Текст книги "Уникум Потеряева"

Автор книги: Владимир Соколовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 43 страниц)

14

Вдруг на крыльце кто-то затопал; скрипнула дверь, человек прошел по сеням. Открылся темный проем, и новый гость вступил в избу.

– Привет честной компанье! – воскликнул он. – Что, не ждали? Картина Репина, ха-ха. Здорово, ракетчик! Или ты артиллерист? Да не, ракетчик, нынче все ракетчики!

– Проспался, шпынь! – буркнул дядя Юра. – Только тебя, знать-то, и не хватало!

– Кому-то, может, и шпынь, – блеснул глазами одутловатый парень с короткой прической, – а тебе Анатолий Сергеич, друг-земеля, хороший человек. Ну и сиди, и не вякай. А то – сам знаешь!

Стало тихо.

– Злорово, говорю, ракетчик! – Толька Пигалев сунул Пашке ладонь. – Чего насупился? Не узнал, что ли?

– Да узнал…

– Тогда налей, и выпьем за встречу. Должок-от помнишь?

– Какой еще должок?

– Ну-ну! Я ведь что… Было, прошло, хрен с ним… – он придвинул табуретку, подсел к Пашке. – Давай-ко… с приездом!

Пашка сидел ни жив, ни мертв.

– Нно… и как жизнь, как проходит служба в наших ракетных стратегических войсках? – важно спрашивал Гунявый, подмигивая.

– Хорошо… нормально служба! – сквозь зубы цедил Пашка.

– Нор-рмалек? Это окей. Спасибо за службу. Я ведь тоже патриот, вррот малина! Значит – на сержантской доложности? Нно… – и, притиснув демобилизованного, Гунявый жарко дышал ему в ухо: – Я… ты не думай! Глухо! Как в танке! М-малчу. Я не фуфло, ты понял? Все! М-малчу. Ты понял?

Вдруг вскочил и завихлялся по горнице, оттопывая по скрипучему полу:

– Эх, дав-вай! Р-рви, в натури-и!..

Взвыл, стукнув себя по груди:

– Гитару-у! Душа гор-рит, в рот мене хавать! Пр-редо мной, как ико-она, все пр-раклятая зона… Ну! Гитару, я сказал!

– Кто тебе ее припас, в экую-то пору? – сказал Юрка Габов.

– Ну, у вас же просит человек, не фраер. Достаньте! А, не вижу здесь людей…

– Куда они девались, интересно? – зло крикнула Нинка.

– Они… они там, – Гунявый потыкал пальцем куда-то вдаль. – Они страдают. Крики конвоя. Лай собак. Сапоги надзирателей. Знаете ли вы, что такое неволя?

– Дак ведь их туда никто не звал, – скрипнул Габов. – Они сами… я так понимаю… Это ж – такое дело: хошь – в тюрьме сиди, хошь – у себя дома. Однозначно. Бывают, конешно, ошибки – вон Мишка свое ни за что, считай, получил. Но это – иное дело, мы о преступниках теперь толкуем. Где же им место, как не в тюрьме да не в лагере? Другого пока не придумали.

– Ну т-ты, фермер! Гляди, сожгу!

– Я тебя вперед пристрелю, собака! Куражишься! Явился тут! Видно, большую вам дали потачку!

– Ну-ко прекратите! – Пашкина мать застучала по столу. – Это еще что такое?! Вот ведь беда: раньше мужики как сойдутся – так о работе, о хозяйстве, о семье, – а теперь что? Застрелю, порежу, сожгу… Ты, Толька, перестань тут командовать, а то своими руками в шею вытолкаю. У меня сын пришел, отслужил… дай посидеть спокойно, порадоваться. Гляди, я ведь ни твоего ножа, ни спичек не побоюсь.

– Вот спасибо тебе, тетя Поля! – Гунявый картинно поклонился, налил себе водки, чокнулся с нею. – Все… все ты правильно сказала. Слышь, ракетчик! – он толкнул Пашку. – Понял, нет? Мать у тебя – человек!

– Ну, она ладно. А остальные-то кто? – снова возник Нинкин голос.

