Текст книги "Уникум Потеряева"

Автор книги: Владимир Соколовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 43 страниц)

КОНЕЦ БЛАГОРОДНОГО ВОСЬМИЧЛЕННОГО ПУТИ

Утром Верка притащила сожителю новый паспорт. В него вписаны были следующие данные владельца: «Потеряев Мумба Васильевич, место рожд. – г. Малое Вицыно, Емелинской обл., национальность – русский». И фотография: в бубу, но без шапочки.

– Но уай роtiеriаjеff? – озадачился африканец. – Май нэйм из Околеле. Май фазер из Мньяпу.

– Кончай! – прикрикнула на него Вертолетчица. – Кому она здесь нужна, твоя нерусская фамилия? Женишься на мне – я кто тогда буду? Околеле, да? Спасибо! Сунь да Пху уже есть, теперь еще и Околеле появится. Ты паспорт потерял? Потерял. Сам потерялся? Потерялся. А ведь мы, маловицынцы, по сути, потеряевцы и есть: тут целая такая волость была, сейчас еще село стоит. Насчет имени я не спорю: Мумба так Мумба. Только вот с детишками как быть? Захочу я, например, дочку назвать Ларисочкой – дак что, она и будет величаться Ларисой Мумбовной? Или парень: Тимофей Мумбович, пожалуйста вам! Ладно, придумаем чего-нибудь, я ведь понимаю, что имя тебе дорого… свой ведь мужик-от, куда тебя девать! На отчество я тебя на свое записала, никак твоего папу, свекра своего, ни выговорить, ни вспомнить не смогла. Ну и наплевать! Вот, прописку шлепнула, насчет работы договорилась: пойдешь в артель, кузовки с корзинками плести. Они коммерческие, хорошо получают. По выходным концертами будешь подрабатывать, на выездах. Ну, чего ты ербезишься?

– Пост, пост… Мистэр Afignаtоff. Открит-ка…

– А, на почту-то? Один сбегаешь? Ох, да опять ведь все перепутаешь, угодишь в ментовку… Беда с тобой, эким мужиком! Сумку бери, минтая дорогой купим, пожарим потом…

На почте им, по предъявлению паспорта, объяснили, что гражданин Афигнатов не оставил, к сожалению, адреса – но просил интересующихся его личностью оставлять свои адреса или телефоны, чтобы он мог установить с ними контакт.

Он заявился тем же вечером, часов около восьми. Застучали в калитку, негр выглянул и увидал м-r Afignаtоff: в джинсовом костюме, кроссовках, черная каскетка на голове. Побежал открывать, повис на шее Учителя, слюня его толстыми губами. Стоящая поодаль Лизоля глядела на него удивленно и укоризненно.

– Извините… – сказал Антон Борисович, высвобождаясь. – Не будете ли любезны напомнить, при каких обстоятельствах… Хоть память – инструмент и несовершенный, но я абсолютно точно могу утверждать, что в числе близких мне людей не встречалось представителей вашей расы. Тем более, среди жителей этого благодатного места… – он окинул взглядом улицу, убогую Веркину избу.

– Ну мало ли, Антоша, – мягко молвила Конычева. – Может быть, и встречал человека, а потом забыл. Так тоже бывает, и очень даже нередко. Ну и что же, что представитель негритянской национальности? У меня была знакомая, с корейцем жила. И имела при этом высшее образование. Ты успокойся, не волнуйся.

– Dо уоu sреаk еnglish? – спросил Мбумбу.

– О, сеrtаinlу! – обрадовался Гуру.

И они завели оживленный разговор. Не обратили даже внимания на возникшую тут же Вертолетчицу. Она кивнула Лизоле, словно старой знакомой, показала на стоящие на земле сумки и чемоданы:

– Что, в гости наехали? Или нагостились уже?

– Можно сказать, что нагостились. Хватит. Дома столько дел! – хохотнула киноработник.

– А пойдемте к нам! Я рыбу как раз нажарила, за бутылкой сейчас сбегаю… посидим, поокаем. Меня Вера зовут, – она протянула ладонь.

