Текст книги "Золотая пучина"

Автор книги: Владислав Ляхницкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)

Устин протянул руку, чтоб вырвать нож. Хотел прикрикнуть: «Тело христово режешь», но пообмяк. Можно прикрикнуть на Михея, Сёмшу, а этот, чернявый, хоть и выгнан с прииска, вроде бы не ровня. Отдернул руку и невольно залюбовался его неторопливыми, уверенными движениями. Обычно хлеб режут рывками, вроде бы пилят ножом. Новый знакомый прикладывал нож к краю буханки, щурил немного глаза и одним движением отсекал ровный ломоть.

– Сноровисто у вас получается.

– Чего, чего, а ножом работать умею, – рассмеялся незнакомец, поднял голову и взглянул на Устина. – Ты чего меня выкаешь?

– Так вы ж по обличию вроде бы барин.

– Какой тебе барин, – и показал руки с мозолями, с вьевшейся несмываемой копотью. – Меня зовут Иван Иванович, а тебя как?

– Устином.

– А по отчеству?

– Кого по отчеству? Меня? Отца-то Силантием звали, да кто нашего брата по отчеству кличет? Даже чудно. Устин – вот и всё. Устин Рогачёв.

– Так что ж ты стоишь, Устин Силантьевич Рогачёв. Садись. Хлеб нарезан.

– Мы резаного не едим.

Устин отломил от калача кусок. Иван Иванович присел на корточки. В одной руке хлеб, в другой колба, локти уперты в колени и кажется, будто сидит он на стуле, а перед ним стол.

– Неловко, поди, на кукорках-то?

– Привык. Когда золото моешь лотком от восхода и до захода, сидишь на корточках у воды. Другой раз сядешь в бараке на лавку, кажется высоко, неудобно. И руки обе свободны. Видишь?

Иван Иванович ел удивительно аппетитно. Хлеб густо солил. Откусив, замирал на мгновенье, чуть приметно щурил глаза, смотрел на ломоть и глубоко вдыхал аромат поджаренной корочки. Он и пил, наслаждаясь каждым глотком чистой, студёной воды.

Устин смотрел на Ивана Ивановича и ему начинало казаться, что действительно хлеб сегодня вкуснее, вода запашистее, а колба сочнее чем обычно. Незнакомец нравился ему всё больше и больше.

– Пошто тебя сёдни хозяин прогнал?

– Характером не сошлись, вот и побрёл человек по белому свету в поисках нового хомута для собственной шеи, – Иван Иванович посолил картошку, откусил, улыбнулся одними губами. – Ты, кажется, тоже характером не сошелся? Не то с приказчиком, не то с управляющим? М-мда… Нелегко найти на земле справедливость. Ой, нелегко.

Жил Устин, пахал, сеял, косил, поливал потом землю. В страду убирал урожай. Зимой белковал, или готовил дрова на продажу. День за днём текла жизнь, и ни разу он не задумался, как живут люди, есть ли на земле справедливость. Времени не было думать. Сейчас вспомнил управляющего и вскипел от обиды. Как коршун налетел. И выдохнул:

– Господи, неужто на всем белом свете человек человека гнетет?

По тому, как Устин, ожидая ответа, подался всем телом вперёд, Иван Иванович понял: кто-то крепко его обидел. Скрытен иной человек в горе, не любит чтоб чужая рука бередила незажившие раны, поэтому Иван Иванович ни о чем не спросил Устина, а только сказал:

– Есть и похуже.

– Хуже нашего? Видно, люди так и родятся злыми? Вот, к примеру, сусед у меня. Всю жисть спину гнул над сохой, а досыта наедался рази во сне да ещё на поминках. Намеднись он вроде бы ключ с золотом разыскал. Где разыскал, не ведаю, но вроде богатое золото. Тут бы и счастье. Так нет, пристав на него, управитель на него: где этот ключ, а то, грит, на каторгу. Суседу, значит, и своим попуститься жалко, и на каторгу не охота. Вот оно как.

– Этому горю, Устин Силантьевич, не трудно помочь. Скажи-ка соседу, – чуть усмехнулся в густые усы, – пусть сейчас же оформляет заявку, берёт горный отвод и работает в своё удовольствие.

Устин не поверил:

– Да ну? Не шуткуешь? Неужто так запросто?

– Не очень уж просто, но если взяться с умом, то не очень и сложно. Передай, Устин Силантьевич, своему соседу…

Долго рассказывал Иван Иванович, где нужно оформить заявку и как её написать, и как поставить заявочные столбы, чтоб никакой пристав, никакой управляющий не могли отнять прииск.

