Текст книги "Хозяйка своей судьбы (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)

Глава 15

Человек привыкает ко всему.

Наверное, эта мысль красной нитью шла сквозь каждый день моего пребывания здесь.

Сперва я привыкла к тому, что неведомо как угодила в тело Элеонор и оказалась в дремучем, жестоком мире. Затем – к тряской повозке и пути, что привел меня в обитель. Теперь же я приноровилась жить и в монастыре.

Первые дни были ужасными. Худшими из всех, что выпали мне здесь.

Утро, день и вечер были строго расписаны. На рассвете, сразу после восхода солнца – общая молитва в зале, который служил еще и трапезной. Затем – скудная пища и работа. Днем полагался перерыв, но не для отдыха, а, опять же, для молитвы. И во второй раз мы ели только вечером, после чего вновь наступало время молитвы.

И также полагалось молиться на сон грядущий, но это, к счастью, можно было сделать в келье. Там все же было чуть теплее, чем в огромном зале с высокими каменными сводами, где сквозняк гулял по полу, натертому до блеска коленями послушниц и сестер.

Обитель кормила и обеспечивала себя сама, и это означало, что б о льшей частью необходимых работ занимались мы. Беатрис рассказала, что раз в неделю из ближайшего города пребывает повозка с продуктами, которые невозможно было вырастить самим. Например, в обители не держали ни свиней, ни коров, а потому сыр, молоко и мясо получали как раз в такие дни. Правда, подобную пищу сестры и послушницы ели редко, ведь почти всю неделю мы были вынуждены соблюдать строгий пост.

Хороший был вопрос, зачем же и для кого поступала раз в неделю снедь.

Мясо было под запретом, но, к сожалению, пост разрешал рыбу.

К сожалению – потому, что на эту работу неизменно, раз за разом назначали меня. В первое утро моей новой жизни в обители, когда сестра Эдмунда (я научилась различать их по носам и глазам) отыскала меня за скудно накрытым столом и сказала, что сегодня и завтра я должна буду помогать с ловлей рыбы, сидевшая рядом Беатрис сочувственно выдохнула.

Я не придала этому должного значения. Впрочем, выбора у меня все равно не было, за отказ работать, разумеется, полагалось наказание и всяческое порицание.

Обитель стояла на каменном выступе, возвышаясь над холодным северным морем. Когда мы подъезжали к ней, я не разглядела, но теперь знала, что внизу был галечный пляж, и путь к нему – узкая, крутая тропа – был выбит прямо в скале. Почти лестница, но с осыпавшимися камнями под ногами и веревочным поручнем, натянутым на деревянных колышках, что шли вдоль обрыва.

Море внизу шумело особенно сильно и тяжело, с глухим звуком разбивалось о гальку – будто пыталось вымыть берег до самого камня. Даже воздух здесь казался мокрым, влажным насквозь.

Работа начиналась ранним утром, и холод пробирал до костей. Сначала нужно было распутать сети. Они лежали в плетеных корзинах – мокрые, вонючие, тугие от соли. Каждый узел, каждая петля впивалась в пальцы. Иногда попадалась водоросль, клочья слизи, обломки чьей-то старой снасти.

Обычно мы трудились втроем, и мои соседки по несчастью сменялись через день или два. К концу недели я поняла, что «ловля рыбы» – это своего рода наказание для угодивших в опалу сестер и послушниц.

Вероятно, в опалу я угодила с первой минуты в обители, потому что была единственной, кто не сменялся на этой работе.

К счастью, рыбачили мы не сами. Приходили мужчины – почти старики. В моем мире такое называли «вахтовым методом». Они жили при обители по несколько месяцев, затем им на смену появлялся кто-то еще. Они уходили на лодках в море, расправляли там сети и занимались всем остальным.

Когда они возвращались, уже мы вытаскивали сети на берег. Работа оказалась не столько сложной, сколько отвратительной: мокрые веревки жгли ладони, пальцы не гнулись, рыба скользила и билась, выскальзывая, оставляя на ладонях слизь и чешую. В кожу въедался резкий запах, от него не получалось избавиться, сколько ни три.

Под конец приходилось подниматься с тяжелыми корзинами, в которых еще что-то шевелилось, к обители. До чистки рыбы нас не допускали: этим занимались на кухне, у теплого очага.

В первые дни, вернувшись, я валилась на жёсткий тюфяк без сил и не замечала ни сырого запаха соломы, ни колких палок, что впивались в тело даже сквозь грубую холстину. Я не чувствовала ни рук, ни ног.

