Текст книги "Избранные труды"

Автор книги: Владимир Павлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 48 страниц)

Непосредственным объектом рассматриваемого преступления является нормальная деятельность государственных органов, связанная с осуществлением правосудия. Дополнительный объект – безопасность участников уголовного процесса и их близких.

Объективная сторона преступления выражается в разглашении сведений о мерах безопасности, применяемых в отношении названных в диспозиции закона лиц (форма передавания соответствующих сведений не имеет значения). К таким лицам относятся: судьи, присяжные заседатели либо другие лица, участвующие в отправлении правосудия, судебные приставы, судебные исполнители, потерпевшие и свидетели, иные участники уголовного процесса или их близкие. Само понятие иных участников уголовного процесса дается в главах 5, 6, 7 УПК РФ, к которым уголовно-процессуальный закон относит: прокурора, лицо, осуществляющее дознание, частного обвинителя, подозреваемого, обвиняемого, защитника и т. п. лиц.

Субъектом данного преступления будет лицо, которому сведения о принятых мерах безопасности были доверены или стали известны в связи с его служебной деятельностью. Как правило, к ним относятся: должностные лица и сотрудники МВД, Министерства юстиции РФ, ФСБ и другие, осуществляющие соответствующие мероприятия по обеспечению безопасности участников уголовного процесса. В частности, речь идет о представителях власти или сотрудниках правоохранительных органов, которые наделены законом по отношению к другим гражданам дополнительными признаками, что дает основание считать их специальными субъектами рассматриваемого преступления.

В специальной литературе можно встретить точку зрения, что специальными субъектами анализируемого преступления могут быть руководители медицинского учреждения, должностные лица паспортной службы, руководители адресных бюро, сотрудники справочной службы автоматической телефонной связи и других информационно-справочных служб и т. п.^[375]

Разглашение сведений о мерах безопасности, применяемых в отношении других лиц, которые не охватываются диспозицией ч. 1 ст. 311 УК РФ, а имеют место в отношении должностного лица правоохранительного или контролирующего органа, а также его близких при условии, если деяние совершено в целях воспрепятствования его служебной деятельности, может быть квалифицировано по ст. 320 УК РФ. Данные преступления отличаются друг от друга по объекту посягательства, субъективной стороне, кругу потерпевших, а также субъекту. В отличие от ст. 311 УК, в ст. 320 УК не содержится указаний на специальные признаки субъекта, которым может быть любое лицо, достигшее возраста 16 лет, обладающее сведениями в связи со служебной деятельностью.

Для правильной квалификации имеет важное значение конкуренция норм, при которой согласно ч. 3 ст. 17 УК РФ совокупность преступлений, предусмотренных ст. 311 УК и ст. 285 УК, исключается, и уголовная ответственность наступает по специальной норме. В данном случае квалификация осуществляется по ст. 311 УК РФ.

По мнению В. П. Малкова, с которым следует согласиться, содеянное может быть квалифицировано по ч. 2 ст. 311 УК в том случае, когда наступившее тяжкое последствие находится в причинной связи с разглашением виновным сведений о мерах безопасности в отношении судьи и участников уголовного процесса.^[376]

Среди наиболее распространенных преступлений против правосудия можно выделить общественно опасное деяние, совершаемое специальным субъектом, которое представляет собой побег из места лишения свободы, из-под ареста либо из-под стражи (ст. 313 УК РФ).

Непосредственным объектом преступления являются общественные отношения, связанные с обеспечением нормальной деятельности органов по исполнению судебного акта. Дополнительным непосредственным объектом побега выступает здоровье личности.

Объективная сторона преступления характеризуется самовольными активными действиями, выражающимися в оставлении осужденным к лишению свободы, аресту либо лицом, содержащимся под стражей, места лишения свободы, а также места содержания либо нахождения под стражей, которые определены Министерством юстиции РФ, МВД РФ и др.