Светлеет Устин. «Залучить бы мне этого мужика в Рогачёво. А то у Егора пять душ. Надо кормить, а посля два пая золота отделяй. Вон какая махина. С каждого рубля двадцать пять копеек. Эко, куда хватил. А ещё сват…»

– Иван Иваныч, а может того… помог бы суседу на первое время. Хрестьяне мы. Пахать, боронить, сеять – могём. А вот как к золоту приступить, не знаем. Уж сусед не обидит…

– А ты у соседа в компаньонах?

– Чего? – поперхнулся Устин.

Иван Иванович рассмеялся.

– Такая уж, видно, наша Россия, где каждый должен таиться, хитрить. Спасибо, Устин Силантьевич, я поживу с тобой с удовольствием. Только уговор – вперёд не хитрить. Давай я тебе напишу и заявку. Да не бойся, не буду выспрашивать, где этот ключ. Напишу всё как нужно, а для названия ключа и адреса свободное место оставлю. Там, в городе, тебе эту строчку заполнят. – Достал бумагу и карандаш. – Так, значит. Ну рассказывай по порядку, кто нашёл, как и когда?

– Дык шла Ксюха через ключ да ненароком увидала махоньку золотинку…

– Кто это Ксюха?

– Приемыш. Сирота у меня живёт.

– Так… Как её отчество, фамилия?

– Чьи? Ксюхи-то? Дык – Филаретовна, а фамилие, как и у нас – Рогачёва. А нашто это вам?

– В заявке должно быть точно указано, кто и когда, при каких обстоятельствах впервые обнаружил золото. Значит, нашла его Ксения Филаретовна Рогачёва.

– Истинно так. Приемная дочь, – кивал головой Устин.

Спрятав заявку в карман, он обнял Ивана Ивановича.

– Хороший ты человек! Садись на лошадь, и тронем. Уж на дороге спохватился, что мало знает о новом товарище. Спросил:

– Иван Иванович, ты откуда прибыл в наши места-то?

– С каторги.

– Да ну? – опешил Устин и схватился за пазуху, где лежали пятьдесят пять рублей сорок копеек.

Позади раздался конский топот.

«Слава те господи! Кто-то едет. Все не один на один с каторжанином…»

Три седока на взмыленных лошадях поравнялись с Устином. Двое по обличию приискатели, а третий вроде купец. Конь под ним статный. Седло отделано серебром. Лицо у купца широкое, точно блин, и приметное: на правом глазу бельмо.

Купец был явно обрадован встречей.

– Здравствуйте, божьи страннички. Здравствуйте. – Он придержал коня, поехал рядом с Устином. – Попутчики, значит, будем? С народом по таёжной дорожке всегда веселей. Правду я говорю, а?

Рассмеялся. А единственным глазом оглядел Ивана Ивановича и еле удержался, чтоб не нахмуриться. «Каторжник пошто к Устину пристал?»

Аркадий Илларионович Ваницкий садился обедать. Налил себе водки, поднял рюмку, тихонько сказал:

– За успех! Чтоб Сысой не упустил Устина.

Вошел лакей. Почтительно кашлянул.

– Управитель с Баянкуля приехали, сказывают, очень важное дело до вас…

Ваницкий не спеша выпил водку, закусил, потом приказал:

– Проси. Да второй прибор подай.

…Казимир Адамович держался уверенно. Что для него Ваницкий. Его предки запросто принимали Потоцких, угощали у себя короля Владислава. Судьба-предательница заставила пойти управляющим. Но и здесь он оказался на высоте. Казимир Адамович лучший управляющий у Ваницкого. У него железная хватка и умение никогда не забывать главное – дело. Сидя за столом рядом с Аркадием Илларионовичем, он левой рукой ел, а правой чертил на листке бумаги план горных выработок Баянкуля.

– Вот тут, Аркадий Илларионович, помните?

– Триста четвертый блок.

– Именно. Шли подэтажный штрек. Как помните, жила была маломощная, бедная, и вдруг сразу раздулась, а штрек врезался в куст. Отпалили забой – кварц висит на золотой вермишели. Тронешь его, качается, скрипит, но не падает. Золотом прошнурован.

Казимир Адамович торжествующе замолчал.

Однако Ваницкий принял известие на удивление сдержанно. Задумался и даже брови нахмурил, словно услышал что-то неприятное.