И ненавидела рыбу.

Вечерами, после всех молитв, трудов и забот мы с Беатрис тихонько разговаривали.

Я не доверяла ей полностью, не рассказывала о втором дне сундука и старалась повернуться то спиной, то боком, чтобы она не заметила, что я надеваю теплую рубаху под серые хламиды, которые выдала сестра Эдмунда. Наверное, заботливо припрятанные старой служанкой одежда и вяленое мясо позволили мне пережить этот кошмар. На скудной пище и жестких тряпках, которые здесь отчего-то называли рубашками, я бы долго не продержалась.

Беатрис я не доверяла, но поболтать не отказывалась никогда. Через пару дней она привыкла ко мне, начала заговаривать первой. Я бы только рада! Все что угодно, лишь бы не сойти с ума.

В один из таких вечеров она поведала мне свою грустную историю. В обитель ее отправила мачеха, чтобы не делиться небогатым приданым с дочерью мужа от первой жены. У нее своих было трое, а тут еще старшая, нелюбимая и ненужная. Заплатить матери-настоятельнице оказалось проще, чем выдать Беатрис замуж.

– Я здесь уже с лета, – шепотом говорила она.

– Отчего же так долго остаешься послушницей? – удивилась я.

– В сестры постригают всегда на большой праздник, их четыре в году. Следующий через несколько недель, тогда и меня, и тебя постригут.

– А почему так?

Беатрис замялась и отвела глаза.

– На праздник полагается устраивать пир... – промямлила она невнятно, но я поняла ее и без дальнейших пояснений.

Жадность матери-настоятельницы позволила выиграть мне немного времени.

Только вот что с ним делать – я не имела ни малейшего понятия.

Библиотека, на которую я рассчитывала, в обители, конечно, была. Но послушниц в нее не допускали, а сестер – с особого дозволения матери-настоятельницы. Сбежать с пляжа во время ловли рыбы также не получилось бы. Он был небольшим островком между двух скал, отрезанный каменными выступами и морем от всего остального. С него было невозможно физически уйти куда-либо, кроме как вверх по тропе, что вела к обители.

Потому-то внизу за нами даже никто не приглядывал из старших сестер. Все знали, что деться нам некуда.

Я старалась держаться тише воды ниже травы, потому как часто чувствовала на себя тяжелый, давящий взгляд. И не могла пожаловаться на отсутствие внимания со стороны сестер Агаты и Эдмунды. Напротив, порой оно было слишком, слишком пристальным.

Я не могла объяснить, но я знала, что они следят за каждым моим шагом и не простят ошибку. И потому все силы я бросила на то, чтобы не дать им ни единого повода.

Я не разговаривала без нужды, не жаловалась, не пыталась ничем выделиться. Я вставала, работала, ела и молчала, как требовалось.

Но и этого, похоже, оказалось недостаточно.

Ни утро, ни день не предвещали того, что случится ближе к вечеру. Как обычно, я разбирала тяжелые, вонючие сети и еще находила силы удивляться новым мозолям на ладонях, хотя, казалось бы, кожа давно должна была загрубеть и привыкнуть. Затем тащила вверх по склону тяжелые корзины. В этот раз улов вышел поистине королевским, даже молчаливые, скупые на слова рыбаки довольно потирали руки. Им ведь платили поштучно.

Я же думала лишь об ужине и о чашке горячего травяного отвара, которая ждала нас каждый вечер.

Но трапеза пошла совсем не так, как обычно, когда мать-настоятельница поднялась со своего места. Она и старшие сестры всегда сидели отдельно от остальных. И пищу им подавали на подносах прямо из кухни. Я подозревала, что ели они не только жидкую похлебку, безвкусную кашу и серый хлеб.

Поначалу я не придала значения, но занервничала, когда поняла, что женщина направлялась к нашему столу.

Ко мне.

– Дитя, – заговорила она.

Голос ее звучал ровно, почти мягко, даже печально, и от этого холод пробежал по позвоночнику.

– До меня дошло слово о твоем проступке, которому нет оправданий ни в глазах земных, ни в очах Небесной Матери.

Я медленно подняла голову.

– Ты была замечена в том, что вела беседы с мужчинами. С чужими, пришлыми мужчинами.

Тихо стало так, будто в трапезной все затаили дыхание.

– Ты смеялась, обращала к ним взор. Уходила прочь от других послушниц, к ним поближе. Одна. Ты должна быть вразумлена. После вечерней молитвы ты предстанешь в нижнем зале. И получишь то, что причитается.