Обязательным признаком объективной стороны преступления является место побега, который может быть совершен из помещения суда, при конвоировании, из кабинета следователя или из самого места лишения свободы. Места лишения свободы определены ст. 74 УИК РФ, а ареста – ст. 68 УИК РФ. В свою очередь, содержание под стражей регулируется Федеральным законом «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений» от 15 июля 1995 г. № 103-ФЗ.^[377]

Преступление считается оконченным с момента оставления места лишения свободы или предварительного заключения, а при побеге из-под стражи – с момента выхода из-под контроля охраняющих осужденного лиц.

Субъект данного преступления специальный, т. е. лицо, реально отбывающее по приговору суда наказание в виде лишения свободы или ареста, а также находящееся в предварительном заключении. Само же заключение под стражу, согласно ст. 108 УПК РФ, применяется в отношении подозреваемых или обвиняемых в качестве меры пресечения, которая в соответствии со ст. 110 УПК РФ отменяется, если в ней отпадает необходимость, либо может быть изменена на более строгую или более мягкую. Следовательно, лицо, совершившее побег, обладает в соответствии с уголовным и уголовно-процессуальным законодательством дополнительными признаками, позволяющими отнести его к специальному субъекту преступления.

Субъектом преступления, предусмотренного ст. 313 УК РФ, не может признаваться лицо, незаконно осужденное к лишению свободы, или лицо, в отношении которого незаконно была избрана мера пресечения в виде заключения под стражу.

Некоторую особенность квалификации побега представляет совершение преступления группой лиц по предварительному сговору или организованной группой (ч. 2 ст. 313 УК РФ). В данном случае речь может идти о нескольких специальных субъектах преступления, являющихся осужденными или заключенными под стражу, т. е. в качестве членов группы должны рассматриваться только лица, отбывающие уголовное наказание, а также находящиеся в предварительном заключении. Здесь может иметь место наряду с соисполнительством (простым соучастием) и сложное соучастие, когда имеет место распределение ролей (организатор, подстрекатель, пособник). При простом соучастии действия специальных субъектов следует квалифицировать по ч. 2 ст. 313 УК без ссылки на ст. 33 УК РФ, а в другом случае квалификация осуществляется по ч. 2 ст. 313 УК со ссылкой на ст. 33 УК.

Однако соучастниками организованной группы, готовящей побег, могут быть не только специальные субъекты (заключенные), но и другие лица. При соучастии специального субъекта с общим субъектом, как ранее было отмечено в работе, квалификация осуществляется по правилам, предусмотренным в ч. 4 ст. 34 УК РФ. Общий субъект преступления несет уголовную ответственность по ч. 2 ст. 313 УК РФ со ссылкой на ст. 33 УК РФ, как организатор, подстрекатель или пособник.

Видимо, следует согласиться с мнением В. А. Новикова, что если организатором побега будет являться должностное лицо исправительного учреждения, то его действия необходимо квалифицировать по совокупности преступлений по ст. 33, ч. 2 ст. 313 и ст. 285 УК РФ, а при совершении побега с использованием оружия действия данного лица должны быть квалифицированы по совокупности преступлений по ч. 3 ст. 313 УК РФ и ст. 222 УК РФ.^[378]

Вряд ли справедлива квалификация Н. И. Пикурова, полагающего, что в случае побега с применением насилия или угроз в отношении представителей охраны действия заключенных подлежат ответственности за преступления против порядка управления по ст. 318 УК РФ.^[379]

Действительно лица, осуществляющие охрану осужденных к лишению свободы, аресту либо содержащихся под стражей, являются представителями власти, в отношении которых применено насилие, опасное для жизни или здоровья, либо угроза применения такого насилия со стороны заключенных. В данном случае посягательство осуществляется на основной непосредственный объект, которым являются общественные отношения, обеспечивающие нормальную деятельность по исполнению судебного акта, а при совершении преступления, предусмотренного ст. 318 УК РФ, посягательство осуществляется на нормальную управленческую деятельность представителей власти.

При этом данные преступления различаются по объективным и субъективным признакам, а также по субъекту преступления. В преступлении, которое предусматривает применение насилия в отношении представителя власти (ст. 318 УК РФ), субъект будет общий, тогда как при совершении побега субъект преступления специальный. Исключается здесь и конкуренция норм, при которой квалификация осуществляется по ч. 3 ст. 17 УК РФ. Все это позволяет сделать вывод, что признаки преступления, предусмотренного ст. 318 УК при совершении побега, отсутствуют.