Казимир Адамович немного опешил от такой холодности.

– Дальше, – сказал Ваницкий.

– Я хотел направить руду на фабрику, но воздержался. Фабрика не готова к приему такой богатой руды.

– Правильно. Дальше.

Понукание обижало Казимира Адамовича. Знатный поляк не любил, чтобы подчеркивали его зависимое положение. А Ваницкий торопил:

– Дальше.

– Я не выходил из забоя полтора суток. Заставил кузнецов поставить железные двери, запер их и поехал к вам.

– Правильно. Хорошо.

– К нашему приезду фабрика будет готова для переработки богатой руды.

– Сколько, вы предполагаете, будет золота в этом кусте? – спросил Ваницкий.

– Я думаю, пудов пять. Может быть, даже семь.

– Мало. Бобра не убьешь.

– Может быть, восемь.

– Все равно пустяки. Мы добывать их не будем.

– Как? – Казимир Адамович даже привстал, опрокинув рюмку. Но Ваницкий не ответил, а ткнув пальцем в план Баянкуля, сказал:

– Казимир Адамович, нужно с нижнего штрека, с верхнего, с других восстающих – откуда угодно, гнать выработки к этому кусту и дойдя до него, ставить железные двери. Пусть будет пять, семь, девять таких железных дверей, а за ними – забои с золотой вермишелью. Понятно?

– Кажется, да… – неуверенно ответил управляющий.

Ваницкий ждал подтверждения. Он сел верхом на стул и смотрел на Казимира Адамовича пристально, как на экзамене.

– Из одного куста сделать девять богатых забоев, – нащупывал дорогу Казимир Адамович. Ваницкий чуть приметно кивнул. – И пусть идёт шепоток, – продолжал ободренный управляющий, – на Баянкуле девять забоев за железными дверями…

Ваницкий кивал.

– Слушок о хорошем золоте – это кредит. А кредит – это прибыль.

Ваницкий налил ещё по рюмке.

– Приятно с вами иметь дело, Казимир Адамович, очень приятно.

Вечером Ваницкий говорил сыну:

– Баянкуль – это такая приманка, на которую может клюнуть хорошая рыба. Какая? Ещё не знаю, Казимир Адамович будет готовить приманку, а я искать рыбку. Впрочем, рыбка, пожалуй, есть. Хорошая рыбка – белуга. Только она собирается быть здесь в июле, а это чуть рановато. Казимир не успеет приготовить приманку. Ну что ж, задержим гостей. Это сделать сумеем. – Прошелся по кабинету, потирая руки. Потом повернулся к Валерию. – Да, чуть не забыл. Тебе надо ехать в полк.

– На фронт?

– Н-нет. Ты переведён в другой полк. Он, кажется, в Акмолинске. Дыра, конечно, ужасная, я понимаю, но полк в таком состоянии, что на фронт его двинут не скоро.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Ксюша нашла Михея за огородами, на лугу, среди жёлтых лютиков и голубых незабудок. Присев на корточки, он вязал ремёнными путами ноги гнедого мерина.

– С приездом, Михей.

– Спасибо…

Руки его сразу утратили сноровку и вязали путо неловко, будто впервые. Показалось Михею, что и сидит он смешно, по-бабьи, на корточках, и ответил как-то смешно.

На людях куда всё проще. Ответил бы бойко: «Здравия желаю, красавица!», «Спасибо, красавица!». А то и шутку отпустил бы, озорную, весёлую, от которой и Ксюша рассмеялась бы, и другие. А один на один – слова в горле вязли.

– Ты никак нонче с прииска воротился?

– С прииска. Кузьма Иваныч посылал.

– Тетка Матрёна наказала спросить, не видал ли на прииске Дядю Устина.

– Свата его, Егора, видал. Он сам вторую неделю Устина ждёт. Говорит, не простившись Устин уехал. Кони вернулись?

– Нет и коней, – Ксюша вздохнула, глаза у неё повлажнели. Михей успокаивал:

– Всяко бывает в тайге. Замешкался где-то. Приедет, – а про себя думал: «Если б на броду что случилось или, скажем, на зверя наткнулся – кони б домой прибежали. А тут и коней нет. Недаром на прииске шепчутся, будто его Ваницкий выслеживал».

– Значит доподлинно не знаешь про дядю? Так и скажу. Прощай покуда, Михей.

Повернулась и пошла в гору.