Конычева, чуть помедлив, подала свою:

– Елизавета Петровна… впрочем, Лиза… очень приятно. Скажите, это кто – ваш муж?

– Муж – не муж… Объелся, короче, груш. Где тут другого-то найти? А этот – ничего… Пляшет, на барабане играет. И не особенно чтобы алкаш. О чем это, интересно, они базарят?

– Вера, что за выражения! – одернула ее Лизоля. – Вы уж сдерживайтесь, пожалуйста, имейте в виду, что у Антона Борисовича два высших образования, скоро он выходит на защиту кандидатской…

– Ну, мы с Мумбой, конешно, люди простые… – подвидно запела Верка, подбираясь к подлой ехиднице и соображая, с какой руки залепить ей по крашеной морде. Но тут Афигнатов обернулся в их сторону и вскрикнул возмущенно, негодующе:

– Представь себе, Лиз, какая выходит гадость: через данного господина – кстати, познакомьтесь, прекрасный человек, представитель, так сказать, африканской диаспоры – некие мерзавцы осмелились наложить на нас контрибуцию в двести долларов! Оплата – в начале сентября! Каково?!

– Вот суки! – воскликнула Верка.

– Я думаю, они жестоко за это поплатятся, – бледнея, молвила Конычева. – Не следует гневить меня, я страшна в гневе.

И, как это часто бывает, неприятность сплотила людей: вскоре Афигнатов со спутницей и чемоданами оказался в избе новых друзей, пил водку, заедая жареным минтаем; разговоры о Великом Учении он поддерживал довольно вяло, и даже намекнул Мбумбу, что собирается оставить пост Гуру и вплотную заняться давно ждущей своей очереди диссертацией. И в цирке возникли проблемы с оркестром, их тоже пора улаживать. Отношения с Лиззи… их предстоит если не оформить, то хотя бы как-то упорядочить, тоже нужно время, силы…

– Но вы не можете так просто оставить это дело! – вскричал Околеле. – Столько наработок, столько задумок, по сути – создана единая методика… Я усматриваю здесь кощунство, разве можно так относиться к духовной субстанции?..

– А, субстанция! – Афигнатов показал на оживленно беседующую с Веркой Лизолю. – Вот тебе оказалась и вся субстанция. У меня действительно есть кое-что… Хотите, отдам? И официально объявлю при этом своим преемником.

– Я?! – африканец посерел, выпучил глаза. – Вы… меня?..

– Да что же здесь особенного! Суть самого Учения постигнуть не так, в-общем, сложно. Весь вопрос в его углублении. Познание Четырех Благородных Истин, вступление на путь Просветления – все это не так сложно, поверьте! Придется, правда, сделаться аскетом – но ведь и это, кажется, вас не пугает?

Мбумбу Околеле представил себя сидящим в кругу жителей благодатного уголка, куда занесла его судьба, разъясняющим суть Срединного, Восьмичленного путей, Совокупного Блаженства, и у него сладко захватило дух. Но тут же подумал, как трудно будет ему суровой здешней зимою обходиться без теплых мягких грудей приютившей его женщины. И сказал:

– Нет, Учитель. Это меня, кажется, пугает.

– Ах, Вера, вы подумайте только, какие скоты, – ворковала между тем Лизоля. – Они думают, я не смогу найти на них управу. Да я подниму весь город, я сотру их с лица земли! В конце концов, и Антоша тоже не последний человек, он вспомнит свои связи, – ты слышишь, милый?

– Да-да, разумеется, Лиззи!..

– А мой-то, – шлепала пьяная Верка, – артист. Он артистом может, ты поняла? Как забумкает в барабан, выскочит, завоет… Концерт тут давал, большие деньги получили. Теперь уж такого заработка не будет, все посмотрели. Ежли токо в другой район ехать… Не знаю: пускать – не пускать. Снюхается еще с какой-нибудь… знаю я это дело. Вон, в артели пусть пока робит, корзинки плетет.