– Это ложь и навет! – не сдержавшись, я взвилась на ноги и сжала кулаки.

Мать-настоятельница, казалось, этого и дожидалась.

– Не напрасно моя дорогая сестра писала, что ты – порочное, избалованное дитя.

Глава 16.

Так у них семейный подряд!..

Наверное, от страха в голове что-то помутилось, и потому я начала глупо хихикать, пока Агата и Эдмунда под руки волокли меня прочь из трапезной.

Одна сестра хотела уморить невестку, чтобы ничего не грозило сыночку, ведь пока я жива, пока не пострижена в монахини, что случается раз в несколько месяцев, я представляла угрозу для Роберта, являясь законной наследницей.

А вторая сестричка решила ей помочь. Время неспокойное, страшное. Мятежный герцог наступает, он все ближе и ближе – об этом шептались во время завтраков и ужинов. Неизвестно, что принесет нам день грядущий...

Когда мы подошли к круглой каменной лестнице, что вела наверх, зубы у меня начали громко стучать, выдавая страх. Я и впрямь боялась. Попробовала вырваться, конечно, но хватка у женщин оказалась железной. Да и куда бы я побежала, куда бы от них делась...

Ступень за ступенью мы поднялись по крутой лестнице и очутились, кажется, в личных покоях матери-настоятельницы. Или же в ее кабинете.

Первым, что я ощутила, был теплый воздух. Теплее, чем где бы то ни было в обители. Я поймала себя на том, что впервые за много дней перестала дрожать.

Зачем меня притащили сюда?.. Она же объявила, что наказание состоится после вечерней молитвы...

Каменные стены здесь были задрапированы тяжелой тканью – бордовой, с выцветшими, но все еще изысканными узорами. На полу лежал ковер, потертый по краям, но толстый. У окна – не узкой бойницы! – кресло с высокой спинкой. На столе лежали не только пергаменты, но был и кувшин, из горлышка которого поднимался пар, и две чаши, и блюдо с каким-то сушеными ягодами.

Захотелось присвистнуть, но я сдержалась.

Хорошо быть матерью-настоятельницей.

Плохо – ее бессловесными, кроткими овцами-послушницами.

Стоило подумать об этом, и волна удушающей, горячей ненависти захлестнула меня с головой. Я с трудом втягивала носом воздух, замерев подле дверей, ощущая каждой клеточкой тела сестер Агату и Эдмунду, что караулили меня. И смотрела я только в лицо матери-настоятельнице, и чувствовала, как по жилам вместо крови разливалась кипящая злость.

– Стань на колени и покайся, дитя, – сказала она незнакомым голосом.

Далеким от той патоки, что я привыкла слышать.

– Нет, – прошипела я, не успев подумать.

И в теплой спальне меня вдруг прошибло ледяным ознобом. Даже воздух похолодел, когда мать-настоятельница недовольно шевельнула бровями.

– Что?..

А меня уже несло, и ничто не в силах было остановить эту прорвавшуюся реку.

– Я не сделала ничего дурного. Я ни в чем не виновата! Мне не в чем каяться!

– Мы все полны грехов, дитя мое, – женщина покачала головой. – Каждому найдется, в чем повиниться перед Небесной Матерью.

Особенно тебе! – так и рвалось из меня, но я смогла промолчать.

Она выждала некоторое время и сверкнула глазами. Затем слегка выпрямилась, и в этом движении было что-то угрожающее.

– Гордыня, – тихо сказала она. – Гордыня разъедает твою душу.

Я опустила взгляд. Не в знак покорности – а чтобы не сорваться.

– Я предложила тебе покаяние, но ты отказалась, – скорбно поджав губы, заговорила мать-настоятельница. – И я вижу, что в тебе гораздо больше злого, дерзкого, порочного, чем ты показываешься. Ты умело притворяешься кроткой, Элеонор, но меня не проведешь. Я хотела помочь тебе, но ты оттолкнула руку помощи. И я думаю, что одного вразумления тебе будет мало. Держите ее крепко, сестры!

Последний приказ застал меня врасплох. Я дернулась, но беспрекословно повиновавшиеся ей Агата и Эдмунда схватили меня за руки, и мне показалось, на плечах сомкнулись железные оковы.

Мать-настоятельница не торопилась. Она подошла к столу, открыла ящик и, не глядя, достала нож.

