя вести на даче у товарища Сталина, мне «объяснили» товарищи из НКВД. Признаться, я уже и позабыл об этом. А ведь Корзунов предупреждал, что будет «инструктаж». Почему‑то там, в Главполитуправление, подумал, что опять «пригласят в гости» на Лубянку, но вышло все по другому.
Мы давали по три‑четыре концерта в день. Не только в госпиталях, но и на предприятиях Москвы. Выступали на заводе «Серп и Молот», на заводе имени Сталина – «ЗИЛе», который частично запустили. Дали большой концерт перед железнодорожниками.
Вечером приезжали в общежитие и просто валились с ног. Мне иногда казалось, что улыбка, с которой я обращался к публике, намертво прилипла к лицу. В текучке этой недели даже и не вспомнил, что надо подготовить что‑то для сольного концерта.
Двадцать третьего февраля, с самого утра в дверь постучали. Не громко, но настойчиво. Дядя Ёся, он вставал ни свет ни заря, открыл дверь и, выслушав, тут же метнулся к моей кровати.
– Ой‑вэй, Коля, там за тобой пришли и я таки не знаю, что хуже – выйти к этим товарищам или спрятаться от них? – обеспокоенно произнес он.
Я встал, оделся, вышел. За дверью стояли двое в штатском. У одного в руках был большой сверток.
– Доброе утро. Я думаю, товарищ Корзунов вас предупредил о нашем возможном визите? – спросил один из товарищей.
Я кивнул, с трудом сдерживаясь, чтобы не зевнуть.
– Приведите себя в порядок, мы ждем вас в красном уголке. Здесь новая форма, портной ждет внизу, если будет нужно, сразу подгоним по фигуре, – и мне, прямо через порог, всучили сверток.
Они повернулись и быстро направились к лестнице. Я прошел к кровати, положил сверток на тумбочку и сначала заправил постель. Дядя Ёся тем временем развернул коричневую оберточную бумагу и прицокнул языком.
– Таки имею нескромность поинтересоваться, куда тебя так решили нарядить? Или я чего‑то не знаю? – и настройщик, подозрительно щурясь, встряхнул новенькую гимнастерку из полушерстяной ткани, на пол упал новенький ремень, громко стукнув пряжкой о доски пола.
– Концерт буду давать, сольный. На даче Сталина вечером, – сообщил ему. – Так что если не вернусь, считайте меня коммунистом.
– Ой‑вэй! Тьфу на тебя верблюдом! Таки разве можно беду раньше времени будить? Пусть спит себе, чтобы ей иметь крепкий сон, – ужаснулся Иосиф Самуилович.
Я быстро оделся, застегнул ремень, натянул на ноги новые хромовые сапоги.
– Прохари, красивые, – это проснулся Вова.
Он высунул руку из‑под одеяла, погладил голенище моего сапога и восхитился:
– Мягкие!
Я быстро спустился на первый этаж. В красном уголке меня ждали трое. Те двое, что поднимались в комнату, и с ними еще один, постарше. Третий товарищ уже раскрыл небольшой чехол, на столе лежал портновский метр, подушка с иглами и булавками. Он сразу приступил к делу. Повернул меня одной стороной, другой, потом посмотрел на своих спутников и отчитался:
– Сидит, как влитая. Подгонять не надо, – и собрал свой портновский инструмент.
– Отлично, Павел Ильич, вы можете идти. Подождите нас в машине, – попросил его старший по возрасту и обратился ко мне:
– Походите, чтобы форма обмялась по фигуре, ближе к вечеру подшейте свежие воротнички. Сегодня отсюда не отлучайтесь, мы заберем вас в семнадцать часов. Песни подготовили? – он вопросительно смотрел на меня.
– Их сейчас спеть? – вопросом на вопрос ответил я.
– Да нет, что вы, что вы, – он махнул рукой. – «Надежду» мы уже слышали, с остальным репертуаром тоже знакомы. – Споете «На позицию девушка провожала бойца», и… думаю, подойдет еще та песня про дороги и степной бурьян. Но Власик… Николай Сидорович еще может высказать свои пожелания по поводу вашего репертуара. Ну все, товарищ Шестаков, до вечера, – и они вышли.
