Текст книги "Оранжевое лето"

Автор книги: Яник Городецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

– А лилии она любит?

– А вы мне их покажите, – попросил парень. – Думаете, я знаю, что это такое?

Девушка махнула рукой на два букета прямо перед Аароном. Это были большие белые цветы с изогнутыми лепестками.

"Лилии и Лин. Похоже", – рассудил Аарон. Букеты ему понравились, но их было два.

– А какой из них? – тупо спросил он. Продавщица подавила улыбку.

– А вам какой больше нравится?

– А какой дороже? – спросил парень.

– Тот, что справа, – сказала девушка, уверенная, что Аарон теперь купит тот, что слева. Но он и взял тот, что дороже и окончательно сбил ее с толку.

Он вышел из магазина и собрался повернуть домой, но вдруг почувствовал, что будет неплохо и продолжить.

"Если у этого получилось… То почему у меня нет?", – подумал парень и направился в противоположную сторону.

В супермаркете неподалеку он купил коробку красивых конфет и ждал, пока кассирша пробьет ему чек, когда из соседней очереди его окликнул знакомый голос. Аарон поднял голову и увидел Моргана. Он стоял в самом конце с красной корзинкой. Его очередь продвигалась довольно медленно, но Аарон остался подождать.

– Ну, здравствуй, – Морган протянул ему руку, расплатившись и подхватив корзинку. – Ты ведь уезжал, верно?

– Привет. Да, я дома был. Мама заболела…

– А сейчас?

– Сейчас все отлично… Вообще все отлично… Почти. Я работу хорошую нашел.

– Да? Слушай, сколько я тебя не видел уже? Три месяца или четыре?

– Вообще-то два.

– Срок, – уважительно кивнул Морган. – Айда по банке выпьем? А то ведь сейчас разбежимся и еще два месяца не увидимся. Какой у тебя букет… Дай угадаю, кому… Это очень сложно, очень… – Морган усмехнулся. – Наверное, это для Лин.

– Точно. Погоди, но тогда надо пиво взять. Я схожу, куплю?

– Да не дергайся ты, у моего дома пивная открылась. Радости не было предела…

– Я думал, ты не любишь пиво.

– Я ведь шучу. Не люблю, но с тобой можно и выпить… Спешишь?

– Да нет, пойдем. Я обещал к трем прийти.

– Успеешь. Так что за работа?

– Я программист.

– Так ты и был программистом.

– Да, но Гальер и Альтер – разные города. И зарплата разная.

– Серьезно? Ты теперь там работаешь?

– Наверное. Вся сложность в том, чтобы уговорить Лин поехать со мной.

– А чего уговаривать? – Морган сгрузил продукты в пакет и вышел из магазина. Аарон с букетом и коробкой конфет вышел за ним. – За таким видным парнем, как ты, любая барышня побежит. Я прав?

– Увы, нет. Любая другая, может, и побежит.

– А что? Не соглашается?

– Да у нее опять… новая головная боль, – Аарон устало покачал головой. – Это невероятно. Мне стоило уехать на какой-то месяц, да? И вот уже очередной хмырь. Морган, ты б видел его. Маленький, как школьник. Едва до ее роста дотягивает. Может, еще и ниже. Да оно и ладно, но там посмотреть не на что. Ты просто не представляешь, потому что ты его не видел. Тощий, – Аарон выразительно нахмурил брови. – Страшно смотреть, какой тощий. Дистрофик. А, анекдот есть, кстати, про дистрофиков. Слышал, может. Короче, дистрофик слушает радио. Прогноз погоды… Там говорят: на улице снег, град, ветер северный, порывистый, двенадцать метров в секунду. Дистрофик в слезы: опять, говорит, в институт не попаду.

Аарон рассказал анекдот и усмехнулся.

– Ну, вот, – он вернулся к разговору. – Кристиан его зовут. Не помню фамилию… А на лице шрам. Я его увидел и испугался даже сначала. Длинный такой, на всю щеку… Скажи, Морган, может, я не понимаю чего-то в жизни? Я что-то не так делаю? Почему очередной парень хуже предыдущего, когда под носом – я. Я ведь нормальный… Ты чего встал, двигайся давай. Мы идем в эту твою пивную или нет?

Морган встал посреди дороги и напряженно взглянул на Аарона. Тот вопросительно кивнул.

– Ну, что? Забыл что-то купить? Давай вернемся, только быстро.

Морган не ответил. Он продолжал неотрывно смотреть на друга.