«Неужто сгинул Устин? – всё думал Михей. – Что ж теперь с Ксюшей-то будет? Без лошадей – не хозяйство. Придется ей, видно, другое место искать. Может статься, уйдет из села, а потом и не сыщешь…»

Тоскливо стало Михею. Один он на свете. А Ксюша – вроде сестра. Даже дороже. Нет её – и внутри что-то сосет, сосет, будто пиявки пристали. Появится – хочется взять гармошку, растянуть цветастые расписные меха, спеть такое, что ни разу не пел никому.

Когда весной лягнул его табунный жеребец, и Михей валялся, как продранный куль, она приходила к нему, приносила пищу. Не брезгала рану обмыть. Многим не брезгала тогда Ксюша: мало ли бед случалось с впавшим в беспамятство человеком. Выходила Михея. И сделала это просто, как доила коров, косила траву или стреляла белку из отцовского длинностволого ружья.

Михею, да и всем тогда показалось, что не без умысла ухаживала девушка за брошенным, больным человеком. Даже вдовушки – подруги Михея, и те испугались людских пересудов, а Ксюша ходила к нему среди белого дня, невзирая на ухмылки соседей. Хорошо знал Михей, как надо благодарить за бабью заботу. Обнял как-то Ксюшу за плечи, ущипнул тугую девичью щеку и получил звонкую оплеуху.

Целый день не было Ксюши. Пришла поздно вечером. Умыла его, перевязала рану, но прежде показала кулак.

– Ежели што, не посмотрю и на хворость твою.

Михей много раз щипал девок. Они визжали, делали вид что сердятся, но жались к нему. Сейчас Михей понял, что девки разделились для него на две неравные части – на Ксюшу и всех остальных.

– Ксюша! – Михей сорвал узду с мерина, привычно хлопнул его ладонью по крупу и побежал по тропе вдогонку. – Ксюша-а-а…

Хотелось сказать многое. В думах всё получалось складно, а сейчас слова будто попрятались.

– Ежели стрясется чего, так ты… того… Мне весточку подай.

Усмехнулась Ксюша.

– В дочери думаешь взять!

– А ежели не в дочери! Ежели под венец?

– Я тебе пошуткую!

Гневаясь, Ксюша резко повернулась к Михею и по его замешательству, по его растерянному, ставшему неожиданно детским лицу, по ждущим ответа глазам поняла: не шутит Михей. И не ослышалась она.

– Ты для меня дороже всего.

– Правда?! – невольно вскрикула девушка. Радость засветилась в глазах.

Бесприданница, чернявая, чужая в роду Рогачёвых, Ксюша примирилась с мыслью – вековать ей одной.

И вот, нежданно-негаданно, этот чубатый парень обронил такие слова: «Под венец…», «Ты дороже всего…».

Ксюша слушала их, не смея поднять глаза на Михея. Хотелось, чтоб он говорил ещё и ещё. И он говорил. Это вселяло надежду, что и ей, Ксюше, суждено испытать в жизни счастье. Может быть, когда-нибудь она услышит такие слова и от Ванюшки. Сказала с нежностью, шёпотом:

– Спасибо, Михей. Хороший ты…

– Значит, согласна?

Поняла Ксюша, что Михей ждёт не простой благодарности. Покраснела ещё больше. Дотронулась теплыми пальцами до его шершавой руки.

– За ласку твою спасибо, Михей. Я будто другим человеком стала. Спаси тебя бог. А под венец не могу. Прости уж.

– Ксюха! Куда запропастилась, – окликнула Матрёна. – За смертью тебя посылать.

Ксюша вбежала во двор. Ванюшка сидел, на ступеньке крыльца, вставляя в деревянные грабли новые зубья… Груда стружек росла, а грабли оставались беззубыми. Взволнованная признанием Михея, Ксюша остановилась возле Ванюшки. Да не ко времени подоспела. Он со злостью отбросил сломанный зуб граблей, выругался и крикнул Ксюше:

– Иди скорей. Мамка зовет.

Опустив голову, Ксюша взбежала на крыльцо.

– Тетка Матрёна! – крикнула она от порога. – Михей сказывает, дяди Устина на прииске нет. Был, говорит, да уехал.

– Соколик ты мой, Устинушка, на кого ты меня спокинул, – тонко заголосила Матрёна.

В дверях появился Ванюшка. Растерянный, мешковатый.

Осиротела семья. Осиротел дом.

– Где Симеон? – выкрикнула Матрёна.

– Не знаю, – совсем растерялся Ванюшка.