Праздничные концерты агитбригада «Огонек» давала без меня. Иосиф Самуилович уверил, что все будет в порядке. Капуста с Зайцевым тоже сказали, чтобы я не переживал. Весь день, до вечера, заняться было нечем и я написал письмо Тамаре.
Не сразу получилось, несколько раз начинал. Потом мял бумагу и брал новый лист. Слов не находилось. Я бы исписал тетрадь полностью, если бы мои слова адресовались Валентине, я бы рассказал, как тоскую без нее, как часто думаю о ней, поделился бы всем, что пережил здесь. А этой девушке я не знаю, что писать.
У ног терлась кошка, мурлыкая, выпрашивая ласку. Поднял её на колени, погладил и как‑то сами появились слова: «Дорогая Тамара, спасибо тебе за письма, я их прочел и рад. Что у тебя такой мудрый и опытный командир. Ты его слушай, он действительно говорит правильные вещи. У меня все в порядке, даем концерты, часто бываем на фронте. К нам прибилась кошка, сначала мы думали. Что кот, назвали Пушком, но имя потом менять не стали. Так и осталось: кошка Пушок, правда комендант общежития зовет её Пушинкой. Она очень красивая, пушистая, и тебе бы понравилась. Я не знаю, какой будет жизнь после войны. Наверное – трудной, даже точно трудной, но обязательно счастливой. Ты главное доживи до Победы. Береги себя». И подписался «Николай Шестаков».
Суховато, но я не мог обещать ей того, чего не смогу дать. Тамара – девушка видная, сильная, но в душе очень нежная и чувствительная. Однако характер такой, что коня на скаку остановит. Девушка она инициативная, и если чего‑то хочет, то это у неё будет обязательно. Однако я понимал то, чего она сама, похоже, не понимала: в Тамариных письмах слишком много и слишком восторженно написано о командире. Похоже, девушка потихоньку влюбляется в него, сама того не замечая.
Как я отношусь к этому? Да никак. Ровно. Жизнь сама расставит все по своим местам. Но с каждым письмом эта девушка вызывала у меня все большее уважение и… жалость.
Я никогда не был мастером эпистолярного жанра, и письмо получилось простеньким. Ладно, что есть, то есть. Отнес письмо на почту.
Вернулся, сразу занялся воротничком. К пяти часам вечера был готов и, как это не странно, собран. Волнение, которое почувствовал в тот момент, когда Корзунов сообщил, что буду выступать перед Сталиным, и периодически возвращалось всю эту неделю, сейчас улетучилось. Напротив, мне было интересно своими глазами увидеть, насколько реальный Сталин отличается от того «кровавого образа вождя», который рисуют в будущем – все, кому не лень, и кто во что горазд.
В семнадцать за мной заехали, и через полчаса я был в Кунцево, на даче Сталина. Остановились на проходной, военные без знаков различия опросили выйти. Быстро и профессионально осмотрели кофр с аккордеоном, проверили гитару.
– Меня обыскивать не будете? – спросил их.
Пожилой человек окинул меня рентгеновским взглядом и хмыкнул:
– Я и так вижу, кто передо мной. Мальчик, ты идеальный кандидат на совершение покушения, при других условиях. У тебя внешность настолько располагающая, что будь ты шпионом, ты бы далеко пошел. Но – не в этой жизни, – и он махнул рукой, приглашая следовать за ним.
Я знал, кто это. Власик – практически, тень Сталина. Он умудрился отодвинуть даже Берию. Не просто начальник охраны вождя, но и мажордом, если так можно выразиться.
Инструктаж я все‑таки получил. Власик четко и подробно объяснил, как войти, где сесть, как вести себя за столом.
– За столом? – удивился я. – Я думал, что просто исполню песни и восвояси.
– Это на случай, если пригласят – бывает по всякому, – объяснил Власик.
Он провел меня через прихожую, направо – в большую комнату. Вдоль стен стулья, в центре – рояль.
– Располагайтесь, сейчас остальные подъедут, придется немного подождать, – и Власик вышел, оставив меня одного.
