Текст книги "Стыд"

Автор книги: Виктор Строгальщиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)

– А вообще-то я свою профессию люблю и не променяю ее ни на какую другую, – с тренированной теплотой проговорил Лузгин, когда волна прошла и сникла. И стал рассказывать о том, о чем уже рассказывал не раз, привычно следуя от эпизода к эпизоду, чередуя веселое с умным, смешное с поучительным, используя живые факты как материал для беллетризованных комбинаций. Он обнаружил еще в детстве, что многое в жизни происходит не совсем так или вовсе не так, как могло бы и должно было произойти, управляй событиями умный мальчик Вова, уже тогда обладавший талантом литературной правки окружающей его действительности. Вот он и правил жизнь в рассказах, за что бывал и высмеян, и бит грубыми дворовыми реалистами, не понимавшими прелести законченных форм.

Встречи с общественностью Лузгин заканчивал обычно историей про своего старшего коллегу, с первых газетных лет хранившего все записные книжки и ведшего досье на всех людей, которых он встречал. «Память, опыт, знание жизни – вот единственная настоящая награда журналисту». И скромно умолкал, ожидая оваций. Вот и нынче он закончил в полчаса, сказанул про опыт и награду, поклонился публике и сделал шаг назад. Елагин сверился с часами и спросил, не будет ли к гостю вопросов. Солдаты на земле молчали, майор на скамейке шевелил пальцами. Лузгин решил пришпорить аудиторию и бойцовски сказал: «Давайте, я вопросов не боюсь». В толпе сидящих выросла рука, а вслед за нею и солдатик с типичным ушасто-скуластым лицом, и спросил Лузгина, считает ли он сегодняшнюю Россию действительно независимым государством и как, по его мнению, будут дальше развиваться события.

Лузгин изрядно растерялся: он ожидал вопросов в тему – встречи с великими, тайны ремесла, сплетни и слухи из мира искусства… Он глянул на майора и произнес с уважительным удивлением:

– Ну, командир, умеют ваши люди вопросы задавать!

– Это не мой, – вдруг ответил майор.

– Отставить, Храмов, – громко сказал Елагин, и солдатик растворился в капустном поле одинаковых голов.

– Нет, почему, я отвечу… – взъерошился Лузгин. – Хотя, конечно, ваш вопрос, товарищ солдат, имеет лицевую сторону и, употребим это понятие, изнанку. Начнем с лицевой…

Лузгин ораторствовал и все яснее сознавал, что и строй речи, и систему аргументов он выбрал неправильно, что с этими людьми следовало разговаривать совершенно другим языком, и ждали от него не объяснений, а ответов, что вовсе не одно и то же. Объяснить можно все. Почему, например, страна сохранила все внешние признаки независимого государства при том, что ее территория разделена на три зоны международной коллективной ответственности, «горячие точки» контролируются войсками ООН, а владельцами основных сырьевых и перерабатывающих компаний стали иностранцы – во всем мире нынче так: японцы давно уже скупили пол-Америки, но там ведь никто не бунтует, не захватывает предприятия штурмом и не палит из окон по омоновцам. Так есть ли разница? Разницы нет, если платят зарплату. Что же касается «национальной гордости великороссов», то встали вы утром, пошли чистить зубы и бриться, а из горячего крана течет холодная вода, и в тот момент вам лучше или хуже от того, входит Чечня в состав России или нет? Другое дело, сколько денег нам заплатят за Курилы: кто-то уже подсчитал, что полагается пять тысяч долларов на каждого – это же страшные бабки по нынешним временам, можно всей стране полгода не работать. И вообще, государство как таковое превращается в совершенно виртуальное понятие за пределами зоны обитания конкретного человека. Вот как следовало отвечать, если не бояться, что тебе набьют морду. Насчет морды Лузгин не боялся, но ему было жаль этих пацанов в военной форме, и он сказал под занавес: «У каждого в душе своя страна – большая или маленькая, – и вы ее защищаете. У каждого своя семья, большая или маленькая: папа, мама, брат, сестра. И пока вы их защищаете, они живы все – и большие, и маленькие. Вот что главное. С остальным, наступит время, разберемся».