– Он в кузню пошёл, – напомнила Ксюша.

…Кузница на дальнем конце села, в расейском краю.

Птичьими гнездами прилепились на склоне Новосельские избы. Без крыш, без оград, желтые срубы и к ним – неторные тропы.

До войны здесь было всего с десяток изб. Жили в них латыши. А потом, как плеснула война потоком беженцев с Галиции, Бессарабии, с Пинских болот и Августовских лесов, так и потонули добротные латышские избы в хаосе скороспелых избушек, а степенность латышей растворилась в сутолоке беженской голытьбы.

Но среди беженцев – мастера, а потому и кузница стоит в Новосельском краю. От неё до дома Устина без малого три версты.

Симеону залатали рваные полотна литовок, и он возвращался домой. На душе неспокойно. Надо косить, а отца все нет. В соседнем селе, Притаёжном, говорят, десятские по избам ходили, новобранцев скликали. Не сегодня завтра в Рогачёве появятся.

Прошлой осенью Симеона было забрили, да отец выкрутил: увел со двора коровёнку, а Симеон остался.

Солдатчина всегда вызывала страх. Симеон слышал от стариков, что рекрутов раньше вязали, точно преступников, по ногам и рукам. Связанных везли в город. Родители сразу начинали говорить: «был у нас сын Микешка» и в поминальник записывали на страничке «за упокой».

В этой войне иначе. Новобранцы шли в город сами и не исчезали бесследно, а от грамотных изредка приходили письма. Были и такие, что возвращались в село. Вон Михей, к примеру, вернулся с Георгиевским крестом и стал для девок, как мёд для мух. Этак и Симеон согласился бы отдать несколько пальцев.

В лавке Кузьмы Ивановича Симеон видел картинки о войне. Вовсе не страшно. Дорога среди дубравы. Кузьма Крючков на гнедой лошади поддел на пику усатого немца. А на земле лежат ещё несколько немцев. Уже без голов. На второй картине – тоже дубрава. Стреляют русские пушки, и немцы валятся как подкошенные перепёлки. А на третьей русские солдаты стреляют из ружей, и сама матерь божья показывает им рукой, куда надо целиться. Под картинкой написано, что такое взаправду было в Августовских лесах. Ну, если сама божья матерь идёт среди русских солдат, то понятно, почему на земле валяются только немцы, а русские скачут на лошадях через трупы и приходят домой с Георгиевскими крестами.

Михей рассказывал, что им показывали царицу и разрешали смотреть на неё сколько хочешь. Наверно, он и божью матерь видел. А кто увидит её, обязательно в рай попадет. «Зря батя свёл лонись коровёнку. Надо было поехать на войну. Супротив Георгия и Арина не устояла б».

Симеон представил себе, как идёт по селу в солдатской гимнастерке, а на груди у него Георгиевские кресты. За заплотами стоят девки в праздничных платках, в сарафанах цветных. Пальцами на него показывают, шепчутся: Сёмша-то, Сёмша… С крестами… Среди девок – Арина. Увидела его, бросилась навстречу. Простоволосая, космачом. Подбежала. Глаза затуманены. А Симеон будто её и не видит. Щелкает орехи, позвякивает крестами и идёт себе дальше.

Свернул Симеон в проулок. Зашагал по траве позади огородов. Вечер туманил контуры гор. Прячась между берёзами, Симеон пробрался к огороду Арины.

Вот он. Банька по-чёрному. Талина, а на талине скворешник. За городьбой, меж грядок – Арина. В одной её руке ковш, в другой берёзовый веник. Арина льет на него розоватую струйку воды, а на грядки падают тёмные синеватые капли.

Ветер играет волосами Арины. Прижал золотистые пряди к щекам и губам. Прижал легкий ситцевый сарафан к груди Арины, колышет материю и кажется, будто колышется грудь.

– Ариша, – простонал Симеон и спрятался за банюшку.

Когда Арина пошла с ведрами по воду, он крадучись проскользнул в огород. Из огорода во двор. Со двора в избу.

Голые закопчённые стены. Мохрится в пазах конопатка. Русская печь, два оконца, стол, широкая деревянная кровать под пёстрым лоскутным одеялом. Всё, как в других избах. Но почему-то здесь сильный, плечистый Симеон чувствует себя маленьким, слабым.

Скрипнула наружная дверь. Симеон юркнул в тёмный закуток между стенкой и печкой.

Арина вошла не одна. Чьи-то шаркающие шаги заглушали её легкую поступь.