Я подошел к роялю, открыл крышку, пробежал пальцами по клавишам. Инструмент отличный, «Беккер». Незаметно начал наигрывать мелодию. Наверное, воспоминания о Валентине вернули меня в мое прошлое (мое настоящее прошлое, прошлое Ивана Соболева, не Коли Шестакова). Вспомнился последний день моей жизни там, наша дача, кусты смородины вдоль забора, яблоня. Валентина варит варенье, аромат стоит такой, что глотаю слюну. Кум с разговорами о политике – диванного уровня, естественно. Салат из помидор и огурцов, с растительным маслицем, вареная картошечка, сало. Валентина смеётся над анекдотом кума и собирает на стол. Обед. После которого мы пошли копать тот злосчастный погреб. Так стало тоскливо, что сердце завязалось в тугой узел. Стало трудно дышать, и я начал тихонько напевать:
– Позови меня тихо по имени, ключевой водой напои меня. Отзовется ли сердце безбрежное, несказанное, глупое, нежное. Снова сумерки всходят бессонные, снова застят мне стекла оконные. Там кивает сирень и смородина, позови меня тихая родина…
К роялю подошел Утесов, я даже не слышал, как он вошел. Просто встал рядом и, жестом попросил продолжать. Я кивнул.
– Позови меня на закате дня, позови меня, грусть‑печаль моя, позови меня… Знаю, сбудется наше свидание, затянулось с тобой расставание. Синий месяц за городом прячется, не тоскуется мне и не плачется. Колокольчик ли, дальнее эхо ли? Только мимо с тобой мы проехали. Напылили кругом, накопытили, даже толком дороги не видели, – допел я второй куплет, дальше проигрыш, и припев подхватил Леонид Осипович:
– Позови меня на закате дня, позови меня, грусть печаль моя, позови меня… Позови меня на закате дня, грусть печаль моя, грусть печаль моя, позови меня.
– Позови меня тихо по имени, ключевой водой напои меня. Знаю, сбудется наше свидание, я вернусь, я сдержу обещание, – закончил я песню и замер, подняв руки над клавиатурой.
– Браво! – он похлопал в ладоши. – Просто изумительно! Это что‑то новое? Впрочем, можешь не отвечать, я слышал, что ты сам пишешь песни.
Я чувствовал, что у меня начинают гореть уши.
– А что смущаешься? – Утесов хохотнул. – Вижу, не зря Ёська обивает пороги Союза композиторов и Союза писателей с твоими стихами и песнями. И ведь он дожмет их, либо туда, либо туда примут. Я, кстати, тоже походатайствую. Нельзя, чтобы такой талант на армейском пайке загибался. А Ёся – он мертвого из гроба поднимет, если что‑то вбил себе в голову. О тебе сейчас только глухой не слышал, в нашей среде, конечно, – он усмехнулся, но как‑то не весело. – Ты знаешь. Коля, артисты все страшно завистливы. Даже я. Но – я успешен, и постоянно борюсь с этим неприятным чувством. Но иногда царапает: ну почему не я такой самородок, а какой‑то мальчишка. У тебя, Коля, каждая песня – алмаз, но без огранки. Ладно, думаю, у нас будет время поговорить о песнях. Ты первый раз ведь на таком… – он сделал паузу, снова усмехнулся, – «концерте»?
– Да, и совершенно не представляю, чего ожидать и как себя вести, – ответил ему честно.
– А пойдем, поговорим, – и он прошел к стульям у стены.
Леонид Осипович сел, я взял стул, поставил на против, спинкой вперед и сел, лицом к нему. Руки положил на спинку стула, приготовившись слушать. Что принимать веру из того, что расскажет Утесов, а что нет, решу потом.