Уголовно-исполнительное законодательство по различным основаниям в соответствии со ст. 97 УИК РФ предусматривает возможность применять к лицам, осужденным к лишению свободы, краткосрочные и длительные выезды за пределы исправительных учреждений. Речь в данном случае идет об ответственности за уклонение от отбывания наказания в виде лишения свободы (ст. 314 УК РФ), которое совершается специальным субъектом.

Непосредственным объектом преступления являются общественные отношения, обеспечивающие нормальную деятельность органов правосудия.

Объективная сторона преступления согласно диспозиции данной статьи выражается в невозвращении лица, осужденного к лишению свободы, которому: 1) разрешен выезд за пределы места лишения свободы; 2) предоставлена отсрочка исполнения приговора суда; 3) предоставлена отсрочка отбывания наказания, по истечении срока выезда или отсрочки. При этом преступление может быть совершено только путем бездействия, т. е. невыполнения лицом обязанности, которую оно должно было выполнять в силу требований закона.

Субъект уклонения специальный, т. е. лицо, осужденное к лишению свободы, которому разрешен выезд за пределы места лишения свободы или предоставлена отсрочка исполнения приговора суда (ст. 398 УПК РФ), а также отбывания уголовного наказания (ст. 82 УК РФ). Следовательно, субъект преступления наделен специальными признаками, которые присущи только ему. Поэтому осужденные, уклоняющиеся от отбывания наказания, и которым по определению суда оно заменено лишением свободы, не могут относиться к субъектам рассматриваемого преступления, как и не могут быть субъектами осужденные, которым законом запрещен выезд за пределы исправительных учреждений, в которых они отбывают наказание.

Уклонение от отбывания лишения свободы имеет некоторое сходство с преступлением, предусмотренным ст. 313 УК РФ. Так, например, у них похожи непосредственные объекты, хотя полностью они не совпадают, так как при побеге непосредственный объект охватывает более широкий круг общественных отношений. И в том и другом преступлениях имеет место специальный субъект, которым является осужденное лицо. Вместе с тем для правильной квалификации преступлений имеет большое значение разграничение данных составов.

Основное отличие этих преступлений необходимо проводить по объективным и субъективным признакам рассматриваемых общественно опасных деяний, предусмотренных ст. 314 УК и ст. 313 УК РФ, которые в значительной степени отличаются друг от друга. Так, при побеге осужденный самовольно покидает место лишения свободы и побег представляет собой вид активного преступного поведения, а при уклонении от отбывания лишения свободы (ст. 314 УК) имеет место преступное бездействие, когда лицо получает возможность покинуть исправительное учреждение на законных основаниях и в установленном порядке, но не возвращается к месту отбывания наказания.

Факультативные признаки субъективной стороны данных преступлений значительно отличаются по своему содержанию.

Неодинаково определены законодателем и субъекты этих преступлений. Если в преступлении, предусмотренном ст. 314 УК РФ, специальным субъектом является только осужденный к лишению свободы, которому разрешен выезд за пределы исправительного учреждения либо предоставлена отсрочка исполнения приговора суда (ст. 398 УПК РФ), а также отбывание наказания (ст. 82 УК РФ), то при совершении побега (ст. 313 УК) специальный субъект преступления законодателем определен значительно шире, что отмечалось ранее, при рассмотрении данного состава.

Большое значение для правильной деятельности судебной власти имеет обеспечение исполнения выносимых судом различных актов. Не случайно в соответствии с ч. 1 ст. 392 УПК РФ вступивший в законную силу приговор, определение, постановление суда обязательны для всех органов государственной власти, органов местного самоуправления, общественных объединений, должностных лиц, а также физических и юридических лиц и подлежат неукоснительному и точному исполнению на всей территории России.

Уголовная ответственность за неисполнение приговора суда, решения суда либо другого судебного акта предусмотрена ст. 315 УК РФ.