– Разбираться надо… Дядя Миша разве что – он жизнь знает, тоже в неволе был. Вон тот, – он показал на валяющегося в углу Ваньку Корчагу, – безусловно шлак, ему не надо жить на свете. Насчет прочих тоже серьезные сомнения.

– Хоть бы ты, Толик, солдата не обижал, – тихо сказала Танька Микова. – Он со службы домой вернулся, а ты его так…

– Со службы! – ощерился Толька. – Да ты хоть знаешь, где он служил-то? Сидят, развесили уши: раке-етчик, сержа-ант!.. Ведь он же чекист! Он погоны-то перед домом переменил. Ментяра, дубак!

Дядя Миша даже руками замахал:

– Ну, это ты врешь!

– Да, вру! А спроси-ка ты у него, где мы в последний раз виделись! Не на ракетной ли площадке?

Пашка стиснул зубы, зажмурился. Скаж-жи, какая непруха! Чего боялся больше всего – то и случилось.

15

Он дежурил на КПП, пропуская вернувшиеся с промзоны бригады, – когда поймал чей-то чиркнувший, отложившийся в сознании взгляд. Насторожился, но тут же отвлекся снова, и забыл. Однако ощущение, что чужие глаза все следят за ним, блестя из-под кепки-«пидарки», не покидало несколько дней. И вот глаза эти сверкнули совсем рядом, – когда поодаль его поста остановился однажды некий узник.

– Эй, земляк! Пашка! Паташонок! Ты не узнал меня, что ли?

– Ну… привет! – отозвался Шмаков.

– Ничего встреча, а? – Гунявый простуженно засмеялся. – Чистое кино.

– Все бывает… Долго еще припухать-то?

– Семь месяцев. От звонка до звонка, раньше не выпасть!

– Что так?

– Мол – не та кандидатура… Э, что о том толковать! Ты вот что, земляк: чаю принеси! Пачек с десяток – ну?

– Не стой, Толян, на месте, тусуйся туда-сюда, или делай чего-нибудь… и не оборачивайся! А то засекут, что разговариваем – не оберешься хлопот…

– Боишься и х, что ли?

– А то! Что в них хорошего? Солдатская служба – тоже ведь неволя? Так умеют жамкнуть, что кишки лезут. Твои же товарищи настучат.

– У меня таких товарищей нет, – процедил Толик.

– Все так думают. Откуда ты знаешь?

– Ну, короче: чай будет? Помогай, земляк! Проигрался я… сам знаешь, чем здесь это дело пахнет.

Знать-то Пашка знал… Но и знал также, сколь коварны и изобретательны зеки, когда ищут пути сближения, подкупа, шантажа. Уши прожужжали командиры и разные штабники, рассказывая об этом. Да и примеров хватало, слухами и приказами полнилась земля: то сержант ушел в бега с осужденным, убив напарника и захватив два автомата, то прапорщик способоствовал побегу, то солдаты в сговоре с зеками организовали некий подпольный бардак… А уж случаев провоза, проноса недозволенных предметов вообще было не счесть. Это было неискоренимо: на всех точках, где служил Пашка, он знал солдат, надзирателей, даже офицеров, которые этим занимались. Пропускал это мимо себя: черт с ними! Каждый живет, как умеет. Сам он старался держаться дальше от всяких дел, близких к криминалу. Лучше в бедности, да в спокойстве, – так учила баба Шура. Но вот явился Гунявый, – если бы знать, что он успокоился этим чаем! Тогда Пашка, может, и рискнул бы. Но ведь девяносто пять процентов – что это просто крючок, тебя проверяют. Дальше – больше, и окажешься в такой вязкой и крепкой паутине, что и сам будешь не рад. Зачем ему это надо?

– Нет, Толик. Ничем не могу помочь. Не имею возможности. Командиры здесь – звери, проверка идет, офицерья нагнали – сам видишь… А я же солдат, под военным законом. Так сгребут – только косточки схрупают.