– Седьмой месяц от Никифора-то ни весточки, ни привета, – вздыхала Арина. – Словно в воде потонул.

– Ишь ты, какие слова говоришь, касатушка. Чёрные слова говоришь. Жив твой Никифор. Жив. О тебе думает и печалится. Весточки посылает, да не доходят они до тебя. Приходи, в субботу, ещё тебе погадаю, – скрипел старческий голос.

– Спасибо, бабушка. Непременно приду. Я только твоим гаданьем теперь и живу,

– Приходи, касатушка, приходи. И непременно под воскресёнье. Под святой день нечисть попрячется, врать-то не будет, а ангелы правду расскажут. Я, моё солнышко, с нечистой силой не знаюсь. Я гадаю по-светлому, по-хорошему, с молитвой гадаю, Другие там на картах, быват, а я, касатушка, никогда, чтоб карты. Нечисть разная картами говорит.

Сгущался сумрак, а голос старухи скрипел и скрипел. И только когда дорожки голодного лунного света дрожащими лентами протянулись от окна к кровати, старуха засобиралась домой. Закряхтела.

– Засиделась я у тебя, Аринушка. Засиделась. Так насыпь ты мне угольков из загнетки. Эко старость-то на меня навалилась. Молодые на покос утречком. Поднимется солнышко, и они литовками бж-жик, бж-жик по божьей траве. А моё старушечье дело хлебца испечь. Так дай угольков-то, Аринушка.

Симеон слышал, как совсем рядом с ним, Арина открыла заслонку русской печки, как сгребала поварешкой в посуду горячие угли и раздувала их. Слабые, красноватые отсветы падали на стены. А когда притухали угли, ещё темней делался мрак, ещё резче, ярче становились. лунные дорожки от окон.

Старуха ушла. Арина закрючила дверь, вздохнула, протяжно. Симеону самое время выйти из-за печки, сказать, что он на войну уезжает, попрощаться по-хорошему и уйти, но робость заставила плотней прижаться к стене.

«Дурак, дурак, – ругал себя Симеон. – Закричит Арина. Соседи услышат. Подожду. Уснёт, тогда nотихоньку раскрючу дверь и выберусь на улку…»

Прислушался: спит? А может и нет. Легкий шорох донесся до него. Он выглянул… Арина стояла посередине избы, заплетала на ночь тугую косу. Руки у неё двигались медленно, – славно ласкали.

Именно такой – тихой, задумчивой, ласковой представлял себе Симеон Арину. И хмельная волна затуманила голову. Не рассуждая, не думая, Симеон шагнул на середину избы. Арина испуганно вскрикнула:

– Кто это? Сёмша?.. Антихрист…

– Не кричи. Только проститься пришёл. Только проститься…

– Уйди.

– Ариша…

– А-а-а…

– Не надо, Ариша. Не надо. Я только проститься. Я ничего не сделаю, ничего…

Симеон протянул вперёд руки. Увидел крепкие полуоткрытые губы и рывком притянул Арину к себе.

…Симеон лежал на спине, закинув руки за голову. Арина, сжавшись в комочек, уткнула лицо в плечо Симеона и плакала. Плакала от того, что уступила ему. Уступила сразу, без борьбы, словно ждала его в эту ночь. И от того, что сейчас не могла на него рассердиться. Хотела – и не могла.

Забытая нежность к Симеону становилась все сильней и сильней. Арина силилась вызвать в памяти образ Никифора и счастливо улыбалась, когда, повернув голову, рядом, на подушке, видела лицо Симеона. Хотела заставить себя оттолкнуть его, убежать, и в то же время плотнее прижималась к Симеону, плакала от сладостного бессилия.

Несколько лет ходил Симеон по пятам за Ариной. Ходил ещё парнем. И Арина не пряталась от него. Но женили Симеона на тихой, богобоязненной Васёне. Смирился Симеон. Замкнулся. Арина вышла замуж за Никифора, батрачившего у Кузьмы Ивановича.

Васёна, умерла вместе с сыном при родах. Год прошёл, как овдовел Симеон, а к другим девкам сердце не лежало. По-прежнему днём и ночью Арина перед глазами. Повсюду он искал её. То появлялся перед ней на уединённой тропе, то неожиданно приходил на пашню, на покос, где была Арина.

Только сейчас поняла Арина, что она всегда ждала этих встреч. И втайне ждала этой ночи.