Я вздрогнула, но отшатнуться не смогла – руки у Агаты и Эдмунды держали крепко.

Женщина подошла сзади. Я почувствовала, как ее пальцы коснулись моих волос. Она перебрала прядь за прядью, продлевая унижение. Никогда прежде я ненавидела кого-либо так сильно. Раньше это место по праву принадлежало Роберту и леди Маргарет. Теперь же...

Исподлобья лютым взглядом я провожала каждое движение женщины и представляла, как вскакиваю на ноги и отвешиваю ей звонкую пощечину.

Она же упивалась своей властью, пока поддевала ножом мои волосы у корней. Пилила им нарочито грубо, чтобы мне было больно, чтобы я чувствовала каждую отрезанную прядь. Волосы сыпались на пол: рыжие, спутанные, пропитавшиеся солью, мокрые у концов.

Я успела их полюбить, и теперь бесконечно жаль было их потерять.

– Будешь ходить как остриженная, гулящая девка, Элеонор, – сказала мать-настоятельница, с явным удовольствием выговаривая мое имя. – Раз не можешь смирить свою гордыню.

Когда она закончила, я почувствовала, как прохладный воздух коснулся шеи.

Я молчала. Не потому, что нечего было сказать – просто знала, что каждое слово она воспримет как слабость. А слабость я ей показывать не собиралась.

Я продолжала смотреть перед собой. Не на нее. На край ковра, на собственные пальцы, вцепившиеся в серую ткань.

Если бы могла – вцепилась бы в лицо этой женщины.

Но в тот вечер я еще не испила чашу своих страданий до дна.

Сестры Агата и Эдмунда вновь грубо подхватили меня под локти и потащили обратно – через коридор, по узкой лестнице, вниз. Мы вернулись в зал, где проходили трапезы и проводились молитвы. Он был полон молчаливых послушниц и сестер. Никто не посмел уйти, но многие опустили глаза, когда меня провели мимо. Без напоминаний, без окриков девушки и женщины расступились в стороны, создав проход, по которому меня протащили.

Мать-настоятельница вошла последней. Она шла медленно, но каждый ее шаг звенел в воздухе. Я чувствовала ее голым загривком, который кололи неровно обрезанные пряди.

– Ты отказалась каяться. И ты согрешила, – сказала она. – И примешь за это наказание. Пятнадцать ударов!

Дальше все случилось быстро. Меня поставили к деревянной стойке. Спину оголили, стянув рубаху без лишних церемоний. Грубая ткань царапала кожу, но я даже не обратила внимание. Все, о чем я только могла думать, было наказание, что вскоре последует.

Плеть в руке крепко сбитой старшей сестры, имя которой я не знала, была простой. Три ремешка.

Первый удар пришел с тихим свистом и хлестким хлопком. Кожа вспыхнула. Я зажмурилась – но не закричала.

Второй.

Третий.

По спине, по лопаткам, по бокам. Я стискивала зубы, чувствуя, как ломает дыхание.

К пятому тело уже не слушалось. Не держало осанку. Руки дрожали. Ноги подкашивались.

Седьмой.

Восьмой.

Я не считала – за меня считали другие.

Десятый. Одиннадцатый. Двенадцатый.

Я отомщу ей, – держалась я за спасительную мысль. Я переживу это. Переживу и отомщу. Им всем.

В каждом ударе слышался голос матери-настоятельницы. Я представляла, как однажды она встанет на колени передо мной.

Я запоминала все: треск плети, огонь под кожей, свое тяжелое дыхание, лица сестер Эдмунды и Агаты.

Я не просила и не умоляла о пощаде, только вскрикивала, когда уже не могла молчать. Отчаянно не хотела показывать свою слабость и боль, хотя понимала, что это глупо и смешно. Они все знают, каково мне.

Но в груди билось горячее сердце, и оно отчаянно требовало сохранить остатки достоинства. Остатки меня. Поэтому я даже не думала о пощаде.

После пятнадцатого удара я уперлась лбом в дерево. Спина пылала. Боль растекалась по телу огненной волной. Думать было тяжело. Дышать было невозможно, и ноги уже не держали. Если бы не веревки, за которые меня привязали, я бы непременно свалилась на холодный каменный пол.

– Довольно, – раздался голос матери-настоятельницы.

Она казалась... счастливой?..

Я с трудом разлепила веки. Перед глазами все плыло, голова гудела, руки онемели.