– Ага, не доверяешь? – хохотнул Утесов. – Ты мне сейчас напоминаешь школьного хулигана перед директором, ну да ладно. Петь будем по очереди, в очень неформальной обстановке. Фактически – просто застолье. Учти, Иосиф Виссарионович имеет привычку напоить присутствующих, – он развел руками в стороны, – до положения риз. И потом посмотреть, кто как себя поведет, а главное, кто что скажет. Отказаться, как ты сам понимаешь, военачальники не могут. Но к нам, артистам, отношение у Сталина немного другое. Предложить – предложит, но если ты сошлешься на обстоятельства – голос там сядет, например, или причины со здоровьем не позволяют, он настаивать не будет. Я обычно выпиваю стопочку‑две, не больше. Но у меня закалка, и печень каменная, керосин переварит, – он усмехнулся, видимо. Что‑то вспомнив. – У тебя со спиртным какие отношения?
– Конфликтные, – ответил я. – Меня когда в Керченском проливе недавно вот выловили, сунули стакан спирта для согрева. Так я сразу с ног и потом едва выжил. Не мое, однозначно.
– Вот так и скажи, что мол, полная непереносимость. И не принимай за чистую монету ничего, и никого не считай другом. Впрочем, сам увидишь, – Леонид Осипович закинул ногу на ногу, достал серебряный портсигар, открыл.
Я глянул – «Герцеговина Флор», то же, что курит Сталин. Утесов закурил, выпустил струю дыма и продолжил:
– За языком следи. Товарищ Сталин очень непредсказуемый человек. Один всю правду выложит, еще и с критикой на руководство страны – и ничего. А другого за невинное замечание может отправить туда… – тут он снова затянулся, – откуда не возвращаются. Вот, к примеру, взять Михаила Кольцова. На моих глазах все произошло, на приеме, в тридцать восьмом году. Михаил Кольцов – знаменитый журналист. Он, по сути, создал новый «Огонек». Потом был корреспондентом газеты «Правда» в Испании, но фактически являлся негласным представителем советского руководства в стране. Так вот, что случилось на том приеме? По возвращению из Испании, Кольцов был приглашен на празднование седьмого ноября, если я не ошибаюсь. Все уже изрядно выпили, я рядом с Кольцовым стоял, еще люди рядом были. Кольцов, как всегда, рассказывал байки. Он вообще рассказчик был необыкновенный. Тут товарищ Сталин подходит к нам и спрашивает: «А скажите, Михаил, как вас в Испании называли? Мигуэль?» Кольцов отвечает: «Михаэль, товарищ Сталин». Сталин с нажимом на «Г», говорит: «Так вот, товарищ МиГуэль, если вы попытаетесь нам изменить, мы все тут благородные гишпанцы. – и он так медленно обвел нашу компанию тяжелым взглядом, – сделаем так, чтобы ваше имя никогда не забыли».
– А Кольцов что?
– А что Кольцов? Он ничего не понял, стоит, улыбается. Иосиф Виссарионович публично обнял его, похлопал по спине и отошел. Вроде бы ничего такого и не было сказано, но этот прием оказался последним, на котором видели Кольцова. Через месяц он был арестован. Одни говорят, что его расстреляли, другие – что он в какой‑то из тюрем, третьи болтают, что он снова на задание. Но выводы сделали все. Так что любой разговор с товарищем Сталиным – это рулетка, – он еще раз затянулся, глубоко, долго, выдохнул дым и добавил:
– Русская рулетка.
Открылась дверь и Власик пригласил нас следовать за ним.
Застолье уже было в разгаре. В столовой, за большим столом, который был накрыт достаточно просто, но с большим количеством разномастных бутылок, сидели главные люди Советского Союза: сам Сталин, рядом с ним поблескивал пенсне Лаврентий Павлович Берия; по левую руку от вождя расположился Молотов; следом пухлый и потный Маленков, одетый во френч военного образца; седой, с козлиной бородкой, Калинин был тут же и уже изрядно пьяный.
Напротив Сталина, с другого торца стола сидел Жуков. Сразу на ним, напротив государственных деятелей, расположились военные. Генерал Конев сидел по левую руку от Жукова. Они о чем‑то горячо спорили. Слышал, что эти двое терпеть друг друга не могут, однако на время войны все их противоречия отошли на второй план. После Конева человек в летной форме – Голованов, командующий авиации дальнего действия. Рядом с ним очень пожилой военный – Штименко, пышноусый и улыбчивый. Еще я узнал Шапошникова – начальника Генштаба. Он мне напомнил кукольного конферансье в бессмертном «необыкновенном концерте». Настолько был похож, что я живо представил. Как он говорит: «Шахерезада Ивановна»…
– Товарищ Жюков, – Сталин произнес это тихо, но услышали все и разговоры моментально смолкли, – а где у нас товарищ Буденный? Почему его нет за нашим столом?