– Перестань реветь. – Симеон поднялся с постели, с той самой постели, что мнется раз в жизни каждого поколения, в брачную ночь, и стал одеваться. Зевнул, – Дома-то, поди, меня заждались.

Арина обхватила Симеона за плечи, прижалась к его спине. Симеон снял её руки. Оглянулся. Арина стояла на коленях, тянулась к нему. Он видел, как дрожали её полные, крепкие груди. Но сейчас они не вызывали ни трепета, ни желанья.

Симеон нёс к Арине свою тревогу, мечту, стремился к ней, а получилось обычное. Ему было жаль светлых минут, которые он пережил, поджидая Арину возле её дома. Теперь те минуты никогда не вернутся. Он смотрел на её обнажённое трепетное тело и испытывал только жалость к себе, словно его обокрали.

– Милый, желанный… – ласкалась Арина. – Дай нагляжусь на тебя, намилуюсь. Сильный ты, Сёмша, медведушка мой. Обнимаешь – ажно ребрушки все трещат. И сама-то не ведала, не гадала, а выходит, всю жизнь я тебя одного и ждала. Дождалась, соколик ты мой, песня ты моя не пропетая, любовь неизбывная. Твоя я. Твоя. Навеки твоя. Молчишь? Может, не веришь?

Симеон растерялся, закрутил головой. Подмывало крикнуть: «Я на тебя молился, а ты… Как Васёна. Только бесстыжей», но побоялся слез и сказал, отвернувшись:

– Кого там. Знамо, навек. Домой мне надобно. Ты не дави мне шею-то. Слышь, хриплю.

– И хрипи. Задушу. А идти тебе рано, соколик. Зорька ещё не зарится.

– Самое время. Не то суседи увидят, – и стал одеваться.

Арина не знала, чем угодить Симеону. Рубаху подала, портянки помяла, чтоб мягче были, картруз надела и прижавшись щекой к плечу обняла.

– Твоя. Навеки твоя. А ты мой. Мой? Правда ведь мой?

Проводив, долго махала рукой с крыльца. Давно Симеона не стало видно, а Арина махала, махала. Замёрзла босая и не было силы уйти.

…Симеон до рассвета бродил по поскотине. Бродил без цели. Пугал уснувших коров. Рассвет встретил у пруда. Хлюпала вода на плицах мельничного колеса. Хлюпала, пробилась на капли. Капли были такими же розовыми, как вчера на огороде у Арины.

– Арина… Арина… – несколько раз повторил Симеон… Имя звучало по-новому. Буднично. Сухо. Ничего не тревожа. Вспомнив, что сегодня косить, Симеон пошёл домой. Навстречу из проулка вышел солдат. Шинель внакидку. Фуражка армейская. За спиной вещевой мешок. Лицо запылённое, худое, обросшее. Симеон хотел пройти мимо, но что-то показалось знакомым в солдатском лице. Вгляделся.

– Кирька? Кирюха! Неужто ты? – протянул другу руку.

Видно, рад Кирилл неожиданной встрече, а руки не подал. Как-то странно, боком прильнул к Симеону. Голову наклонил и скульнул по-щенячьи. И Симеон заметил – рук-то у Кирюхи нет. У Кирьки? У первого силача на селе!

Люди обступили Кирюху. Высокая, костистая старуха, в чёрном платке пробилась к нему.

– Кирюшенька, родненький, Николая-то нашего давно видал? Пятый месяц весточек нет.

– Видал, бабушка Степанида, – и опустил голову.

– Неужто убит?

Расступился народ. Простоволосая, растрёпанная жена Кирюхи повисла на шее мужа, припала к груди. А Кирилл извернул штопором плечи, откинул назад голову. Колыхнулись и свисли пустые рукава.

– Братцы! Закурить дайте. Душа зашлась, – просил Кирилл.

А где там закурить? Кругом кержаки.

Тут Симеон увидел Арину. Она стояла в стороне и, прижав руки к груди, смотрела то на Кирилла, то на него. Наверно, хотела спросить про Никифора, но только шевелила губами и плотнее прижимала руки к груди.

Симеон повернулся и побежал – от Кирюхи, от войны, от Арины. Возле дома его встретила Ксюша.

– От дяди весточку получили. В избе человек ждёт.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Сысой, как и многие в этом краю, не любил суеты железной дороги и предпочитал ездить на лошадях: кони свои, корм у дороги, а времени не занимать. Времени хватало всегда. Расседлает лошадей у какой-нибудь речушки, рыбёшки половит, сварит ушицу, выспится на свежем воздухе, а утром чуть свет снова в дорогу. И в каждом селе какое-нибудь заделье: где о дёгте с мужиками договорится, где холсты закупит у баб.