– Как, ты сказал, его зовут? – медленно спросил он.

– А картины продаются? – спросила Лин, когда мы брели из магазина по узкой улочке. – Он их один рисует?

– Нет, не один. Это картины разных художников. Он любит делать рамы, сам он вообще-то и не рисует почти. Знаешь, я и сам толком не знаю, продает он их или нет. В принципе, да. Но я не припомню, чтобы у него кто-нибудь хоть что-то купил. Все они стоят уже несколько лет, он только протирает их и добавляет новые. Мне кажется, он сам не хотел бы, чтобы они исчезли, поэтому отговаривает всех их покупать, – серьезно сказал я.

– Сказочник – это ты, – сказала девушка. – Сказочник и волшебник. Здорово, что ты мне показал это место. И жалко, что я не умею рисовать.

– Все умеют рисовать, – не согласился я. – Хочешь, я тебе докажу.

– Не получится.

– Получится. Пошли! – я кивнул в сторону берега. Там, в сторожке, у меня лежал альбом и несколько карандашей. Я отпер дверь и стал смешливо-галантным: я резко выпрямился у открытой двери и пригласил Лин войти первой, потом зашел сам и стал искать в столе карандаши. Среди нескольких десятков крошечных предметов это оказалось непростой задачей: в маленький шкаф поместились несколько свечей и подсвечник, жестянка из-под леденцов, связка каких-то странных ключей, пустая пачка из-под моих дешевых сигарет, дюжина стертых донельзя ластиков, ножницы, тонкая брошюра о правилах дорожного движения и еще куча интересных мелочей, о которых я никогда не вспоминал. И вообще они почти все принадлежали Шону.

Карандаши я все-таки нашел, большой и маленький. Неудобный маленький я оставил себе, а длинный отдал Лин вместе с альбомом, только вырвал себе листок.

– Ну, сейчас я тебя нарисую. Заодно ты убедишься, что рисовать я все-таки не умею, – сказала девушка, собираясь взять из шеренги стул и сесть за стол.

– Э нет, – остановил ее я. – Это примитивно. Я больше люблю иначе.

Я нашел в тумбочке старое драное покрывало и бросил его на траву.

– Садись, – сказал я.

Мы сидели на этой тонкой тряпке спина к спине, подтянув колени и положив на них белые листы. Сквозь прорехи приятно кололась трава, волны тихо выкатывались на берег и шумели, а далеко отсюда чуть слышно шумел быстроходный катер. Я закрывал глаза и слушал, потом открывал и смотрел, наслаждаясь каждой минутой и почти не вспоминая о том, что их у меня остается все меньше. Рука скользила по гладкому листу. Он сгибался и мялся у меня на коленях, но линии все равно оставались такими толстыми и тонкими, как того хотел я. Иногда я пытался заглянуть через плечо и посмотреть, что рисует девушка, но она толкала меня локтем и говорила, чтобы я не подглядывал, а я нарочно смешил ее и старался подглядеть.

– Я хочу сделать змея, – сказал я, вспомнив оранжевый конверт.

– Снова?

– Да. Только побольше.

– Мы сделали один раз такого змея… полтора метра в крыльях. Он был похож на огромную птицу, – вспомнила Лин. – Очень долго сидели, так старались, а он оказался тяжелым и не взлетел. Потом дождь пошел такой сильный, просто ливень… а мы сидели под ним и смеялись. Вода ручьями льется, молнии бьют, а мы сидим в кустах под змеем… и довольны. Аарон, я и Хэл. Потом мы все вместе заболели, – Лин улыбнулась. – А зачем тебе змей?

– Хочу Дэмиэну подарить.

– Так давай сделаем. Итан… Ты такую классную сказку придумал, с этой Африкой… Эван мне тогда всю ночь рассказывал, как змей над ней летал и всех пугал. Такого насочинял, я думала он не заснет от волнения. Потом захожу к нему, а он лежит с конвертом в обнимку. Не отдал… Я забрала его, только когда он заснул. Ты столько сделал для него, – сказала девушка. – А я все время в больнице, и мне даже некогда поиграть с ним. Я передала ему твое пожелание. И про секрет рассказала.

– Да? А он что?

– Ничего. Вроде, повеселел.

– Ну и хорошо, – кивнул я.