Глава 15
– Немножко не доехал, – ответил Сталину Берия. – Скоро будет.
Сталин кивнул ему, потом показал рукой на свободные стулья и пригласил нас с Утесовым:
– Садитесь, товарищи артисты.
Мы сели. Я поставил гитару рядом, прислонив её к спинке стула.
На столе все было очень по‑простому, никаких изысков: мясная нарезка, квашеная капуста в глубоких мисках, хлеб, нарезанный толстыми ломтями и курица – одна, на всю честную компанию. По сравнению с новогодним столом в театре сегодня было очень скромно.
Сталин, как добрый хозяин, угощал:
– Ви кушайте, кушайте, проголодались наверное?
– Курочка хороша, но маленькая, – хохотнул Утесов.
– Пододвиньте курицу Леониду Осиповичу, – Сталин махнул трубкой подавальщице. – Пусть кюшает.
Утесов оторвал от тушки ножку, вторую рванул и подал мне. Я кивком поблагодарил его и положил на тарелку, рядом в соленым огурцом и помидоркой. Есть не хотелось совсем. Взял в руки гитару, начал перебирать струны.
Собирался спеть сегодня другие песни, но, глядя на Иосифа Виссарионовича, почему‑то в голове звучала совсем иная мелодия. Запел, и разговор за столом смолк.
– Я «Як» – истребитель, мотор мой звенит, небо – моя обитель, но тот, который во мне сидит, считает, что он – истребитель. В этом бою мною «Юнкерс» сбит, я сделал с ним что хотел, а тот, который во мне сидит изрядно мне надоел, – я пел и сожалел, что нет в голосе той хрипотцы Высоцкого, которая придает песне силу.
Утесов забыл про курицу и слушал песню. Глаза его горели, и я понимал, что эта песня в его исполнении зазвучит совсем по другому – более органично, что ли?
– Я в прошлом бою навылет прошит, механик меня заштопал, а тот, который во мне сидит, опять заставляет в штопор…
Вроде бы пел для всех, но сам я знал, что пою только для Сталина. Он, скорее всего, тоже это понял. Иосиф Виссарионович смотрел на меня так серьезно, с таким пониманием, что брала оторопь.
– Хорошая песня, – сказал Сталин, когда я спел последнюю строчку. – Правильная песня. Слова правильные: «Мир вашему дому». Если воевать, умирать надо с такими словами. Но не ваша песня, – и он прищурился.
– Вы правы, товарищ Сталин, не моя, – согласился с ним. – Я слишком молодой для этой песни. И голос другой должен быть.
– У меня и голос подходящий, и внешность, – вроде бы в шутку, произнес Утесов.
– Если Николай не против, то да – и голос будет правильный, и внешность, – поддержал его Сталин.
Буденный вошел в обеденный зал, когда я уже заканчивал песню.
– Добрая песня. Но ведомого жалко, – сказал Семен Михайлович, разглаживая усы.
– Всех жалко. Керченский полуостров как будем сейчас жалеть? – Сталин обвел присутствующих тяжелым взглядом. – Вместе жалеть или по очереди? Какую сначала? Сорок седьмую жалеть будем? – трубка развернулась в сторону Жукова. – Или сначала пятьдесят первую пожалеем?
– Тогда уж сорок четвертую, – заметил Буденный. – Оставлять надо Керчь, не удержим мы Крым. И я согласен с товарищем Жуковым полностью.
– Я то же самое предложил Мехлису, а он что сделал? Единственного грамотного и волевого командующего снимать собрался. Толбухин справится с командованием. А снимать надо Козлова. Слабоват для командующего фронта, – Жуков смотрел на Сталина в упор.
Я знал, что в той, моей жизни случится в Крыму и язык у меня буквально чесался, рассказать прямо сейчас, что произойдет.