Непосредственным объектом данного преступления являются общественные отношения, которые обеспечивают нормальную деятельность органов, исполняющих приговоры суда, решения либо другие судебные акты.

Объективная сторона преступления характеризуется злостным неисполнением вступивших в законную силу приговора суда или решения, а также другого судебного акта, либо воспрепятствование их исполнению.

Неисполнение судебного акта выражается в отказе или уклонении от его исполнения, т. е. данное преступное деяние совершается в форме бездействия.

Воспрепятствование исполнению приговора суда или решения, также другого судебного акта, выражается в совершении активных действий, направленных на создание различных препятствий, чтобы помешать реализации судебных решений.

Субъект данного преступления специальный, который указан законодателем в диспозиции ст. 315 УК РФ. Субъектом преступления могут быть: представитель власти, государственный служащий, служащий органа местного самоуправления, служащий государственного или муниципального учреждения, коммерческой или иной организации.

Указанные лица могут быть специальными субъектами рассматриваемого преступления только в том случае, если на них возложены обязанности в соответствии со служебными полномочиями исполнять приговоры или решения суда либо судебные акты.

Во избежание ошибочной квалификации необходимо отграничивать данное преступление от других составов, а также в полном объеме учитывать наряду с объективными и субъективными признаками и особенности специальных субъектов, которые предусмотрены в уголовном законе, в частности в ст. 204, 285 и 318 УК РФ, и в различных федеральных законах.

Так, например, лицо, не обладающее дополнительными признаками специального субъекта преступления, отказывающееся исполнять судебное решение, не может быть привлечено к уголовной ответственности по ст. 315 УК РФ, как и должностные лица, не названные в диспозиции уголовно-правовой нормы. Как справедливо отмечает А. В. Галахова, при наличии необходимых признаков должностные и частные лица, уклоняющиеся от исполнения судебных актов, могут быть привлечены к ответственности по ст. 312–314, 321, 157, 177 УК РФ.^[380]

В некоторых случаях рассматриваемое преступление может быть сопряжено с воспрепятствованием осуществлению правосудия или с применением угрозы или насилия к представителям власти, а также другим лицам, то содеянное следует квалифицировать по совокупности преступлений, предусмотренных ст. 315 УК и дополнительно по ст. 294 или 296 УК.

Необходимо также разграничивать ст. 315 УК от ст. 157 УК, так как назначением последней является защита семейного уклада. Если же обязанность содержать детей либо родителей подтверждена иным судебным актом (постановлением или судебным приказом), то в этом случае злостное уклонение от его выполнения не влечет ответственность по ст. 157 УК РФ.^[381]

В судебной практике нередко допускаются ошибки при квалификации преступных действий по ст. 315 УК РФ. Именно одну из таких ошибок исправила Военная коллегия Верховного Суда РФ своим определением по уголовному делу от 31 марта 1998 г. Военный суд Владивостокского гарнизона осудил Древновского по ст. 315 УК РФ за злостное неисполнение решения суда. Военный суд Тихоокеанского флота приговор оставил без изменения.

Согласно решениям судов гарнизона и флота, начальник КЭЧ подполковник Древновский был обязан выдать офицеру Злотникову Е. Е. справку об отсутствии у последнего жилой площади в поселке Артемовском Приморского края. Исполнить судебное решение он должен был в срок до 18 марта 1997 г. В период с 18 марта по 7 апреля 1997 г. Древновский дважды выдавал на имя Злотникова справки, не соответствовавшие резолютивной части кассационного определения.

7 апреля 1997 г. военный суд Владивостокского гарнизона наложил на Древновского штраф и установил новый срок для его исполнения. Решения судов надлежащим образом были исполнены только 30 апреля 1997 г.

Вместе с тем в протесте Главного военного прокурора ставился вопрос об отмене состоявшихся по делу судебных решений в связи с неполнотой и односторонностью судебного следствия, а также несоответствием выводов суда фактическим обстоятельствам дела.