Тяжелых шагов не услышали ни я, ни Лин. Я втянулся и перестал вообще что-либо замечать, только слушал, как шуршит над бумагой карандаш Лин и мой собственный, маленький и сточенный, как в стихотворении Дэма. Я поднял голову, только когда увидел перед собой два кроссовка, а выше – широкие голубые джинсы. В это же мгновение мне под ноги упал букет белых лилий. Все дальнейшее произошло так стремительно, будто снятую пленку ускорили в несколько раз. Я напрягся.

– Сам встанешь или помочь, сучонок? – поинтересовался Аарон, угрожающе наклонив голову. Лин резко отложила рисунок и оглянулась. Я не успел ответить – парень резко нагнулся, схватил меня за воротник рубашки и дернул вверх, одной левой. Верхняя пуговица оторвалась и упала в траву.

– Только спокойно, – пробормотал я, опешив. Лин вскочила и посмотрела на парня широко распахнутыми глазами.

– Ты обалдел? Отпусти его, Аарон!

Он и отпустил меня. Головой о камень. Я дотронулся до ушибленного затылка и застонал. Лин бросилась ко мне, но Аарон схватил ее за руку выше локтя.

– Стой на месте, не трогай этого выродка! Это же не человек, это грязь. Да, Итан?

Я все понял, и мне сразу расхотелось вставать с земли и спорить с Аароном. Он узнал все первым, и в момент рухнула красивая оранжевая сказка.

– Ты что говоришь? Ты опять, да? Отпусти меня! – крикнула девушка, но Аарон вцепился в нее крепче.

– Я сказал, стой! А ты, падаль, расскажи все сам, сейчас расскажи, кто ты есть, – он хмыкнул. Я отвел глаза и стер кровь с шеи. Аарон скривился и ухватил Лин еще крепче.

– Ты спятил! Я сказала, отпусти! Ты вообще мог его убить!

– Только тронь его! – крикнул Аарон. Я безучастно смотрел на него. – А ты не молчи. Говори! Говори сейчас, говори громко, чтобы я слышал. Чтобы Лин слышала! Пусть она наконец узнает, кто ты. Ей будет интересно… Да говори же, ублюдок! – парень хотел дать мне хорошего пинка, и я уже сжался и закрылся руками, но Лин сильно оттолкнула его. Он едва удержался на ногах, но не отпустил девушку.

– Отпусти, Аарон! Ты точно рехнулся! Больно же!

– Больно? – он удивился. – Больно тебе будет сейчас. Да не молчи ты, урод! – он повернулся ко мне. Никогда не видел, чтобы в человеческом лице было столько ненависти. Лин посмотрела на меня, болезненно прищурившись. Этого я уже не мог вынести.

– Прости, Лин, – прошептал я. – Прости меня, прости…

– Что ты? – ей стало страшно. Я больше ничего не мог сказать, только повторял, как заведенный. Аарон посмотрел под ноги, на два рисунка. Мы нарисовали почти одно и то же. Я нарисовал Лин, сидящую с листом бумаги за моей спиной, а она точно так же – меня.

– Твой чертов Итан – спидоносец, – прохрипел Аарон. – Вот теперь я тебя отпускаю. Теперь даже у тебя хватит ума не натворить глупостей.

Он разжал пальцы, и на руке у Лин осталось несколько красных полос. Она побледнела. Я поспешно опустил голову, потому что смотреть на нее не мог.

– Это неправда? – тихо спросила девушка. Я долго сидел неподвижно, чувствуя на себе два обжигающих взгляда, а потом заставил себя поднять глаза.

– Это правда, – сказал я. – Я хотел рассказать тебе сегодня.

Аарон покачал головой и взял Лин за руку, на этот раз спокойно и бережно. Она посмотрела на него отрешенно.

– Пойдем домой, Лин, – попросил парень. Она ничего не ответила, а я поджал колени, опустил на них голову и обхватил ее руками. На черной рубашке сзади осталось бурое пятно моей грязной крови. А мне больше всего на свете захотелось сейчас, чтобы Аарон убил меня. Тогда не нужно было бы сидеть и понимать, что все получилось так плохо, насколько это было возможно.

– Прости, – сказал я в сотый раз, нисколько не рассчитывая на прощение.

– Ты редкостная гниль, Итан, – сказал Аарон. – Даже признаться не хватило храбрости. Тебе было бы стыдно, если бы ты любил Лин по-настоящему. Я все поставил на места, правильно? Я предупреждал – если не хочешь легко, будет трудно и больно. Ты сам выбрал.