Ему не хлопали. Впервые в жизни публичный говорун Лузгин был благодарен тишине.

Майор поднялся со скамейки и подошел к нему с коробкою в руках.

– Ну что, товарищи, – сказал майор, – поблагодарим Владимира Васильевича за интересную беседу. Нас ведь нечасто жалуют… Позвольте от имени солдат и офицеров…

– Майор неловко вскрыл коробку и достал оттуда новенькую кобуру с торчащим из нее вороненым затылком пистолета.

– Такой вот боевой порядок. Вы теперь человек военный, уже обстрелянный… – Лузгин изо всех сил старался не покраснеть. – Здесь вот гравировку сделали наши умельцы… Прошу принять…

Теперь солдаты дружно поднялись с земли и зааплодировали. Улыбающийся майор убрал пистолет в коробку и вручил ее Лузгину.

– Р-рота! – звучно крикнул прапорщик. – Сл-лушай команду-у!

– Как с дозагрузкой? – спросил Елагин Воропаева.

– Порядок, командир. – Воропаев протянул Лузгину широкую мясистую ладонь. – Нормально выступил, Василич, все путем. Дайте-ка мне эту игрушку, – и забрал коробку из рук слегка опешившего Лузгина. – А то еще потеряете.

– Да, огромное спасибо, – сказал Елагин тоном человека, едва не забывшего самое главное.

– Документы на подарок у меня; вернетесь в Тюмень, я помогу оформить, а то ведь отберут.

– Вам спасибо, – сказал расстроенный Лузгин. – Очень тронут. – Вот же народ, подумал он, даже поиграть не дали, в руках повертеть. – Это «Макаров»?

– «Макаров», «Макаров», – успокоил его Воропаев. Вчетвером они сели в «уазик» и поехали к воротам лагеря.

Водитель Саша прокатил по бетонке метров двести и затормозил на левой бровке. Они вышли из машины и смотрели, как от лагеря на бетонку вытягивается ротная колонна. На сей раз все эти башни и стволы, угловатая броня и толстые рифленые колеса совсем уже не представлялись Лузгину воплощением непобедимой мощи – быть может, потому, что во главе колонны уже не плыла, мельтеша траками узких гусениц, дозорная приземистая «пешка».

4

В Ишим они прибыли к ночи. Совсем уже под городом колонна часа полтора простояла на краю перепаханного поля, солдаты с мешками и ведрами бродили, согнувшись, по черноте и собирали уцелевшую после машинной уборки картошку. Лузгин сам сходил в поле и убедился, что картофелин там валялось предостаточно. Воропаев за это время слетал куда-то на бортовом «Урале», и как только вернулся, солдатам объявили сбор и построение; мешки и ведра покидали в кузова грузовиков, и колонна стала втягиваться в город.

Расположились они в центре Ишима на территории квартировавшего здесь ранее артиллерийского полка, расформированного в конце девяностых годов. Солдат накормили и развели на ночлег по казармам. Командный состав долго ужинал в отдельной комнате-столовой, каждый выпил по стакану водки, и Лузгин выпил тоже, закусив тушенкой с картошкой, охмелел и расслабился, жаждал общения, но офицеры и сержанты говорили о своем, ничем его не выделяя, никто не задавал ему почтительных вопросов, не просил что-нибудь рассказать. Лузгину стало обидно, но он успокоил себя мыслью, что, пожалуй, так оно и лучше: он стал равным, своим, его приняли, вот и не суетятся вокруг. Он спросил сидевшего напротив Воропаева, куда тот ездил на «Урале». Воропаев ткнул пальцем в толстую, набитую картошкой щеку и глубокомысленно кивнул: мол, все в порядке, все путем… Поев, закурили на воздухе, возле врытой в землю артиллерийской гильзы жуткого калибра. Лузгин поинтересовался, откуда это чудище, и кто-то ответил, что – главный калибр на линкоре, а как сюда попала гильза с корабля, за тысячи верст от ближайшего моря, объяснить никто не смог, лишь Воропаев заметил, что хороший снабженец и луну достанет с неба, если приказать.