Когда развязали веревки, я покачнулась, но устояла, пусть и с огромным трудом. Пальцы дрожали, но я подняла руку к лицу и тыльной стороной ладони вытерла с подбородка кровь, что сочилась из прокушенной губы.

И усмехнулась.

Глава 17

До кельи мне помогла добраться Беатрис и еще одна послушница, имени которой я не знала. Мы брели молча, обе девушки ничего не спрашивали и не говорили, и меня не жалели. И старались не смотреть в мою сторону, даже случайно.

Я их не винила и не обижалась. Наоборот, прекрасно понимала. Они боялись и – как наглядно доказывал вид моей спины – боялись справедливо.

Ноги подгибались, и каждый шаг давался с трудом, отзывался в спине неприятной, жгучей болью. Но все же я дошла и даже не рухнула на жесткую койку. Нет, осторожно легла на бок, чтобы не потревожить раны, чтобы не коснуться ненароком досок или торчавшей из тюфяка соломы.

Оставалось радоваться, что в обители не держали опытного палача. Я читала, что одним ударом кнута самые умельцы могли пробить кожу до кости. Мне повезло, если можно так сказать.

– Элеонор... – сперва я подумала, что брежу, потому как голос Беатрис прозвучал тише шелеста травы. Но затем она повторила. – Элеонор... хочешь чего-нибудь... водицы испить?..

Одновременно с ее словами я ощутила ужасную сухость во рту и горле и поспешно кивнула. По голому затылку вновь прошел непривычный холодок, короткие пряди упали на лицо. Кое-как я поднялась, стараясь не шевелить спиной. На коже набухали следы от ударов, несколько прорвалось, и я чувствовала выступившие капли крови.

Все могло быть гораздо, гораздо хуже. Я цеплялась за эту мысль зубами, чтобы удержать себя в сознании и не скатиться в истерику.

Беатрис замерла напротив тюфяка и протягивала деревянный черпак с водой. Жадно прильнув к нему губами, я смочила горло и даже почувствовала что-то похожее на облегчение. И удивилась, услышав всхлип.

– Волосы твои жалко... – смутившись, пробормотала Беатрис, когда я вскинула взгляд. – Красивые были.

– Все равно состригли бы... – голос был хриплым из-за криков, которые я старательно давила в груди, не желая доставлять никому удовольствия.

– Ты ложись, отдыхай. Сон все лечит, – вновь всхлипнула Беатрис и забрала из моих трясущихся рук опустошенный наполовину черпак.

Я кое-как устроилась на боку, подложила под щеку ладонь, чтобы не было так жестко. Боль в спине была неострой, не жалящей – она тянулась, жила во мне, пульсировала вместе с дыханием. Я не волновалась, что останутся отметины, быть может, даже шрамы, ведь на нескольких припухших полосах проступила кровь. Гораздо сильнее я переживала из-за заражения и лихорадки, ведь до открытия пенициллина оставались века...

Все, что я придумала: нарвать на полосы подол второй рубашки, которая считалась сменной. Она казалась чистой, я ни разу еще ее не надевала и хотела тканью закрыть спину, чтобы свежие ранки ни с чем не соприкасались. Но этим я намеревалась заняться утром, потому что меня неудержимо клонило в сон от усталости, даже несмотря на боль в спине.

Той ночью спала я плохо. Веки наливались свинцом, и глаза закрывались, но измученное, встревоженное сознание не могло расслабиться, и потому глубоко заснуть никак не получалось. Вздрагивая, я просыпалась каждые полчаса и жадно хватала воздух. В ушах по-прежнему стоял свист плети, мерзкий хлюп, с которым она обрушивалась на кожу...

Утром проснулась совершенно разбитая и чувствовала себя еще хуже, чем сразу после наказания. Не знаю, полагался ли мне отдых, но я не нашла сил встать с тюфяка. Место Беатрис пустовало, а я даже не слышала, как она уходила. А перед тем, кажется, подвинула черпак с водой поближе к постели, теперь я могла дотянуться до него, даже не поднимаясь.

Я пролежала какое-то время, уставившись в каменную стену перед собой, не пытаясь пошевелиться. Тело словно окаменело: не столько от боли, сколько от усталости, впитавшейся в кости. Казалось, все внутри было разбито, вытряхнуто до последней капли.

Спина саднила ровным, тяжелым жаром. Я боялась прикоснуться. И не хотела даже думать о том, как это выглядит. Просто лежала.

В келье было холодно, и сегодня впервые я была этому рада, потому как прохлада приятно касалась спины, успокаивая и утешая. Да и я сама не мерзла – также впервые, а ведь лежала даже без тонкого покрывала и в порванной рубашке.