– Ага… Ну вот мы с тобой друзья детства, из одного села, у нас и матери дружили когда-то. Смог бы ты меня застрелить, если бы я, например, в побег пошел?

– Конечно. А куда бы мне было деваться?

– Ну да, нелюди мы для вас… А помнишь, как огурцы на нашем огороде воровал? Как с дядей Мишей на озера ходили? Т-ты, сучонок… Принеси, говорю, чаю!

– Не ори, тут тебе не сходняк. Вызову дежурный наряд, будешь знать… Марш, марш к бараку!

– У, сука… я тебе еще сделаю… – захрипел земляк, удаляясь. – Встретимся, рвань краснопогонная!

16

Всего год минул – и вот она, эта встреча. Надо сказать, – весь год при мысли о земляке, которому он отказал в нескольких пачках чая, Пашке становилось не по себе. Ведь Толик, освободившись, не минует родной деревни: больше ему деться некуда, а там у него целая изба! С другой стороны – крепко надеялся, первое – не должен такой человек, как Гунявый, долго гулять на свободе! Второе – велика вероятность, что он «раскрутится» еще в колонии и тормознется на следующий срок. И вот – ничего этого не случилось.

– Я ему гр-рю: «Помнишь, сучара, как огурцы на нашем огороде тырил?» Суч-чара. Чекист, мент! Под сержанта косит. Р-рви с него ракетные погоны! Хавай! – орал, поворачиваясь туда-сюда, бледный Толька. Ему вторила криком насмерть перепуганная Пашкина мать.

– Ну и чекист. Ну и мент, – сказал дядя Юра. – Ну и што теперь?

– Как… что? – осекся тот. – Ты, в натури…

– Говорю: закрой хавальник. Парень служил; какая разница, где? Он не сам туда пошел. У них ведь разнарядка. Направят – и куда ты денешься? Ему, может, еще медаль надо дать – что он таких, как ты, к людям не допускал. Довели ребят: в своей форме домой стесняются показаться! Ты, Павлик, не слушай его, болтуна. Служил и служил, и кому какое дело? Однозначно. Родина велела, верно? Давай-ко выпьем еще – да и собираться почнем, что ли…

– Стой! – крикнул Гунявый. – Подлянка пошла, подлянка… Ты вроде родни, мать его топчешь… не защищай! Дя Миша, ты-то чего молчишь? Тоже ведь т а м был. Ты же мне брат. Не видишь – дубак муть гонит, мозги, сука, пудрит?!

– Бр-рат… – Норицын был уже пьян, красен, глаза его тяжко щурились. – Я бы таких братовей… Ц-цыц, падла! Павлика не тронь… Ты здесь – никто, а он – свой, наш… Т-ты… что здесь над людьми глумишься? Кто тебя звал?! Там, на зоне… кто ты там был? Шпынь, десятая шавка. Не спорь, я тот народ отличать умею! А на волю вышел – и сразу вольными людьми рвешься командовать. И не тыкай мне: брат, брат! Я как здесь, так и там робил, только с трактора на трактор пересел. А падлы вроде тебя кровь с нас сосали, друг на друга науськивали, да еще и смеялись: вот, мол, рабы! Освободился – и опять этим занимаешься?! На что ты, с-сука, живешь?!! – он рванул рубаху и заорал, вставая: – Юрка, Павел! Д-держи ево-о! Щ-щас это ташшым на улицу, бросим вверх… Кр-ровью изойди, с-собака, бес!..

Накинулись Нинка с Танькой, прижали его к койке. Голосила Пашкина мать. Завозился, заухал Ванька Корчага. Гунявый вихляво совался по горнице. Котенок бегал за ним, играя шнурком развязавшейся кроссовки. Не глядя, Толик нагнулся, схватил его, размахнулся…

– Эй! – крикнул ему Пашка. – Учти, ты: убьешь или изурочишь зверя – живым не выйдешь.

Страх пропал – словно рев дяди Миши успокоил его. Пашка вспомнил, как подобные сцены протекали в казарме, память пробудила жестокость и силу, – теперь он знал, что надо делать.