Но – а произойдет ли?..
Уже заметил некоторые расхождения с той историей, которую я помнил, и сейчас мне «повезло» оказаться за одним столом с людьми, которые принимают решения.
Трубка Сталина завершила круговое движение, показав на меня.
– Ви вернулись с Крыма, товарищь Щестаков, – Иосиф Виссарионович смотрел на меня. – Как ви оцениваете обстановку?
– Если наши войска оставят Крым, то удастся сохранить не только людей, технику, но и не допустить врага к Майкопу. И вообще на Северный Кавказ. Это стратегическое отступление. В том, чтобы дать размазать три армии, ума много не надо. А Козлов не удержит фронт, – сказал я прежде, чем сообразил прикусить язык.
Я замолчал в тот самый момент, когда Леонид Осипович незаметно для остальных, под столом, наступил мне на ногу.
– Стратегов у нас много, – Иосиф Виссарионович раздул ноздри и сжал трубку так, что костяшки пальцев побелели.
– А давайте я спою? – предложил Утесов, все еще поглядывая в мою сторону. – Николай, подыграй мне?
Я передал ему гитару, отодвинул стул и прошел за аккордеоном. Когда повернулся к столу, увидел, что Берия смотрит на меня. Взгляд его был холодным и изучающим.
Потом он повернулся к Сталину и кивнул. Эти двое без слов понимали друг друга. Кажется, я допрыгался. Эх, язык мой – враг мой…
– Долго я бродил среди скал, я могилу милой искал, – запел Утесов. – Но найти её нелегко. Где же ты, моя Сулико?
– Сердцу без любви нелегко. Где ты? Отзовись, Сулико! – припев подхватили все, и хор получился слаженный, спевшийся.
Я тоже пел, но Берия отвлекал. Он продолжал изучать меня, и мне это очень не нравилось. Признаю, сделал глупость, но если эта «глупость» поможет сохранить жизни людям, то я готов за неё ответить. Что стоит одна моя жизнь рядом с тысячами смертей, причем совершенно бесполезных – как на Керченском перешейке, так и в катакомбах Аджимушкая? Я мысленно молился, чтобы Жукову и Буденному удалось убедить Сталина отвести войска на Таманский полуостров.
Когда Утесов закончил песню, Сталин обратился ко мне:
– Спойте что‑нибудь такое, что вам больше нравится, – и он, хитро улыбнувшись в усы, – добавил:
– Не то, что приготовили дома.
Он посмотрел на Утесова.
– Давайте, Леонид Осипович, ви как старший начните.
Утесов взял гитару в руки и пальцы забегали по струнам. «Мурка» – эту песню не знает разве что глухой. Хотя, наш Вова её точно знает. Сам слышал, как он отстукивает её на барабанах. Но песня меня удивила – этот вариант «Мурки» я слышал впервые. Как я вообще мог упустить? Это после ресторана девяностых? Так вот неожиданно восполнил пробел.
– Раз пошли на дело, я и Рабинович, Рабинович выпить захотел. А как же тут не випить, – с одесским выговором пел Утесов, – бедному еврею, если у него завелся медный грош?
После мурки я наиграл «Одессита Мишку». Мы уже пели её на концерте и именно эту песню «выпросил» у меня Леонид Осипович. Утесов, узнав мелодию, бросил на меня о‑очень многозначительный взгляд и снова наступил мне на ногу под столом. Но я продолжал играть.
– Широкие лиманы, зеленые каштаны, – запел Утесов, – качается шаланда на рейде голубом… В красавице Одессе мальчишка голоштанный с ребячьих лет считался заправским моряком.
Хрипловатый голос Утесова как нельзя лучше подходил для этих строчек. Слушали молча, уверен, что некоторые из присутствующих впервые слышали эту песню. Когда Леонид Осипович допел до строчек: «Широкие лиманы, сгоревшие каштаны, и тихий скорбный шепот приспущенных знамен… В глубокой тишине, без труб, без барабанов, Одессу покидает последний батальон», – Берия после этих слов снова посмотрел на меня.