На этот раз лошади были чужие – Ваницкого, и время поджимало: надо поспеть в город прежде Устина. Непременно прежде его. Добравшись до станции, Сысой отпустил людей с лошадьми и сел в поезд. Махорочный дым сизыми облаками тек по вагону. Сысой с непривычки кашлял и выбравшись в тамбур, открывал дверь, садился на ступеньки.

Поезд тащился медленно, паровозик надсадно пыхтел, стеля за собой длинный дымный хвостище. Сысой смотрел, как медленно проплывают мимо вагонов телеграфные столбы, деревни с огородами, желтые казармы путейских рабочих, и вспоминал события последних дней.

После бегства Устина Аркадий Илларионович позвал к себе в кабинет Сысоя, притворил дверь и спросил:

– Ты, знаешь, где село Рогачёво?

– Как же, знаю.

– Так вот, один мужик оттуда, Устин Рогачёв, открыл новый золотоносный ключ.

– Да ну? Богатый? – вскинулся Сысой.

– Не хочешь ли в компаньоны записаться? – Ваницкий погрозил пальцем. – Смотри у меня. Бедный этот ключ или богатый – мне его надо купить.

Обычно Аркадия Илларионовича понять не просто: скажет – беги, а пообмыслишь, выходит, надо ему чтоб на месте стоял. Но в этот раз Ваницкий шёл прямо к цели.

– Конечно, надо, – заторопился Сысой. – Чужой прииск в соседях – заноза. Там и порядки свои заведутся, и вообще, для округления хозяйства.

– Спасибо за моральную поддержку, Сысой Пантелеймонович, – съязвил Ваницкий. – Но я тебя звал не за этим. Окажи мне услугу, купи у Устина его находку.

– Запросто. Только вот денег наличных нет.

– Деньги я дам, но с условием: ты покупаешь участок и продаешь его мне.

Помнит Сысой, как метнулась шальная мысль: «Только б купить, а там посмотрим».

А Ваницкий продолжал:

– Часа два назад Устин уехал с прииска по дороге в «жилуху», как у нас говорят. Подписывай купчую и получай особый задаток.

Уж так не хотелось Сысою подписывать купчую. Ваницкий, видно, заметил промедление Сысоя и прикрыл бумагу с деньгами ладонью.

– Не неволю, Сысой Пантелеймонович. Свет не клином сошелся.

– Да что вы, Аркадий Илларионович, с радостью подпишу.

Радости мало, но за Сысоем грешки. У Аркадия Илларионовича в сейфе поддельный вексель Сысоя. Не согласишься, вексель будет в суде. Сам Ваницкий про вексель молчал, а его адвокат раза два напоминал. Приходится соглашаться.

– Та-ак. Может случиться, что Устин заупрямится…

– Пусть попробует. Я к нему прилипну, как репей к хвосту. Мне бы только узнать, где тот ключ, а там я сейчас же в город, в управление горного инженера и заявку прямо на вас, а Устин утрись кулаком.

– Меня не интересуют подробности. Прииск я покупаю у тебя и в твои дела с Устином Рогачёвым вникать не намерен. Желаю успеха. Люди и лошади у крыльца.

…Сысою повезло. Он быстро настиг Устина и, казалось, сумел войти в доверие. Но ночью Устин сбежал.

– Это чертов каторжник его подучил, – шептал тогда сквозь зубы Сысой. – Ну попадись ты мне – шкуру спущу…

Шесть дней колесил Сысой по тайге в поисках Устина. Увидит вдали дымок и к нему. Доберется – никого нет возле костра. Заметит на гребне горы человека – по обличию вроде Устин. Окружат гору Сысоевы люди, все тропки с неё перекроют, а заберутся на гребень – опять никого.

Измучил людей и сам измучился до того, что с коня валился. Когда вышли продукты, пришлось выбираться в село Притаежное, что раскинулось в сорока верстах от Рогачёва, и тут неожиданно отыскался Устин.

– Пять дней назад на двух лошадях в город проехал, – сказал Сысою знакомый лавочник.

Не дав отдохнуть людям, помчался Сысой в погоню.

– Какая нечистая понесла в город Устина? – терялся в догадках Сысой. – Заявку решил оформить? Да кто ж его, сиволапого, надоумил? Каторжник? Ну погоди у меня…