Гунявый остановился, не опуская руки:

– Гляди, дубак, и сам не выйдешь…

– Я-то дома. Здесь родился, отсюда и вынесут.

– Х-ха!.. – Толька стряхнул котенка на пол. – Ну, ты крутой… Покурить не хошь? Не бойся, не трону…

– Ой, не ходи с ним! – визгнула мать.

– Валил бы ты, шпынь, отсюда, – молвил Габов. – Ох, дотусуешься не до хорошего.

– Ну и не обращали бы внимания, – улыбнулся Гунявый. – Подумаешь! Мало ли какие у выпившего человека разговоры, дела. Пошли, служба!

17

– Ты надолго домой? – спросил он первым делом, оказавшись на кухне. – Учти, я в этом не заинтересован.

И снова надо было напрягать хмельную, уставшую за день голову. Что-то, что-то надо ему сказать… Будоражащая, жужжащая искорка бегала внутри мозга, и никак не ладила уколоть в нужное место. А, вот же!..

– Да, знаешь… Я прокинулся уже кое-с-кем. Не советуют пока уезжать.

Надо было еще суметь это сказать: лениво, вполголоса, с внутренним нажимом.

– Нно?.. С кем, если не секрет? С Кочковым? С этим гулеваном? Неходовая часть. Они в моих делах голоса не имеют.

– Ну, зачем? У меня есть серьезные знакомства. Сашку Фетиньева, Фуню – знаешь?

– Так… – Толик медленно выпрямился на табуретке. – Нно… и что?

– Друг мой доармейский. Большие были кореша. К кому же, посуди, мне было еще идти?

– Нно… Волну гонишь, ракетчик?

– Зачем? Узнай при случае. И про тебя, кстати, токовали.

– Нно?..

– Ничего так особенного. Давно ли знаю, что за человек… Но я, в отличие от тебя, парашу не нес, гадство не подстраивал…

– Копают под меня… – Толик судорожно дернулся. – Кому-то надо… Мол, я не на том месте сижу. И – что теперь? Тебе предлагали?

– Больно мне надо! – беспечно ответил Пашка. – Я пока сам по себе.

– Если не врешь – держи кардан, – Гунявый протянул руку. – За мной не пропадет. А за то, что получилось, не обижайся. Суди по факту: явился дубак, мент. Да еще в лагере ты так меня кинул… Ты вот что: подходи ко мне. В гости. Теперь я твой должник.

– Ты о чем?

– Погоди, узнаешь…

В горнице Нинка шлепала по щекам распластавшегося на кровати мужа. Вдруг махнула рукой, и устало сказала:

– Ну его к чемору! Ну и вечер, тетя Поля. Дурной какой-то. Даже не попели. Давай-ко, сестра! Тетя Поля!

И они затянули «Очаровательные глазки». У сестер были чистые, сильные голоса, не подпорченные еще житейской хрипотою.

 
– В них столько жизни, столько ла-аски,
В них столько страсти и огня-а…
 

 
– Я опущусь на дно морское! —
 

выводила старшая, и сразу за нею вступала Танька:

 
Я поднимусь за облака…
Отдам тебе я все земно-ое…
Лишь только ты лю-уби м-меня-а!
 

– Хорошо-о! – крикнул, поднимаясь, Ванька Корчага. – Пей, гуляй! Да-ко и мы споем!

И он затрусил по полу, подстукивая босыми пятками:

 
– Ой ты сукин сын комаринской мужик,
Он куды-куды по улице бежит?
Он бежит-бежит поперды-ват!
На ходу штаны поддерги-ват!
И-и-ыххх!..
 

Дядя Юра бешено выругался, схватил его и потащил к порогу. «А, сука! – орал Корчага. – Кулак, кровосос! Унисстожу-у!!»

– О! О! – веселился им вслед Гунявый. – Пр-рально! Кинь ему в торец!

Вернувшись, Габов оглядел примолкшую компанию.

– Испортил, сволочь, песню, – сказал он. – Ну… знать-то, и всей музыке конец.

Пашка сел на табуретку, закрыл глаза. Ничего, уж он отоспится… Только надо… надо проводить народ… Таньку… Таньку… жениться на ней, бляха-муха… чем худо будет?..