Рассмотрев дело и обсудив доводы протеста, Военная коллегия отменила приговор и определение суда кассационной инстанции, а уголовное дело прекратила. При этом в своем определении Коллегия указала, что уголовную ответственность по ст. 315 УК РФ влечет не любое, а лишь злостное неисполнение судебного решения. Как видно из приговора, суд усмотрел злостность в том, что Древновский не исполнил судебные решения после письменного предупреждения суда.

Таким предупреждением суд признал определение суда от 7 апреля 1997 г. о наложении на Древновского штрафа. Однако при этом не было учтено, что это определение ранее обжаловано в кассационном порядке и до рассмотрения дела вышестоящим судом, т. е. до 25 августа 1997 г., не имело юридической силы. К тому же со стороны Древновского принимались необходимые меры по исполнению судебного решения.

В свою очередь, судом установлено, что 27 февраля 1997 г. им была подписана справка с указанием того, как Злотников распорядился своей квартирой в пос. Артемовском, а сам Древновский полагал, что выдачей такой справки он исполнил судебное решение.

Вместе с тем судебным исполнителем военного суда был составлен акт, согласно которому эта справка не соответствовала судебному решению, и потому решение считалось неисполненным.

После этого Древновский подписал еще одну справку, которая содержала запись об отсутствии у Злотникова жилой площади в пос. Артемовском, а также сведения о том, как тот распорядился ею.

По получении данного документа суд, по просьбе КЭЧ, направил образец справки, которая соответствовала бы решению суда, после чего требуемая справка была выдана.

В своем определении Военная коллегия Верховного Суда РФ от 31 марта 1998 г. делает правильный вывод, что действия Древновского не образуют состава злостного неисполнения судебного решения, в связи с чем дело подлежит прекращению.^[382]

Правильное установление специального субъекта в преступлениях против правосудия имеет большое значение для отграничения их не только от смежных составов, но и других преступлений, что позволяет избегать ошибок в процессе квалификации данных общественно опасных деяний, а также при решении вопросов уголовной ответственности, применения наказания и осуществления правосудия в стране.

Историко-правовые вопросы ответственности за хулиганство в русском уголовном праве^[383]

Среди всех видов преступлений хулиганство выделяется не только своей распространенностью, особенностью, обусловленной характером его сохранения, тесной связью с другими общественно опасными деяниями, но и своими глубокими историческими корнями, ведущими в далекое прошлое. Не случайно история развития отечественного уголовного законодательства, предусматривающего различные виды ответственности за хулиганские действия, связанные с нарушением общественного порядка на различных этапах развития нашего государства решалась по-разному. Как в свое время отмечал А. О. Эдельштейн, что нет более старого явления, чем то, которое мы зовем словом «хулиганство», в котором стерты границы между бытом и невинным озорством, и также явно криминальным поступком.^[384]

Происхождение слов «хулиган» и «хулиганство» объясняется неоднозначно. При этом заслуживает внимания наиболее распространенная точка зрения, как отмечается в справочной литературе и других источниках, что эти термины появились в XVIII веке. Слово «хулиган» английское (Hooligan), происходит от ирландской семьи Хулли (Houlihan). Речь идет об ирландской семье преступников. Эта семья проживала в Лондоне приблизительно в 1890 г., члены которой прославились постоянными скандалами, дебошами, бесчинствами.^[385] В дальнейшем имя собственное стало нарицательным, т. е. лиц, которые нарушали общественный порядок, стали называть хулиганами, а само антисоциальное поведение хулиганством.

Существует и другая точка зрения относительно происхождения слова «хулиган». Как отмечается в литературе, этот термин родился в Америке. Так, например, П. И. Люблинский писал, что ранее других о хулиганстве заговорили американские писатели, которые нередко этот тип нарушителей называли «уличными арабами».^[386] Аналогичного мнения на этот счет придерживался и Б. С. Утевский, который также предположительно высказался, что термин «хулиган» появился в Америке.^[387]

По другому мнению, как отмечает В. Т. Калмыков, хулиганами называли в России крепостных крестьян, слуг или других лиц, которых хотели опорочить или унизить, и по имеющемуся мнению слово «хулиган» происходит от древнерусского «хула».^[388]

Представляется, что более убедительная точка зрения, которой следует отдать предпочтение и наибольшее внимание о происхождении терминов «хулиган» и «хулиганство», это общепринятая в литературе. Ее придерживается большинство лингвистов, историков и юристов.