Каждый выбирает для себя…

Фотокарточка с портретом веселого подростка встала перед глазами. Я не отдал ее Шону вместе со шкафом, а приклеил жвачкой к стене вместе с остальными. Я тяжело встал на ноги. Голова и особенно шея нещадно болели от удара. Похоже, любимый камень меня и прикончил. Лин посмотрела на меня точно так же, как только что на Аарона – без всяких чувств, как будто я был неодушевленным предметом. Мне стало безумно жаль ее. Не знаю, что чувствовал бы я сам, если бы услышал такое о ней.

– Только ради Бога, не подходи, – предостерег Аарон, увидев, что я собираюсь сделать шаг. Я остановился и покачнулся.

– Я тут останусь. Лин… Ты не думай. Мне правда очень жаль. Я знаю, ты не захочешь слушать сейчас мои оправдания, я и не буду оправдываться. Сам понимаю, какое я дерьмо. Ты сейчас уйдешь с Аароном, и я сейчас тоже уйду и больше никогда к тебе не подойду, честно. Ты только попытайся меня простить. Так будет лучше. Легче, что ли… Я никогда не желал тебе ничего плохого, я просто… просто я без тебя не мог. Вот… Прости меня, – выдохнул я и, постояв еще немного на месте, пошел прочь с берега. Мне было все равно, куда идти, и я повернул к дому, спотыкаясь и еле волоча ноги. Мне еще предстояло объяснить все Дэмиэну. Это было едва ли не хуже.

– Пойдем, – повторил Аарон. – Лин, послушай. Не убивайся так, прошу тебя. Он этого даже не стоит. Он тебя обманул. Все время он тебя обманывал.

– Он просто запутался, – прошептала девушка.

– Он подлец, Лин. Если бы я не узнал это сегодня, если бы не раскрылась эта правда… что бы он сделал с тобой, подумай?

– Ничего бы он со мной не сделал, – нерешительно сказала Лин.

– Можешь поручиться? – Аарон усмехнулся. – Я не могу. Пойдем.

Он мягко подтолкнул ее вперед. Лин посмотрела на рисунки на траве, на букет и на меня. Я старался идти быстро, но мне было тяжело. Чертова голова стала просто свинцовой. Девушка смотрела на меня не отрываясь, пока я не оглянулся. Тогда она отвернулась, но потом крикнула:

– Итан! Стой!

Аарон машинально задержал ее. Она нервно обернулась.

– Послушай. Ему сейчас хуже, чем тебе и мне, вместе взятым. Извини, – сказала Лин и вырвалась из его ослабших рук. Аарон тяжело задышал. Он поднял два рисунка и разорвал на клочки, шипя и ненавидя меня всего без остатка. Потом он с грустью взглянул на белый букет, бережно поднял его и быстро пошел вверх по склону.

– Голова кружится? – спросила Лин, подбежав ко мне. Я был бледен, как смерть. Голова у меня не просто кружилась, а ходила ходуном, но соображать я все-таки мог.

– Лин, отойди. Правда, отойди. Не трогай меня. Вот, – я показал ей ладонь в крови. – Видишь… Мне правда стыдно, очень стыдно, но я не хочу, чтобы ты жалела меня. Уйди, пожалуйста.

– Если я уйду, ты рухнешь через два метра и больше не встанешь. Просто молчи, хорошо? – Лин помогла мне дойти до сторожки и усадила на стул. – Сильно болит голова? Я сейчас позвоню в "скорую", они приедут. Они быстро приедут, дотерпишь?

– Не надо "скорую". Я не сильно ударился, и голова у меня не болит, а просто кружится, – сказал я, чтобы не создавать проблем, представив на мгновение, как вокруг меня будут суетиться люди в белых халатах. Незачем это вовсе – ни мне, ни им.

– У тебя может быть сотрясение. Я звоню.

– Нет, у меня никак не может быть сотрясения, – пошутил я, откинувшись на спинку стула и закрыв на секунду глаза. – Только не у меня.

– Ты шутишь, значит, тебе не очень плохо, – заметила девушка. – Ладно. У тебя есть тут нашатырь?