Он встрепенулся, оглядел озаренную светом горницу. Танька с Гунявым стояли в углу, о чем-то говорили. Она кивала безучастно. Увидав приближающегося Пашку, они разделились, обтекли его и исчезли.

Пашка дотронулся до стены, сунул нос в дырку от порванных обоев. Пахло мхом из паза, старым деревом, сухой бумагой… Он пошел на кухню.

– Ой, я не знаю! – ответила мать на вопрос о Таньке. – Вот только была, и делась куда-то. Домой, поди-ко, усвистала. Упустил ее? Вот так кавалер!

Подкрался Толик, толкнул тихонько:

– Ну, ты как? На покой? Устал?

– Чепуха… По двое суток на ногах выстаивал. А чего?

– Я ухожу. Ты давай-ка, подгребай к моей избушке. Где-нибудь через часок.

– Зачем?

– Солдата надо встречать, как положено. Мы ведь теперь не враги, верно? Так вот, обещаю: словишь кайф.

– Травка, что ли? Так это бесполезно. У нас в роте баловались ребята, а я не стал даже пробовать.

– Фраер, что ли? Мужичок?

– Нельзя! – внушительно сказал Пашка. – Все деловые завязывают. Вон Фуня – даже вина капли не пьет. Что ты, такие времена!

– Нно… Опять кидня пошла. Ты вот что: приходи, если зовут. В одной упряжке, похоже, бежать придется. Надо ладить. И я обещаю: будет тебе полный кайф. Без травки. Век свободы не видать, ну?! Только стукни. В дверь там, в стекло.

Он ушел. Пашка заглянул в горницу; гости исчезли, лишь дядя Юра, лежа одетый поверх кровати, тихо разговаривал с матерью.

– Павлик! – сказала она, увидав сына. – Я тебе в чуланчике постелила. Лето, душно дома. Ступай, с боушком.

– Ладно. Я, мамка, если спаться не будет, погуляю.

– Ночью? – встревожилась она. – Чего это? Спи давай!

– Ну вот, забоялась… Я ведь тут – пройдусь, на бережку посижу…

18

Он выбрался в сени, отыскал там чуланную дверь, сунулся внутрь и протянул руку, ощупывая пространство. Вот она, родная ржавая коечка. Зимой она стояла в избе, а на лето выносилась в чулан. Подушка, бабушкино лоскутное одеяло… Пашка лег; пружины скрипнули, принимая старого жильца.

Снова запах дома защекотал ноздри, проник в мозг. Все как раньше. Только не вздыхает, не жуется во сне телка Маковка. И нет бабушки. Получужая без нее изба, получужое село, – да и мамка тоже стала получужая, как-то сразу увиделось, что она отвыкла от него, ушла в свои дела. Так-то так, а все равно надо здесь жить, укрепляться, – больше ведь тебя не ждут нигде на свете, и никто не даст крыши над головой. А под чужими крышами он уже нажился, хватит.

Тут Пашка забылся, но не видел снов: только марево, марево, марево… Лишь раз мелькнуло серенькое лицо утренней лисички Зинки-Козы. «Женись на мне, – сказала она. – Я ведь добрая. А твоя мать не знает этого, и обзывается».

Он проснулся. Встал, набросил китель и тихонько, стараясь помягче ступать, пошел из чулана. В сенках остановился, – в избе скрипела кровать. Ясное дело – еще во времена бабы Шуры так скрипело, когда Габов приходил ночевать. Они спали за печкой, и бабушка успокаивала его: «Спи, спи, мальчишко! Како наше дело!»

Видно, мамка уговорит фермера взять его на работу.

Вышел на крыльцо – и тут же сиплый голос окликнул его:

– Это кто, эй?

– Я, дядя Ваня, – ответил Пашка, узнав Корчагу. – Ты чего здесь?

– Да спал! Вот, проснулся… Ой, Павличок, за что же меня били? Я ведь никого у вас не обидел, верно?