Когда песня закончилась, Иосиф Виссарионович посмотрел на меня и медленно, задумчиво произнес:
– Глюпый… но смелый. Это хорошо. И что ви, молодой человек сами любите петь?
Я опустил взгляд, делая вид, что нуждаюсь в этом при игре и, когда закончил вступление, запел:
– С чего начинается Родина? С картинки в твоем букваре. С хороших и верных товарищей, живущих в соседнем дворе. А может она начинается с той песни, что пела нам мать? И то, что в любых испытаниях у нас никогда не отнять, – поднял голову, обвел присутствующих взглядом и улыбнулся, в который раз порадовался, что у меня такая детская внешность, хотя ни Сталина, ни Берию она, похоже, не обманывает.
Уверен, уже сегодня Берия потребует мое досье, а оно есть – уж после визита в НКВД обязательно.
– С чего начинается Родина? С заветной скамьи у ворот. С той самой березки, что во поле под ветром, склоняясь, растет. А может она начинается с весенней запевки скворца? И этой дороги проселочной, которой не видно конца? С чего начинается Родина? С окошек, горящих в дали. Со старой отцовской буденовки, что где‑то в шкафу мы нашли, – тут Буденный подкрутил ус и улыбнулся, видимо, вспомнив своих детей.
– А, может, она начинается со стука вагонных колес и с клятвы, которую в юности ты ей в своем сердце принес, – закончил я песню в полной тишине.
Сталин поднял руки и несколько раз похлопал в ладоши. К нему тут же присоединились остальные.
– Почему ми не слющаем такие хорощие песни по радио? – задал вопрос Иосиф Виссарионович, ни к кому конкретно не обращаясь. – Николай Петрович, ви мне про Надежду спойте, пожалуйста.
Он произнес слово «Надежда» с такой интонацией, что всем было понятно, о ком он думает.
Я удивился, что снова по имени‑отчеству называют. И кто? Сам Сталин. Не могу точно сказать, что я чувствовал в тот момент, но пел так, будто пою последний раз в жизни.
– Ну ты молодец! – тихо, чтобы слышал только я, сказал Утесов. – Такого чуда я еще не слышал.
А я вспомнил Анну Герман и её исполнение, куда мне до неё! Голос, конечно, красивый, но слабенький беру всего две октавы.
После песни Леонид Осипович аккуратно начал меня теснить к буфету.
– Давай, давай, Коля, сматывайся потихоньку, – он подхватил гитару.
За столом беседовали, кто с кем, только Берия сверкнув под светом люстры своим пенсне, бросил быстрый взгляд и будто потерял интерес.
– Ну ты, пацан, фартовый, – выдохнул Утесов, сразу же, как мы вышли к машине. – Но смотри, пуля один раз мимо летит, второго такого шанса не будет. Язык прикусывай, вьюноша – голова, чтобы ей стать умненькой, целее будет! – он говорил это все с тем же одесским акцентом, с которым разговаривал Иосиф Самуилович.
Вспомнив нашего настройщика, я рассмеялся – не специально, и мне было не смешно – все‑таки, наверное, смех нервный.
– Ты посмотри на этого юного вундеркинда! – воскликнул Утесов, всплеснув руками, и тоже рассмеялся.
– Я едва «Тум балалайку» не спел, – сквозь смех, едва выговорил я. – Могу на русском, могу на идиш – как пожелаете.
– Спел бы – порадовал бы меня, старика, – Леонид Осипович хлопнул меня по плечу. – Но остальные бы точно тебя не поняли, и уж точно не оценили бы.
Он уселся рядом с водителем, потом повернулся ко мне в полоборота и тихо произнес:
– Садись, давай, в машину, рязанский русский парень. Пора домой! Как ты смотришь на то, чтобы заглянуть ко мне в гости? Там Ёся, старый ловелас, уже замучил мою дочку рассказами о нашей бурной одесской молодости. А молодость у нас такая была, чтоб её уши, пусть будут здоровенькими, никогда об этом не слышали! Таки старый проказник неисправим. Но вряд ли будет при её муже переходить границы нравственности. Он так волновался за твою поездку, что я предложил ему подождать у меня. А балалайку ты правильно не стал петь, не любят нас, евреев. И где наша Земля Обетованная?..