Я УЖАС, ЛЕТЯЩИЙ НА КРЫЛЬЯХ НОЧИ

Урябьев с Поепаевым сидели на берегу пруда, в самой отдаленной его точке, окруженной уже лесом. Жуки-плавунцы бегали по гладкой воде. Сзади, в кустах, ворочался и сопел, с забитым в рот кляпом, связанный по рукам и ногам Никола Опутя. Еще дальше горбился остов допотопной легковухи ГАЗ-57, окрещенной некогда «козлом». Это была, наверно, самая древняя машина не только в районе, но и во всей области. Когда-то ее, списанную из «Сельхозтехники», передали в школу, как учебное пособие. Оттуда ее прибарахлил потихоньку завхоз, старый урябьевский дружок. Она у него ездила летом и зимой, весной и осенью, прекрасным образом. И вот позавчера нагрянул Федор Иваныч: ну на пару дней, буквально, поездить на покос да за малиной! На, бери, только и помоги потом косить, день за день.

Прежде чем проводить операцию, отставной майор целый день таскался за Опутей, словно заядлый топтун. Сначала хотели ловить поблизости от киосков, которые он пас, – выяснилось, однако, что от этой деятельности Никола уже отошел, и больше отирался теперь в доме Яшки Эргарта, как особа, приближенная к боссу. И вот ночью, когда служитель Рататуя покинул особняк и направился домой, прапорщик Вова вышел ему навстречу, сделал, поравнявшись, подсечку, и уложил окончательно ударом кулака в затылок. Они отвезли тело в урябьевский дом, и там стали производить собственное дознание.

Все же человек, не бывавший в Афгане, хоть в каких развойсках он ни служи, слабоват против тамошнего ветерана: и нервы хуже, и пытки, предлагаемые на выбор, кажутся настолько леденящими, что язык сам начинает выбалтывать то, что положено крепко скрывать. К утру весь расклад был уже на руках: как, почему взяли Зою с Васей, какую и как приняли они смерть, кто мучители, из-за чего разгорелся сыр-бор… Впрочем, не все было интересно Федору Иванычу: какое-то письмо, картина, клад… что за чепуха! Ему гораздо важнее было рассчитаться с подонками, нежели вникать в эту запутанную историю. Действительно: какая история может перевесить человеческую жизнь?

– Теперь мне важен результат, – сказал он Поепаеву, выслушав подвывающего от страха Опутю.

– Результат бывает разный, – заметил Вова. – Ты, как говорил в нашей роте один одессит, хочешь устроить им вырванные годы?

– Нет, – последовал жесткий ответ. – Я хочу устроить им вырванную жизнь.

На берегу пруда они выпили через горлышко, словно воду, бутылку «Распутина», кинули пустую посудину, разогнав плавунцов; тупо глядели, как она погружается, булькая и пуская пузыри.

– Слушай, Иваныч, – сказал прапорщик. – Ты вот говорил как-то, что всякий преступник – дурак. Что, и доныне так считаешь?

– А конечно! Кто, как не дурак, будет такую малую цену за свою жизнь становить? Нет, не дорога она ему.

– А тебе?

– Зависит от обстоятельств. Были бы живы Зойка, да Васька, родили бы они мне внуков… – он заплакал в голос, уткнулся в землю лицом. Поепаев подошел к связанному Опуте, пнул его в бок и покатил к бережку. Столкнул в воду, сам вошел в нее по колено, и, перевернув дрыгающееся тело спиной кверху, вытащил кляп. Вокруг головы забурлило. Наконец воздух вышел из легких, Никола дернулся в последний раз и замер. Вова разрезал веревки, кинул на берег. Навязал и натолкал в одежду камней, и жердью притопил труп в водорослях.

– Раки моментом сожрут, – заметил он. – Пошли, Иваныч.