– Нет, с твоей стороны понтов не было. Да кто бил-то?

– Знать бы! Все тело болит: тут, тут… Вот люди! Чисто звери, а? И встать… встать-то не могу… Ты бы, Павличок, вынес мне полстакашка!

– Да откуда! Все выпито.

Под жалкое перханье простертого на земле измученного водкой и побоями человека Пашка пошагал вдоль берега, к дому Толика Пигалева.

19

Полная луна стояла над селом; в свете ее Пашка легко находил тропки, которыми бегал когда-то. Под зуд налетевших с недальнего болота комаров он вышел к одинокой, покосившейся избе. Стукнул в окно.

Свизжала дверь: возник Толька.

– Явился, ракетчик? – хохотнул он, почесывая голую грудь. – Давай, канай в избу. Будет четкий кайф. Я дембельское дело понимаю.

Скорое облако накатилось на луну. В дачных домах слаяла спросонья собака.

Окна в избе завешены были тряпьем, и луна не светила внутри.

– Иди сюда, – услышал он тихий голос из темноты.

– Кто тут?! – у Пашки неистово заколотилось сердце. – Тань – ты, что ли?!

– Что ли! Ступай ко мне. Чуешь, куда?

Жмурясь от внезапно накатившей на затылок боли, он зашаркал туда, где стояла, еще по детской памяти, коечка Гунявого. Остановился, когда мягкая ладонь обхватила запястье.

– А я тебя вижу! – засмеялась Танька. – У меня глаз кошачий.

– Танька, – сказал он. – Как получилось-то, Танька? Как получилось-то?

– Да вот так… Долгий, короче, разговор! – плаксиво вскрикнула она. – Мне мимо него никак было не пройти. Сам не видишь, что ли? Так и получилось.

– Э-э-э… – Пашка хотел отдернуться, побежать; лишь на мгновение он замешкался, – и его хватило, чтобы Танька положила его руку на свою голую грудь. Он ощутил мягкую гладкую кожу, нежный сосок. «Ну иди, иди…» – шептала она. Скрипела древняя койка, воняла лопотина, постланная вместо матраца. Щелкало, полыхало в мозгу, девка искала губы, – он мотал головою, уворачиваясь. Тьма теперь не давила сверху, она шла изнутри, – и, едва прорвалась, схлынула – Пашка с жалобным, детским воем сполз с койки и лег, прижавшись лбом к теплой щербатой доске. Танька склонилась, тронула голову: «Ну, как тебе?..». Он встал, молча оделся.

На крыльце Гунявый курил сигаретку.

– Кайфанул, дембелек? – крикнул он вдогонку. – А бражку пить? Вот ведь народ: ни спасиба, ни до свиданья! Г-гляди, чекист! У меня тоже душа есть. Да помни, кто тут хозяин! Проспишься – приходи!

Не дойдя до дому, Пашка свернул на берег речки. Там внизу, метрах в пяти, катилась по галькам Подкаменка. Он сел, свесив с обрывчика ноги, рванул пучок сухой уже, несмотря на раннее лето, травы, размял в ладони, понюхал. Терпкий дух когда-то бродившего внутри сока, сладкого тлена… Пашка лег навзничь, раскинул руки, прислушался к водяному говору.

Стратилат – грозами богат.

А какая спокойная ночь.

– Убью. – Сказал он. – Все равно убью.

Тотчас словно некто разжег за горизонтом гигантскую зажигалку; урчащий гром пролетел над тихой землею.

Возле уха послышался писк, – и проворная лапка царапнула его по щеке. Пашка сгреб котенка, легко стукнул по спинке:

– Буско! Ты что, Буско? Откуда ты, зверь? Ну, сиди тихонько!

Котенок вырывался, немощно сипел. Шмаков спустил его на траву.

– Обидели нас, зверь.

Он встал, зацепив рукою котенка, посадил его на плечо. Поднял голову. Баба Шура гадала когда-то на звезду Полынь – а теперь кто погадает?