– Я вот бывал в Новосибирске, – сказал Лузгин, закуривая снова, – там в музее ПВО интересную пушку показывали…

Пушка была огромная, ствол – с пятиэтажный дом, наш советский достойный ответ американским электронным ухищрениям. В случае вероятной атаки натовских бомбардировщиков, способных создавать непреодолимые помехи для наведения наших ракет «земля – воздух», эта пушка просто стреляла бы ядерным снарядом в зону предполагаемого нахождения врага и разносила ударной волной любой летающий объект в радиусе сорока километров. Как говорится, нет против ядерного лома электронного приема. Вокруг засмеялись невесело, и тут один из местных офицеров вдруг поддакнул Лузгину: он учился в Новосибирске, был в музее и видел эту самую пушку, только вот насчет сорока километров он не совсем уверен.

– Ну, может быть, и не сорок, – миролюбиво согласился Лузгин. – Но много, много километров.

– Да уж, – вздохнул старлей Елагин. – Где вы, Лапин? Ступайте устройте товарища. – И уже к Лузгину: – Подъем в пять, в пять тридцать завтрак. Вас проводят, отдыхайте. Спать абсолютно не хотелось, хмель быстро уходил, и Лузгин бы сейчас с удовольствием выпил еще и еще постоял, покурил, поболтал на свежем воздухе, но прапорщик Лапин уже переминался в отдалении, за краем светового круга от голой лампы на шнуре, висевшей над гильзой-пепельницей. И вскоре слегка раздраженный Лузгин уже лежал на пружинной кровати в маленькой комнате с такой же голой лампой на шнуре под потолком и читал «Жизнь Арсеньева», то есть пытался вчитаться, но получалось плохо; он опускал веки, и сразу в глазах начинал подергиваться круглый елагинский затылок, и за стеклом над капотом «уазика» качалась толстая корма передового «броника» в дымках от выхлопной трубы. У него так бывало после похода за грибами: трава и шляпки-шляпки-шляпки, до слез и рези, и никак не заснуть… Лузгин открыл глаза и снова схватился за книгу, третий том собрания сочинений, издательство «Правда», год восемьдесят восьмой, страница двести шестьдесят пятая: «У нас нет чувства своего начала и конца. И очень жаль, что мне сказали, когда именно я родился». Нечто похожее он читал в «Других берегах» у Набокова. Насколько знал Лузгин, ни Набоков, ни Бунин оружия в руки не брали, а вот Булгаков служил в белой армии, и это пошло ему в счет.

Лузгин, когда летал в Москву на утверждение, был неприятно поражен столичной чистотой, изобилием в магазинах, отсутствием на улицах бронемашин и колючей проволоки и полным, улыбчивым равнодушием столичных жителей к тому, что происходило за пределами Московской кольцевой дороги. Он выкроил время и забежал в известный журналистский кабачок на Гоголевском бульваре, где пообнимался и крепенько выпил, стал обвинительно рассказывать про зону и добился лишь сочувственных мычаний между рюмками, а один, в бороде потомственного либерала, спросил его: «Сам видел или с чужих слов вещаешь?» После обмена Чечни на долги в Москве ничего не взрывалось. А разве не так было в Тюмени всего лишь несколько лет назад, когда и война на юге, и война на Кавказе, и новая война на Балканах для большинства тамошних жителей оставались только картинками в телевизоре и поводом для разговоров, и если бы не телевизор (газеты давно уж никто не читал, разве что местные), войны бы не существовало вовсе. От пьянства на дорогах в год погибало больше, чем в Чечне… И даже принятие думой продавленного Западом закона об охране инвестиций – иначе санкции, блокада экспорта – поначалу все восприняли нормально, и лишь когда американский армейский спецназ высадился в Нижневартовске и вместе с нашими омоновцами взял штурмом захваченное профсоюзом здание нефтяной компании (спецназ лишь командовал, друг в друга стреляли свои), все ахнули и забурлили, пошли первые митинги «Русской России», и вот чем все закончилось.