Дмитрий Рататуенко сидел в кабинете и читал статью о себе в областной газете. «Тот, кто нужен обществу». Хм. Вот ведь какой молодец мужик, что лежит в здешней больнице! Теперь уже можно начинать всерьез биться за место, теперь уже совсем другой коленкор. Надо же, раньше прозаики и поэты были для него лишь делателями строк, приносящих эстетическое удовольствие. Оказывается, этот дар можно использовать и для иных целей, и очень больших! Чем же отблагодарить этого дядю? Деньги – слишком грубо, явно, рассчитано не на тот тип личности… А, да, его же убивали, угнали «мерс»-шестисотку. Тачку уж не найти, конечно, и ребят тех не найти, а если даже найдешь – может статься себе дороже. Нет, надо подарить ему новый. Причем не ждать, когда кончится вся эта мутотень с выборами, а прямо сейчас, независимо от исхода: ковать, ковать железо, пока он еще здесь, привязать туже, чтобы потом, когда понадобится снова, не трепыхался особенно.

Он расслабился, взял книжку со стола.

 
Вечером ясным она у потока стояла,
Моя прозрачные ножки во влаге жемчужной;
Струйка воды их с любовью собой обвивала,
Тихо шипела и брызгала пеной воздушной…
 

Интересно, как дела в этой Потеряевке? Должен явиться Опутя, доложить обстановку – где-то задержался, верно… Впрочем, теперь завертится такая каша с предстоящими выборами – будет не до него. Ставка высокая, можно вообще оказаться на самых верхах. Ну, подождет… Странно как-то исчез в тех краях Павлик Посяга… ну, вообще-то он был пацан с придурью, любитель пошляться по лесам, по горам и долам, пожечь костры, попеть дурацкие песни… Может, ушел, и шляется до сих пор? Что ж, придется воспитывать.

Под окном возник шум, послышались голоса. Митя распахнул створки, выглянул. Тип в сандалиях на босу ногу, пумовских трико и застиранной армейской рубахе топтался на освещенном окном пятачке и матерился пропитой старшинскою глоткой:

– А я говорю, ептать: был жук, был! Ну я же не дурак, пойми, еж твою в душу ети, я же чувствую: рогач, ну натуральный, в селезенку его, в распропаскудскую душу!.. Ты огляди, Иваныч, местность: может, он еще тут, маму бы его батальоном иметь!..

Кажется, из военкомата, какая-то мелочь. А тот, рядом? Немолодой, лица не видно… Может, прячет? Нет, с подобной публикой у него счетов быть не может.

– У вас проблемы, мужики? Вы как сюда попали, вообще? Пост же на входе, человек дежурит. Как он вас пропустил?

Постовой, Сивый, лежал в своей будке, связанный и с кляпом, как дружок его Опутя перед тем, как стать неодушевленным. Но вот дальше-то вышло все не так, как предполагалось, совсем не так! Дальше они должны были проникнуть в здание, затем – к двери Рататуева кабинета, и сказать, что прибыла бригада «Скорой помощи», по сигналу прохожего, увидавшего человека, лежащего возле входа в усадьбу. Похоже, это охранник, с признаками отравления. Не выйдет ли хозяин, не посмотрит? И схватить, едва Митя отворит кабинет. Вообще риск был: ну как он позвонит предварительно в «скорую», и попытается выяснить, был ли вызов? Тогда надо успевать делать ноги, прихватив Сивого, и ждать иного случая.

И вот явись же тут, об это самое время, жук-рогач! Не спалось ему, окаянному: зацепился где-то за Вовин сандаль и полез по ноге. И надо же, чтобы именно это существо оказалось тем единственным существом на свете, которого прапорщик Поепаев боялся досмерти. Обнаружив его присутствие на ноге, Вова отнюдь не завизжал: для столь тонких звуков его голосовой аппарат просто не был приспособлен. С емким кваком он прыгнул на четвереньки и побежал, взлягивая обеими ногами, подобно прыткому жеребцу. Затем, вскочив, принялся изрыгать мат.

– Это еще что за цирк? – возмутился Рататуй. – Вы что себе позволяете? Имейте в виду: это частное владение, вас могут застрелить, и никто не станет отвечать!

Наверно, такими словами все же можно кого-нибудь образумить, – однако произносить их при прапорщике Поепаеве вряд ли следовало: Вова тут же забыл о происках коварного жука-рогача, и ухватисто цапнул Митю за запястье.

– Эй, Иваныч! Это тот самый хмырь, или же не тот? Может, мы его здесь и прихватим, чего под дверями-то топтаться?