От избы слышались голоса: это мать провожала дядю Юру. Вот он пошел прочь, кашляя и отдуваясь. А мамка села на лавочку, устало потянулась, запела тихо и тоненько:

 
– С каким восторгом я встречаю
Твои прелестные глаза-а…
Но слишком часто за-амечаю:
Они не смо-отрят на меня…
 

А звезды, что взошли с вечера над полями, укатили уже далеко, в другие страны. Уходила и стоявшая над трубою шмаковского дома. Она меркла, меркла, бледнея.

ТРИДЦАТЬ СЕМЬ КОМПОНЕНТОВ ДУХОВНОГО ПРОСВЕТЛЕНИЯ

Капала вода. Антон Борисович Афигнатов, сидя на войлочной подстилке, гладил змею по чешуйчатой коже и приговаривал: «Муни, Муни…». Питонка дрожала, тихо шипела: в пещере было холодновато. Лизоля держала в руке большую свечу; отблески огня чудно ложились на стены.

– Нет Муни! – пискливо вскрикивал карлик Отетя, стуча в пол ножками, окутанными шкурками грызунов. – Ука! Ука!

– У-Ука, Ука… – Гуру почесал змею там, где кончался плоский череп. – Пускай будет Ука… Куда же делся твой хозяин, глупая рептилия?

Крупная дрожь сотрясла змеиное тело. Она подняла голову, положила ее на плечо Афигнатова, и застрекотала язычком по щеке.

– Умер, да… И сам сжег себя, и разлетелся прахом по чужой земле. Но почему он не доверился мне? Я исполнил бы все его заветы. Хотя… разве мог он, обладатель наивысшего знания, париниспанна, делиться им с ничтожным глупцом, только приступившим к познанию Восьмеричного пути!.. Горе, горе! Уйдите все, оставьте меня! Я буду скорбить о своем Учителе.

Неторопливо, тягуче уползла питонка; за нею упрыгал карлик. Антон Борисович принял сложную йогическую позу, установил ритмическое дыхание – пранаяму, приготовился к достижению степени крайнего сосредоточения, дхараны…

– Антон Борисыч! – раздался вдруг в пещере мелодичный голосок Лизоли. – А мы здесь с вами смотримся, ну прям как Том Сойер с Бекки Тэтчер! Верно ведь?

Вмиг ушло, словно искра в землю, великолепное состояние, предшествующее экстазу. Руки опустились бессильно на колени, голова поникла. Заколотилась грешная мысль об убийстве, однако он отогнал ее. Коварный разум тут же подсказал иной путь обретения свободы, тоже очень простой: самоубийство – и он был отринут, как грязное деяние, недостойное искателя Великого Просвещения. Он очистил сознание до полной пустоты, и снова испугался, ибо «тот, кто с пустым сознанием сидит в медитации, легко может обрести привязанность к безразличной пустотности». И услыхал вновь из-за спины:

– Вам нравится, как я оделась? Обратили внимание на косынку? Я с утра все думала: надеть зеленый фон или бордовый? А потом решила: надену сиреневый, будь что будет! А кофточка? Ну же, Антон Борисович!

– Э… что вы имеете в виду? – слабо произнес он. – Платье? Согласно Учению, «платье является доказательством Дхармы, а Дхарма – это учение, подтверждаемое фактом обладания платьем. И Дхарма, и платье передаются друг через друга. Не существует иной передачи. Без платья Дхарма не может распространиться, а без Дхармы невозможно обрести платье.

Следуя такому пути просветленного знания, можно вступить в космическое тело Будды, или дхармакая, и обрести истинное освобождение». Поняли?

– Ага, – сказала Лизоля. – Чего тут не понять? Но я вам вот что скажу, Учитель. Так тяжело я сюда добиралась! Доходило до того, что один негодяй меня чуть не изнасиловал. В железных башмаках, сквозь дремучие леса готова была идти, через огненные реки плыть. И вот, явилась… Разве же я таких слов от вас сейчас жду?..

– О Будда! – голос Афигнатова был тих и печален. – Словами великого Шарипутры взываю к Тебе: «Я имею такую веру в Возвышенного, равной которой, я полагаю, никогда не было и не будет!..».