Что же касается появления данных терминов в русском языке, то в Большом энциклопедическом словаре Ф. А. Брокгауза—И. А. Ефрона 1903 г. и в Словаре живого великорусского языка В. И. Даля, изданном в 1866 г., слова «хулиган» и «хулиганство» не упоминаются. Правда, в словаре В. И. Даля имеется слово «хулить», т. е. не одобрять, порицать, хаять, либо порочить, унижать, обзывать дурным или негодным.^[389] Думается, что данное слово «хулить» вряд ли имеет какое-нибудь отношение к термину «хулиган», так как имеет совсем другое значение.

В России появление слова «хулиган», например П. И. Люблинский, связывают с учреждением в 1892 г. приказа градоначальника г. Петербурга фон Валя, которым он предписывал всем органам полиции принять решительные меры против бесчинствующих в столице «хулиганов». Под ними тогда понимались действующие шайки уличных насильников. Полиция ревностно принялась за поимку хулиганов и в дальнейшем внедрила это слово в широкие массы.^[390] Имеется также точка зрения, что слово «хулиганство» в России получило распространение в 90-х годах XIX века, когда его ввел впервые в русскую литературу популярный корреспондент московских либеральных газет Дионео, употребив его в одной из своих опубликованных статей.^[391]

По всей вероятности, следует полагать, что и в России изначальные понятия «хулиган» и «хулиганство», видимо, заимствованы из английского (Hooligan) от ирландской фамилии (Houlihan), так как указанный смысл слова во многом совпадает с современным его значением в действующем отечественном уголовном законе, хотя могут иметь место и другие версии.

При этом в царской России слово «хулиган» впервые приобрело официальное признание, когда имело место оформление социально-психологического явления в годы реакции 1905–1906 гг.^[392]

Таким образом, упоминание о хулиганстве в российском праве и литературе практически отсутствовало, хотя явление как таковое существовало, за которое была предусмотрена уголовная ответственность на различных этапах развития российского законодательства. По существу, деяния, похожие с хулиганскими действиями, связанными с нарушением общественного порядка в публичных местах, сурово карались уголовным законом российского государства, который постоянно совершенствовался.

При этом развитие института уголовной ответственности за хулиганские действия в отечественном законодательстве носило исторический характер, соответствуя и определенному этапу развития российского государства.

Соборное Уложение царя Алексея Михайловича 1649 г. является важнейшим законодательным памятником не только в истории России, но и в истории уголовного права нашего государства. Признавая преступлением всякое неисполнение закона, Уложение впервые дает классификацию преступных деяний. При этом на первое место поставлены преступления против церкви, то есть религиозные преступления. Глава первая так и называется «О богохульниках и о церковных мятежниках», которая состоит из 9 статей.

Особо следует отметить, что в связи с достаточно сильным влиянием церкви религиозные преступления, бывшие объектом церковного законодательства, в Уложении 1649 г. даже стояли выше преступлений против государства. Например, в первой главе нашли свое законодательное закрепление специальные нормы, которые устанавливали ответственность за нарушение общественного спокойствия во время богослужения. Так, в ст. 2 данной главы прямо записано, «а будет какой бесчинник пришел в церковь божию во время святыя литургии, и каким ни буди обычаем, божественныя литургии совершити не даст, и его изымав и сыскав про него допряма, что он так учинит, казнить смертию безо всякия пощады».^[393]

Из данной статьи вытекает, что любое воспрепятствование нарушителем проведения церковной службы, связанное с полной невозможностью ее осуществить, карается суровым наказанием в виде смертной казни.