– Только не нашатырь, – взмолился я. – Там, в нижнем ящике…

Лин вылила нашатырный спирт из флакончика на вату и сунула мне под нос. Я скривился и почти окончательно пришел в себя – в глазах больше не двоилось, и пол под ногами стал будто тверже и надежнее. Удивительным было то, что мы вели себя так, словно ничего не случилось несколько минут назад, и ни слова не говорили обо мне. Лин выбросила вату в корзину у стола. Я вышел к реке и ополоснул руку, а заодно и шею. Перед этим я снял грязную рубашку и кинул на траву. Скрывать мне уже было нечего, а особенно шрамы. Теперь я даже хотел, чтобы Лин увидела меня таким, какой я есть на самом деле – это было все-таки легче, чем недоговорить что-нибудь. Довольно я издевался над Лин…

– А спирт у вас есть в сторожке? – крикнула она.

– Не знаю. Шон этим не увлекается, а я пить вообще не могу.

– Медицинский! В лекарственных целях, – объяснила девушка и стала искать бутылку.

– Зачем он тебе?

– Он тебе, а не мне. Подойди к зеркалу и посмотри на свою шею.

Я зашел в сторожку и сделал так, как сказала Лин. Зеркало на стене было маленькое и старое, без всякой рамы. У правого плеча кожа у меня была сильно содрана. Лин достала маленькую бутылку из шкафа.

– Нашла! Твой друг очень практичный.

– Не трогай, – попросил я. – Ничего страшного, просто царапина.

– Молчи, – снова попросила девушка. – Будешь делать так, как я скажу. Повернись спиной.

– Да не буду я! Чего ты хочешь сейчас? Я сам могу, не трогай меня!

– Так, слушай. Кто из нас врач – ты или я? Успокойся, я не буду тебя трогать.

Она вылила спирт на аккуратно сложенный бинт. Мокрая марля сильно обжигала мне шею, и я закусил губу, чтобы не было так больно. Я понимал, что нужно что-нибудь сказать, но мне не хотелось больше говорить, и мы молчали. Лин перевязала мне шею, хотя я слабо пытался убедить ее в том, что это необязательно. Я стоял к ней спиной, смотрел вниз, на красный грязный ковер и думал, почему же она не спрашивает про шрамы. Наверное, Лин как и Дэм решила, что они у меня из самолета. А еще думал – интересно, слышит ли она, как стучит мое сердце.

– Все, готово. У тебя есть еще какая-нибудь рубашка или майка?

– Здесь нет. Спасибо, Лин. Мне стало намного легче. А теперь иди, пожалуйста, к Аарону.

Она проигнорировала меня. Я не отводил от нее глаз, а вот она на меня совсем не смотрела, стараясь убедиться и убедить меня в том, будто ничего страшного не произошло. Ее выдавали только руки – лихорадочные суетливые движения.

– Ты не прав. Это не конец света, – сказала девушка, возясь с аптечкой Шона. Она положила обратно бинт и хотела закрутить флакончик с нашатырным спиртом. Я представил, как она стоит у операционного стола, на котором лежит кто-нибудь с распоротым брюхом, и меня замутило, а Лин неловко опрокинула пузырек на пол. Он гулко ударился о деревянные половицы рядом с ковром, громом прокатился в моей тяжелой голове, и нашатырь растекся безобразной лужей. Лин чертыхнулась и отвернулась поспешно, и я тоже опустил голову. Она вытерла глаза, а я кинул на половицы рубашку, не найдя ничего лучше. Лин обернулась и увидела, как черная ткань впитывает нашатырь, становясь еще чернее.

– Что ты делаешь, – прошептала она. – Это же костюм…

– Все равно я ее не надену, – пробормотал я и усмехнулся. – Разве только под землей.

Лин нахмурилась и скривилась, как от сильной боли. Потом она резко шагнула ко мне, обхватила ладонями мое лицо и посмотрела мне в глаза – пристально и напряженно. Вот теперь я видел и понимал, что она чувствует и хочет сказать. И мне становилось только хуже.

– Когда? Когда ты узнал, что болен?

– Я не помню, – честно сказал я, убирая и отталкивая ее руки. – Очень давно. Пять лет, наверное.

– И что? У тебя есть врач? Что он говорит?

Я вспомнил, как стоял у аквариума с золотой рыбкой в кабинете Моргана Рехта.

– Лин, а сейчас еще существует клятва Гиппократа? – спросил я. Она кивнула.

– Конечно, существует. Ее пришлось осовременить. Во времена Гиппократа она звучала немного иначе, но смысл тот же. Почему ты спрашиваешь?

– Так… Ты говорила, что Аарон и Морган знакомы.

– Ну да, даже вроде как друзья. – Лин задумалась и понимающе кивнула. – Да… Так это он твой доктор…

Я молчал, продолжая складывать все детали воедино. Выходит, это Морган рассказал обо мне Аарону. Я бы и сам на его месте рассказал, это ясно.