«Сам видел или с чужих слов вещаешь?..» Многое Лузгин действительно видел сам, но главного не видел и вот решил наконец посмотреть. Если хочешь быть объективным, если искренне желаешь увидеть и понять… «Что увидеть, что понять?» – спросил себя Лузгин. Как люди убивают людей? Выстрели сегодня те психи не в «пешку», а в «уазик», то разве он успел бы хоть что-нибудь понять, прежде чем его, Лузгина, разорвало бы в клочья гранатой?

Дверь потихоньку, без стука отворилась, и в комнату сначала заглянул, а после весь проник со шкодливым видом Воропаев. Правая рука его была глубоко засунута за левую полу расстегнутого бушлата, и будь он наемным убийцей, он бы извлек сейчас оттуда пистолет, но Коля-младшой был просто отличным парнем: он вытащил бутылку и сел напротив – на кровать, стараясь не слишком скрипеть пружинами.

– Я смотрю, вы не спите, Василич, – в голос, не таясь, произнес Воропаев. – Как насчет грамульки перед сном?

– Всегда, – радостно отозвался Лузгин. Коля поставил бутылку на тумбочку, достал из карманов бушлата пару мутного вида стаканов.

– Подъем перенесли на час, – сказал Воропаев, разливая водку и объясняя свой визит. – В темноте все равно не пойдем, пусть хоть пацаны выспятся нормально… Ну что, Василич, с крещением вас – в смысле, с боевым.

– Да ну тебя, Коля, – скривился Лузгин, поднимая стакан. – Грешно смеяться над старым больным человеком. – И выпил. Воропаев тоже выпил, хлопнул себя по лбу и вытащил из кармана сверточек с закуской: два ломтя хлеба с полосками желтого сала.

– Не, ты зря, Василич, – с набитым ртом и уже переходя на «ты» серьезно сказал Воропаев. – Сколько раз ходили первый раз в самом начале машину потеряли.

– Это я невезучий.

– Сплюнь, сплюнь! – сурово приказал ему Коля-младшой.

– Извини, это ничего, что я вас на «ты» называю?

– Валяй, – небрежно разрешил Лузгин и сказал: – Тьфу-тьфу-тьфу… А вообще бывало?

– Что бывало?

– Ну, с машинами…

– А как же, – простенько ответил Воропаев и добавил, наливая, что на марше их не жгли ни разу, а вот на блокпостах сгорели две машины и еще одну пришлось бросить: салага-водитель двигун запорол, застряв весной в раскисшем поле под деревней Казанлык.

– А летом, во время боев?

– Ну, там отдельный счет… За вас, Василич.

– За нас, Коля, за нас… Уф-ф… Тяжело было летом? – спросил Лузгин, вытирая запястьем скользкие губы.

– Да веселого мало… – Воропаев достал сигареты. – У меня случай был. Идем колонной, дорога полевая и два пригорка слева – справа. И, как назло, как раз между пригорками «Урал» заглох. Я на «пешке» замыкающей, люди – на броне, командую водителю: «Слева обходи!». Тот стал обходить и круто забрал, лезет вверх и лезет, «пешка» уже боком стоит. Ну, думаю, сейчас! Дал команду: «К машине!». Пацаны кто куда. И точно: еще метров пять проехал и набок, через башню, блин, два раза перевернулся и прямо в борт «Уралу». У того от удара оба моста снесло, бросить пришлось. А «пешка» ровно на гусеницы встала и ползет дальше вперед, даже двигун не заглох. Вот так вот бывает, Василич. Безо всяких «духов» мог людей угробить на ровном месте.

– Ну да, на ровном, – сказал Лузгин, и оба рассмеялись. Лузгин тоже закурил и стал оглядываться в поисках пепельницы, но Воропаев махнул ладонью: давай, мол, на пол, потом уберут, а в подтверждение бросил окурок и растер его ботинком.