Наверное, у меня лихорадка – вяло, без особого интереса думала я.

Ну, и пускай.

Сил все равно не было. И на помощь я не могла никого позвать.

Незаметно для себя я уснула и очнулась уже от осторожного, мягкого касания. Но все равно вздрогнула и дернулась назад и тут же зашипела от боли в потревоженных ссадинах.

– Прости! – испуганно выдохнула Беатрис. – Прости, я не хотела!

– Ничего, – втянув носом воздух, кое-как прохрипела я.

В ноздри тотчас ударил аромат чего-то теплого, и рот наполнился слюной. Я и не подозревала, что смогу испытывать голод, но телу было виднее.

– Это для тебя, – перехватив мой взгляд, сказала Беатрис и протянула миску с дымящейся похлебкой. В другой руке она держала кусок серого, кислого хлеба.

– Где ты это взяла? – живот мгновенно скрутило от голода, кажется, желудок и вовсе прилип к позвоночнику, но я все же не стала набрасываться на еду, словно дикое животное.

– Мне велели принести тебе трапезу... – растерянно и обеспокоенно пробормотала Беатрис.

Кажется, она обижалась.

– Кто? – все также подозрительно спросила я.

Миска с горячей похлебкой, от которой поднимался слабый пар, манила и заставляла желудок болезненно сжиматься. С трудом я отвела от нее взгляд и повернулась к Беатрис.

– Сестра Эдмунда, – прикусив губу, отозвалась она.

– Вот как...

Забрав миску и поблагодарив, я долго принюхивалась, что было глупо, ведь едва ли я сумела бы по запаху определить отраву в похлебке. Но подозрения снедали меня, и я никак не могла понять, для чего присылать еду, когда, очевидно, они задались целью меня уморить?.. Не хотели или не могли действовать слишком открыто? Неужели опасались, что кто-то в обители задастся вопросом?.. Но с чего бы им бояться, ведь внутри монастырских стен мать-настоятельница была сродни королеве. Единолично творила суд, назначала наказания, властвовала над сёстрами и послушницами?..

Я ела похлебку, закусывая серым хлебом, снедаемая подозрениями.

– Матерь Небесная – всепрощающая и милосердная, – кажется, Беатрис о чем-то догадалась.

Возможно, поняла по моему лицу. А возможно, и сама задавалась похожими вопросами, но не осмеливалась о них говорить.

– И каждый покаявшийся заслуживает прощения.

Смерив ее взглядом, я заставила себя кивнуть.

– Ты права, – и молча принялась доедать похлебку.

Вторая ночь оказалась лучше первой. Или же теперь я действительно была настолько измотана, что смогла заснуть, несмотря на боль и прочие неудобства. А проснувшись на рассвете, принялась воплощать свой план в реальность и попросила Беатрис помочь мне порвать вторую нательную рубашку. В одиночку я бы не справилась, сил просто не было.

Затем также благодаря Беатрис я смогла промокнуть вспухшие полосы на спине и смыть засохшую кровь.

– Отметины останутся, – с сожалением выдохнула она, стараясь как можно мягче и бережнее касаться кожи.

Если у меня не получится отсюда выбраться, мою спину будут видеть только послушницы и сестры – во время очередного наказания. Так что на шрамы мне было плевать, они ничуть меня не заботили.

– Как напоминание, – шипя всякий раз, как Беатрис задевала раны, выдохнула я.

– И покаяние, – подхватила она, и я сдержала усмешку.

Напоминание не о моем грехе, которого не существовало.

Напоминание о том, что сделала мать-настоятельница и сестры Агата и Эдмунда.

Когда Беатрис ушла, я вновь вернулась на тюфяк. Где-то на краю сознания зудела тревога: обо мне словно забыли, я почему-то ждала, что на пороге в келью кто-то непременно появится, выгонит меня на работу, упрекнет за то, что лежала уже второй день. Но никто не приходил, и от этого страх лишь усиливался.

Впрочем, когда взбудораженная Беатрис неожиданно вернулась прямо в разгар дня, я поняла, что обо мне действительно забыли, потому как появилось нечто куда более важное.

– Нам всем велели сидеть в кельях до вечерней трапезы, – поведала она встревоженным шепотом. – Говорят, войско мятежного герцога подступило к обители, и он отправил нескольких человек к матери-настоятельнице. Хочет, чтобы ему открыли ворота.