– На самом деле нет никакой Земли Обетованной, – уже серьезно ответил ему.
– Знаю. Потому и слушал твою песню про Родину со слезами на глазах, и вспоминал Одессу, – вздохнул Утесов.
Я смотрел на него и тоже пытался вспомнить: когда в Советском Союзе начались гонения на евреев? В сорок шестом году? Или в сорок девятом? Как‑то раньше я никогда не задумывался над этим, но точно знаю, что после приезда в СССР Голды Меир.
Жил Леонид Осипович неподалеку от нашего общежития, на Красносельской улице. Квартира у него была на «еврейском» третьем этаже. Большая, пять комнат, одна комната для домработницы. Сама домработница, не смотря на поздний час, не спала. Она хлопотала возле плиты на большой кухне – десять квадратных метров и то и дело подавала в окошко тарелки с разносолами. Утесов не жил бедно, и стол у него был накрыт куда щедрее, чем у товарища Сталина.
– Ой, сердце мое изболелось, пока я придумывал что с тобой, Коля, могло случиться таки благодаря твоему юному возрасту, чтобы тебе дожить до старости! – встретил меня причитаниями Иосиф Самуилович.
– Ёся, не бойся, во‑первых имею тебе сказать, что мальчик был под моим чутким руководством, а во вторых, товарищ Сталин спросил, почему твой мальчик не поет по радио. И я что имею тебе сказать? Не надо ему петь на радио. Лишняя популярность в таком юном возрасте еще никому не принесла счастья, – Утесов прошел к буфету, достал графинчик и налил в рюмки коричневую, тягучую жидкость.
Я отказался, прекрасно помня, что со мной было, когда меня выловили на сейнер.
– Полноте, это настойка, наша Шурочка её из своих довоенных запасов выделяет по большим праздникам, – усмехнулся Утесов.
Я молча покачал головой, отказываясь. Но есть захотелось. Смотрел на копченую колбасу так, как будто не ел три дня. Даже показалось, что во рту появился привкус колбасного изделия. – Присаживайся, чувствуй себя как дома, – Леонид Осипович отодвинул стул, приглашая меня.
– Таки только забывать, что ты в гостях не рекомендуется, – тут же вставил дядя Ёся.
Я едва не поперхнулся слюной от неожиданности.
– Одесский юмор? – спросил его, хмурясь.
– Не обращайте внимания, вьюноша, – рассмеялся Леонид Осипович. – Мы всегда так шутим с Ёсей. И это еще анекдоты одесские не начали рассказывать!
А давайте я вам расскажу? – предложил им и сразу начал:
– Утро, Одесса. На балконе тетя Рая. Выглядывает из другого окна напротив тетя Софа и кричит через улицу: «Раечка, ты заболела? Я видела, как ночью от тебя уходил доктор!». «Софа, отвечает тетя Рая, – от тебя каждую ночь то летчик уходит, то танкист, то моряк. Я же не кричу на всю улицу, что началась война?»…
– Не слышал! – воскликнул Утесов и захохотал. – Браво, юноша!
У меня заурчало в животе.
– Ой‑вэй! – воскликнул дядя Ёся. – Под его чутким руководством, где уж там? А ребенка покормить не додумался?
– Я ему курицу предлагал, – ответил другу Леонид Осипович.
– Ты, Лазарь, хотя бы дома не будь евреем, – проворчал дядя Ёся, – угощайся, Коля! Не обращай внимание на этого очень сухого человека!
Утесов рассмеялся, пододвинул ко мне тарелку, полную борща.
– Ешь, Коля, ешь, Шурочка всегда ждет меня после концерта с накрытым столом.
– Я еще второе приготовила, – домработница высунула в окошко между кухней и столовой румяную физиономию и улыбнулась, обнажив щербинку между передних зубов. – А что я по деревенски мыслю, Леонид Осипович? Когда вас угощают на приемах, вы всегда думаете: «Ем я для себя или для того, чтобы изобразить уважение?». Вот и приходите потом голодным, как собака!