Обращает на себя внимание и ст. 3 Уложения, предусматривающая ответственность за нарушение порядка во время проведения церковной службы. В данной статье говорится: «если кто во время святыя литургии и в иное церковное пение, вшед в церковь божию учнет говорити непристойные речи и тем в церкви божественному пению учинит мятеж и тому бесчиннику за ту его вину учинити торговая казнь».^[394]

Другие нормы Уложения устанавливают ответственность, если в процессе хулиганских действий в церкви будет совершено убийство. В ст. 4 так и записано: «кто пришел в церковь божию, учнет бити кого ни буди, и убьет кого до смерти и того убийца по сыску самого казнити смертью же»,^[395] а также за нанесение кому-нибудь различных ударов «и его за такое бесчиние бити батоги» (ст. 6).^[396]

Указанные нормы Уложения в первую очередь охраняли общественное спокойствие при проведении богослужения. Вместе с тем есть основания утверждать, что они имеют много общего с современным хулиганством, которое посягает на общественный порядок и совершается, как правило, в публичном месте. Подтверждением данного предположения является и глава 3 Соборного Уложения «О Государеве Дворе, чтоб на Государеве Дворе ни от кого никакого бесчинства и брани не было». В законе устанавливалась ответственность за создание беспорядка в доме или возле дома царя. В ст. 2 прямо указывалось, «кто в государеве дворе кого задерет, из дерзости ударит рукою, и такова тут же изымати, и не отпускаючи его, про тот его бой сыскати, за честь государева двора следует посадити его в тюрьму на месяц».^[397]

Исходя из содержания данной нормы, можно предполагать, что по некоторым объективным признакам описанное деяние в какой-то степени также схоже с хулиганскими действиями, совершаемыми в публичном месте, хотя в Уложении о хулиганстве в современном его понимании речи вообще не ведется, но оно подразумевается. И здесь следует согласиться с А. О. Эдельштейном, что в России уже в Соборном Уложении 1649 г. мы уже находим указания на процветающее озорство.^[398]

Придавая важность Соборному Уложению 1649 г. как законодательному памятнику Московской Руси, И. П. Загоскин приводит высказывание по этому поводу проф. И. Д. Беляева, который, в свое время, отмечал, что в Уложении, как в оптическом фокусе, соединились итоги предшествующего ему законодательства. Оно достаточно долго продолжало лежать краеугольным камнем в основе русского законодательства до самого издания Свода законов Российской империи.^[399]

Далее следует заметить, что в уголовном законодательстве в эпоху царствования Петра I вопросы уголовной ответственности за хулиганские действия практически не разрешены, а если и решались, то частично в Воинских артикулах 1715 г., применительно к военнослужащим, учинявшим различные беспорядки во время несения службы в крепостях или городах. Законодательство Петра Великого, писал А. Чебышев-Дмитриев, практически не внесло ничего нового в русское уголовное право о преступном деянии, что было принято и развито предшествующим законодательством.^[400]

В более позднее время, в период правления Екатерины II, обращает на себя внимание Устав благочиния, или полицейский, утвержденный императрицей в 1782 г. В ст. 261 данного Закона указывалось, что если кто во время общенародной игры или забавы, а также театрального представления, в том месте или близ зрителей учинит кому обиду, или придирку, или брань, или драку, либо вынет шпагу из ножен, или употребит огнестрельное оружие, либо кинет камень или порох, в результате чего причинит рану или вред, того отдать под стражу и отослать к суду.^[401]

Если проанализировать эту норму, то здесь очевидно, что указанные действия, несомненно, подпадают под признаки хулиганства, о котором в данной статье не говорится. При этом данные деяния совершаются в публичном месте и нарушают установленный порядок. Подтверждением тому является и ключевое слово в названии Устава – «благочиние», которое употреблялось уже в XVI–XVII вв. преимущественно в обиходе русской православной церкви. По существу оно означало строгий порядок или соблюдение установленного порядка, а также благопристойное поведение.^[402]

Таким образом, в данном Уставе достаточно четко просматриваются элементы хулиганских действий и самого хулиганства как преступления, предусмотренного действующим уголовным законом.

Что же касается Свода законов Российской империи 1832 г., вступившего в силу с 1 января 1835 г., то он достаточно конкретно определил само понятие преступного деяния, которое в ст. 1 записано следующим образом: «Всякое деяние, запрещенное законом под страхом наказания, есть преступление».^[403]