Спутник его повернул голову, и Рататуй узнал майора Урябьева, бывшего начальника районной уголовки, знакомого еще по юным криминальным годам. Он дернулся, пытался отпрянуть, – однако военный человек знал свое дело туго: не ослабляя зажима одной рукой, другою он ухватился за подоконник, рывком заскочил на него, – и оказался в комнате возможного депутата и любителя изящной поэзии.

– Стоять, гад! – пресек он попытку Рататуя дотянуться до телефона. Вырвал шнур, кинул аппарат в угол. Пыхтя, через подоконник перевалился Федор Иваныч, упал кулем. Вова прикрыл окно, задернул шторы. Митю по-быстрому увязали, бросили на ковер.

– Мужики, мужики, – говорил он. – Вы неправильно делаете, мужики. Ну вам же выйдет дороже, вы поймите! Обо всем ведь можно договориться, верно? Зачем вам такой риск, мужики?..

– Заткнуть ему пасть? – прапорщик достал из кармана кляп. – Или пусть еще покукарекает?

– Да что толку от его шума! – махнул рукою Урябьев. – Ну что ты можешь нам сказать еще кроме того, что мою дочку да Васю-лейтенанта убил? В-общем, все остальное меня не очень и интересует…

– Неправда, неправда это! Сука, падла буду, век свободы не видать! Подлянка чья-то, пустили парашу!.. Ну кто вам засадил фуфло, пусть отвечает за базар!..

– Тебе это так важно? Тогда слушай: сведения получены от известного тебе Опути. Мы, как высшая инстанция, посчитали их правдивыми, поэтому всякие очные ставки отменяются. А теперь уже они даже и невозможны: оный Опутя в настоящий момент кормит в пруду раков. По православной вере, душа человека в первые дни обитает поблизости от него – так что вы еще встретитесь, возможно, обсудите все без спешки.

– Вы не можете убрать меня просто так! – вдруг чванливо вскричал Митя. – Вы же ничтожества, плебеи, шлак, а я – слишком большой человек, чтобы исчезнуть бесследно. На мне много завязано. Я, в конце концов, вор в законе – хоть это звание вам о чем-нибудь говорит?!..

– Но-о? – удивился Урябьев. – Это когда же тебя удостоили?

– Уже два месяца. Сходка была, короновали, все путем…

– Ух, молодцы! Ну, пошли времена! Ведь еще не так давно с таким и разговаривать бы не стали: одна судимость, с детским сроком… Вот что деньги-то делают! Гниет, гниет воровская империя.

– Да ладно с ним базарить! – оборвал Вова его рассуждения. – Нашел тоже время. Давай хватай за ноги, я подмышки, и – потащили, дел еще много…

Тут Митя издал такой душераздирающий вой, что у обеих заложило уши, и кое-где по ближним заулкам разнесся он – вот в одной избе зажегся свет, и тут же погас снова: не кинешься же во тьме выяснять, что и где творится – вмиг окажешься или виноват, или избит, или вообще напорешься на непонятное… Да он был и недолог, этот вопль: прапорщик мигом вколотил кляп в раззявленный Рататуев рот.

– Раз-два, взяли! – скомандовал Вова.

И охранника Сивого, и его хозяина свалили на заднее сиденье «козла» и потряслись к урябьевскому дому. Занесли Сивого во двор.

– Разберись с ним, – сказал Федор Иваныч. – А с тем я сам как-нибудь…

– На могилки повезешь?

– Куда же еще?

– Когда вернешься? Закуску готовить? На поминки?

– Да ну, закуску… Своих помянули, а этих… Говна пирога. Ты отдыхай давай, Вова. А я… короче, узнаешь все.

Поепаев напрягся, схватил товарища за плечо:

– Ты давай это… не дури, Иваныч! Теперь наша взяла, позади все… зачем это надо?

– А, перестань! Лезет тебе в башку разная херня. Я говорю – задержусь, мо, может, – а ты уж и вдыбки. Веселей надо жить, брат прапорщик.