– Что он сказал, Итан? – повторила девушка. А мне осточертел этот глупый диалог. Как будто что-то могло измениться!

– Это неважно, – буркнул я. – Ладно. Я сам уйду сейчас.

Я все-таки поднял мокрую мятую рубашку, а потом рывком развернулся и вышел из сторожки, споткнувшись о порожек, как обычно Дэмиэн. Меня не остановило даже то, что я гол по пояс, настолько мне было все равно. Я хотел только уйти поскорее, но Лин встала у меня на пути.

– Хватит. Не будь дураком, Итан! Мне не безразлично, кто ты. Проще всего уйти, это верно. Я могла уйти сразу, когда меня просил Аарон…

– Ну и шла бы, – буркнул я.

– И кому из нас было бы лучше? Куда ты пойдешь сейчас? Что ты с собой сделаешь?

– Лягу спать, наверное, – признался я. – Ты ведь уже знаешь правду. Что тебя держит тут? Уходи, пожалуйста. Я запру дверь и тоже уйду. Как будто не было ничего. Две недели из головы выбросить проще, чем несколько лет.

– Глупый, – сказала девушка. – Но ведь если я все еще здесь, то не собираюсь ничего выбрасывать. Тебе очень больно и тяжело, и мне тоже больно и тяжело, – Лин говорила и смотрела на меня убедительно, как будто я не верил ни одному ее слову. Я, наверное, и правда не верил. – Я никуда не уйду.

– Ты не слышала, что сказал Аарон? Я скажу громко. Я спидоносец, Лин! К тому же лжец и трус. Завидный жених… Я ведь ничего не сказал тебе, хотя сам знал, что это неправильно.

– Вот именно. Это ты меня обманул, а не я тебя, верно? А теперь ты кричишь на меня и гонишь отсюда. Как думаешь, это очень красиво?

– А что же мне сделать, чтобы ты ушла и больше ко мне не подходила? – спросил я устало. Лин сжала губы и отвернулась. Я понимал, что обижаю ее, но ведь я хотел как лучше. Не так-то легко было произносить это вслух, ведь сам я понимал, что мне будет трудно.

– А ты не хочешь меня видеть? – спросила она. Я замер.

– Не хочу, – выдавил я через силу.

– Вот уж действительно лжец, – она улыбнулась, а я поразился – как можно улыбаться сейчас. – Нет. Зачем? Вместе справимся. Вместе легче. И потом – куда же я пойду, скажи, когда оранжевое лето еще не кончилось?

– Дэмиэн рассказал, – пробурчал я.

– Нет. Дэм ничего не говорил. Это же твоя… наша сказка так называется.

– Только не надо меня жалеть, – прищурился я.

– Я не жалею, я люблю тебя. Я люблю тебя всякого, и такого тоже. Ты мне не веришь?

Я швырнул рубашку на землю. Это случилось – я задурил головы нам обоим.

– Ладно, – пробормотал я и кивнул на сторожку. – Давай зайдем. Я расскажу тебе всю правду. Ты слышала самое ужасное, но не все. Ты говоришь, что любишь меня… Ты поступаешь очень неразумно. Ты… присмотрись к Аарону. И не совершай больше таких глупостей…

– Ты бредишь. Пойдем домой? Тебе нужно лечь и постараться заснуть. А поговорить мы можем и позже.

– Я был бы не прочь заснуть сейчас, – кивнул я. – Лин… Как можешь ты любить человека, о котором ровным счетом ничего не знаешь?

Девушка не ответила. Ей нечего было сказать, да я, в общем, и не спрашивал. Мне сейчас больше всего хотелось, чтобы сегодня было не пятнадцатое июня, а конец мая. Я порвал бы все рисунки, обои и холсты. Я никогда не дал бы Лин ни единого знака и не уверил бы ее в том, что она для меня если не весь мир – его половина точно. Никогда бы не ходил за ней хвостом в парке, не рисовал бы ее с маленьким сыном, никогда бы не заговорил и не привлек внимания. А может, встретив ее когда-нибудь в толпе, я улыбнулся бы и кивнул – без всякого стеснения. Чего стесняться человеку, которого больше никогда не увидишь.

– Это великое счастье – знать, что тебя любят. Но ты любишь не меня, Лин. Ты любишь не того человека. Наивный и добрый мечтатель умер уже очень давно. Остался вот я, – я криво усмехнулся и выпрямился, оглядев свою впалую грудь и тощие ребра. – Посмотри на меня. Угадай, почему я такой худой?

– Потому что ты болен…

– Эта зараза не инфекция. Ты бы смогла полюбить наркомана, скажи? – я снова усмехнулся, а Лин нахмурилась – наверное, подумала, что я безумец. – Нет, мне не перелили зараженную кровь и не заразили по ошибке. Наверное, тебе бы хотелось, чтобы это было так. Мне самому бы этого хотелось. Но я сам себя убил. Я наркоман, Лин! Я был наркоманом, колол вены и чего только ни делал с собой! Ну что? Все еще любишь меня?

– Не кричи, – попросила девушка.

– Не буду. Думаешь, это все? Ты мою спину видела. Это не обломки самолета, это лезвия ножей. Это было в порядке вещей… Кому-то такие украшения оставил я, не сомневаюсь. Ты не видела этой грязи, всей мерзости и… вообще. И хорошо, что не видела. Так вот это все я. Я падаль, Лин! Правильно сказал Аарон. Он у тебя очень хороший. Я уверен, что он отличный парень. Ты же сама говорила – он замечательный. И Эван… как его обожает Эван! А теперь посмотри на меня. Посмотри сюда, – я показал ей левую руку. – Вот это я чиркнул. Я подумал – ну зачем я нужен? Шон меня из могилы достал. Он таскал меня по больницам, по всяким этим исправительным… диспансерам. А ерунда все это. Нет разницы. Если бы сейчас у меня был шприц, мне хотя бы было легче. Это по-настоящему мерзко, я сам не люблю это вспоминать. Ты знаешь, какой я был? Мы жили там в каких-то подвалах, там было так сыро и грязно. Представь – лежит человек среди шприцев, грязи, дерьма и блевоты. И не отличишь уже, где что. И я тоже так лежал. Любишь меня? – я скривился, стараясь выдавить очередную усмешку, но вместо этого заплакал от стыда. – Тебе нравится такой Итан? Неуправляемый наркоман. Бесполезно что-то говорить, о чем-то просить… Если ему нужно ширнуться, его не остановить. Это я был, Лин. Знаешь, как это? Он смотрит на тебя и в то же время не на тебя. А взгляд такой безумный. Это я уже потом разглядел, когда стал вменяемым… когда Шон узнал. Наркоману все равно. Если у него нет денег – он пойдет и достанет. Сначала вытащит все из дома… а у меня не было дома. У меня был только притон. Нас было там много таких… на людей не похожих. И вечно все на ножах. Что ни драка – так кто-нибудь обязательно кого-нибудь зарезал. Но нас-то не считал никто, я сам не знаю, сколько нас там было. А когда тебе нужен шприц… мозги отключаются. Там часто на людей бросались… Отбирали деньги, били по голове и… всякое бывало. И я так попался однажды. Четверо на одного… А пятый на шухере стоял. И все-таки поймали. Знаешь… единственное, за что я благодарен судьбе, – это за то, что я не успел его даже ударить, этого несчастного человека. Накосячил я, Лин, так накосячил, что на несколько жизней хватило бы. Я… Я вообще тебе про это рассказывать не буду. Там, куда меня упекли, было еще хуже. Там тоже было много было таких, как я. Удивительно, что меня не убили там. Это я, вот это настоящий я. Любишь меня, скажи? Я сам себя ненавижу. Когда мне сказали, что я сделал с собой, я подумал – все равно. Какая разница? А потом стало так плохо. Каждый день просыпаешься и радуешься, что еще не умер. А иногда, наоборот, хочется с этим скорей покончить. Так что пару раз меня приходилось доставать из петли… Ну почему ты молчишь, Лин? Скажи, что я ублюдок. Ударь меня наконец, сделай хоть что-нибудь!

Она ничего не сделала. Она смотрела на меня, почти не моргая, и я даже не мог понять, что она чувствует – лицо у нее казалось каменным. Я не хотел видеть это неподвижное лицо – для меня самым большим наказанием и окончательной расплатой было именно оно. Я прерывисто вздохнул.