Он вышел за дверь – и тотчас закашлял старенький мотор. Вова взвалил на плечо худое тело жертвы, и потащил в баню. Плотно закрыл двери, вынул красивый афганский кинжал и пузырек нашатырного спирта. Смочил ватку, сунул под острый нос впавшего в беспамятство Сивого. Тот очнулся, прочихался, и спросил полным страдания голосом:

– Ты кто?!

– Я-то? Да как сказать. Может быть, ужас, летящий на крыльях ночи. Давай-ка, друг, не станем терять время на беседы, поздно, мне на службу с утра.

Километрах в семи от городка бывший начальник уголовки свернул с проселка в лес, и, попетляв еще сколько-то по прихотливой дороге, выбрался на небольшую опушку. Не гася фар, стащил на землю связанного Митю и вынул кляп.

– Хочешь орать – ори. Это тебе вроде рюмки перед казнью. Или сигареты, кому как больше нравится.

– Ты что, мочить меня собрался? – прохрипел Рататуй.

– Ну а как же. Это обязательно. Не мочить, а казнить.

– Ничего себе заявки. Ты же мент! Ты же должен закону служить, а ты в беспредел ударился. Приговор себе подписываешь, сука!

– Ладно, лишку болтать не станем! – оборвал его старый опер. – Ты это место знаешь?

– Да откуда! Я не любитель лесных прогулок.

– Вон, видишь ту березу? Под ней Опутя с Сивым закопали вывезенные из твоего подвала тела Зои и Васи. Закопали и закрыли дерном. А тебя я и хоронить не стану. Больно много чести. Тебе – только осина, проклятое дерево, на нем Иуда повесился. Мы, когда Опутю сюда на показ возили, две осинки приглядели, подготовили. Осталось только привязать тебя к одной за левую, к другой – за правую ногу, и веревку обрезать, которой мы верхушки связали. Такая вот тебе, значит, выходит судьба.

– Нет, погоди! Ты по закону должен! Ты по закону делай! – заходился авторитет.

– Так а я разве ж не по закону?

– По какому закону?! У-у, п-падла-а!!! Плебей, ш-шлак!..

– Хорошо, – Урябьев сел на пенек. – Вот ты называешься: вор в законе. Что это за закон? Кто его писал, кто утверждал?

– Ч-честные… честные воры…

– Выходит, значит, так: у вас, честных воров, против честных людей закон есть. А у них против вас – нету! Государственный – не в счет, он не всегда срабатывает. Ну, так уж позвольте тогда и мне против вас по своему честному закону поступать…

Минут десять спустя Федор Иваныч, не обращая больше внимания на скрытые в верхушках осин останки тайного городского правителя, уже сидел на толстой березовой ветке, подвязывая веревку.

– Простите меня, ребята, – бормотал он. – Не уберег… не уберег я вас, старый пень. Вместе… вместе с вами хочу быть. Никто мне боле не нужен. Вместе… вместе успокоимся…

Вова Поепаев ушел на службу, не дождавшись его. В обед он отлучился, вскрыл оставленным ключом тихую избу, прошел в комнату хозяина. Там на письменном столе лежал конверт с четкой надписью: «Прапорщику Поепаеву В. Г.». Он вынул оттуда листок.

«Вова, друг мой дорогой! Как ни печально, но больше мы с тобой на этом свете не увидимся. Такое мое решение. Наследников достойных у меня нет, поэтому дом и все имущество завещаю тебе. Об одном прошу: перехорони нас на кладбище, в хорошее место, и поставь красивый памятник, один на троих, с фотокарточками и именами. И навещай нас. Я буду чувствовать, когда ты придешь».

– Лады! – Поепаев стукнул кулаком. – Сделаем.

«У нотариуса я все оформил, акт найдешь в столе. И вот еще чего: ты помнишь, что нес этот хреноплет насчет картины, ведущей к кладу? Мне кажется, я разобрался, в чем там дело. Бумаги я подобрал, они в красной папке, ты глянь на досуге. Будь здоров, и пей поменьше. Ментов не трогай, хватит крови. У них тоже жизнь нелегкая».

– Ладно, – сказал Вова. – Сделаем.