– Я рассказываю тебе это и понимаю, что говорю совсем не то. Ты жалеешь меня, потому что я сам заставляю себя жалеть. А на самом деле жалеть меня не за что, можно только презирать. На самом деле это все действительно мерзко. Если бы ты знала меня настоящего, ты бы не стояла тут сейчас. Знаешь, какое-то время я ненавидел людей. И они меня тоже, я это все чувствовал. Я сам всех сторонился, и меня обходили дальней дорогой. И вот я тогда увидел тебя в автобусе… Давно уже, ты помнишь, я говорил. Я потом о тебе весь день думал. Вечером и ночью. И, по-моему, я всю ночь не спал и молился, чтобы стать нормальным человеком. И за ней ночь. И еще не одну. Поздно спохватился… А потом я решил, что никогда, ни за что не подойду к тебе. Если говорить всю правду – я писал тебе письма, много писем. Я потом их все рвал и сжигал. И представлял, что ты их все-таки читаешь. Вот так… я еще и сумасшедший почти, – признался я, скорчив виноватую насмешливую гримасу. Никогда и никому я не собирался говорить это, даже Лин. – Я бы на самом деле спятил, если бы у меня не было Шона. А когда я увидел Дэма… Он первый подошел, и я сперва подумал, что надо прогнать его. Я очень хотел, чтобы не мучить потом его и себя, но сразу не смог, а потом и подавно. Два года я не подходил к тебе, потому что знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. А потом я подумал – а может, наоборот, легче будет потом умирать? Я буду знать, что не один.

Я замолчал и вытер глаза. Лин смотрела мне через плечо, а я не обратил на это внимания.

– Я ошибся, – сказал я. – Как всегда, ошибся. Стало в сто раз хуже. Теперь мне еще нужно все рассказать Дэму. Я не знаю, как я смогу.

– Рассказать что? – спросил сзади знакомый голос. Я оглянулся и увидел Дэмиэна. Его зеленые глаза были широко распахнуты. Он ничего не понимал, только глядел чуть дыша на меня, красного от слез, полураздетого, с повязкой на шее. – О чем это вы?

Я не помню, что говорил ему. Как оправдывался, бормотал глупые фразы и умолял простить. Дэмиэн долго стоял молча и бледнел, а потом сорвался с места и выбежал из сторожки. Я тоже рванулся было за ним.

– Надо остановить его, – прошептал я.

– Не надо. Он должен остаться один. Он убит, ты же видишь. Сейчас он плачет, ты не мешай ему. Он умный мальчишка и ничего не натворит. Это мы с тобой глупые люди…

Дэмиэн не плакал. Он бежал что есть силы прочь от берега, как можно дальше, проклиная меня и повторяя сквозь зубы, как он меня ненавидит. Он промчался на красный свет по дороге, даже не оглянувшись на яркую иномарку, заскрипевшую резиной шипованных покрышек и еле успевшую затормозить, и бежал еще очень долго, а когда поднял голову и осмотрелся, ему показалось, что он прибежал в какое-то незнакомое место.

Мальчик сделал несколько шагов и увидел вдалеке гимназию.

– Дэм! Ты чего тут делаешь? – услышал мальчик откуда-то слева. Он повернулся и увидел Сета. Парень шел к нему, улыбаясь. – А я переписал сочинение. Четыре! – Сет засиял. – Мощно, да? А ты чего такой прибитый? Знаешь, про что? – Сету не терпелось поделиться своим успехом, и ответ Дэма был ему не так важен. – Про одного пацана, который хочет стать художником. Ты хочешь стать художником, Дэм? – Сет рассмеялся.

– Не хочу, – прошипел мальчик. – Я буду банкиром.

– Я думал, ты ненавидишь банк.

– Я ненавижу Итана…

– Вот это да. Почему? – удивился Сет. – Вы же братья? Или нет?

– Он мне не брат.

– Ну, Дэмиэн. Иногда мне тоже хочется убить Чесс. Она говорит мне – лучше бы у меня не было брата, чем такой урод, как ты. И я тоже кричу, и она кричит еще больше, а потом мы миримся и начинаем сначала. А иначе было бы скучно. Пойдем домой, что ли? Хочешь математику со мной порешать?

– Ненавижу математику, – отозвался Дэмиэн.

– Да, я тоже. А что же мы с тобой будем делать? Хочешь шоколадку? – Сет достал из кармана потрепанную и сломанную шоколадку в блестящей обертке. – Помялась маленько. Ну и хорошо, смотри как ровно сломалась. Держи, – парень протянул мальчику кусок. – Я бы тебе не советовал околачиваться в таком страшном месте, – он покосился на гимназию. – Здесь надо повесить радиоактивный знак. Вот как у меня на значке, гляди. А где Эван?