– Утром, значит, Василич, делаем так… – Воропаев стал объяснять, что утром они пойдут тремя группами, повзводно, Елагин со своими прямо на Казанку, Воропаев левее, а прапорщик Лапин – правее главного шоссе, вот так вот веером, по три машины в группе, на каждую группу по три блокпоста, там до вечера сдача-прием, они остаются, а сдавшая дежурство рота возвращается в Ишим, тут ночевка-заправка и утром послезавтра на Тюмень.

– Я с ними, что ли? – спросил Лузгин.

– А как же? – удивился Воропаев. – Нам сказали: вас сюда и сразу обратно.

– Неправильно вам сказали, – Лузгин старался говорить спокойно и уверенно. – Туда и обратно, но с вами, Коля, с вами.

– Ну, не знаю, – заворчал Коля-младшой. – Нам сказали так…

– А ты сам подумай, – предложил ему Лузгин. – Если просто туда и обратно, то о чем мне писать? – И дожал еще, дожал, хотя и не хотел пугать младшого, но пришлось. – О чем писать-то? Как вы на марше с «пешкой» лопухнулись? Как ваш старлей без оружия бросился «пешку» спасать? Да это так я говорю, к примеру, – замахал примирительно сигаретой Лузгин, заметив темнеющий взгляд Воропаева. – Ничего такого я писать не собираюсь, я же не сволочь какая-то, Коля, но и ты меня пойми: возвращаюсь в Тюмень, а матерьяла-то нету! Зачем катался, спрашивается…

– Это вы с Елагиным решайте, – сказал Коля-младшой. – Вот завтра с ним поедете, вот завтра и решайте.

– Я бы лучше с вами поехал.

– Да я разве против? Командир так решил. Он же за вас лично отвечает. А так-то… ради бога… А можно вопрос, Василич?

– Валяй вопрос, – сказал Лузгин. Воропаев снова взял в ладонь бутылку и спросил как бы между делом:

– Вы о чем вообще писать-то собираетесь? У вас задание какое или так?

– Что, старлей забеспокоился? – вкрадчиво проговорил Лузгин. – Это он вас на разведку с бутылкой послал, а? Колитесь, Коленька, колитесь…

Воропаев молчал, вытряхивая капли над стаканами, ужасно занятый этим ответственным делом, потом сказал:

– Почему, я сам, смотрю – окно горит…

– Не любите прессу, не любите писак?

– Ну почему… – пожал плечами Воропаев. – Мы в роте-то еще ни одного не видели…

– Но все равно не любите? Отвечайте честно, Коля, врать вы не умеете.

Воропаев приподнял стакан, улыбнулся сжатыми губами и помотал головой.

– Потому что неправду пишут?

Не разлепляя губ, Воропаев качнул головой сверху вниз.

– Так нам и надо, – легко подытожил Лузгин. – Выпьем, Коля, за прессу… «Трое суток шагать… С лейкой и блокнотом, а то и с минометом…» Или огнеметом?

– Не обижайся, Василич, – сказал Воропаев. – Я ведь так, в общем.

– Все мы в общем, и даже где-то в целом.

Хлеб был хороший, с хрустящей корочкой, а сало старое, с прожилками, вязло на зубах. Лузгин проглотил его не без труда и сказал, глядя в нос Воропаеву:

– Нет никакого задания, Коля. Просто хреново мне стало, вот я и поехал. Понимаешь?

– Понимаю, – сказал Воропаев, и Лузгин ему ни на грош не поверил.

– Гак что передай Елагину, пусть не волнуется.

– Да он и не спрашивал…

– Коля, не ври, я же вижу. Я же, блин, инженер человеческих душ.

– Все обижаешься, Василич? Зря-а… Мы же это не со зла…

– Ага, проговорился! «Мы»! Ну тебя на хрен, Коля. Вконец ты, брат, запутался. – Он потянулся и шлепнул Воропаева по крепкому плечу.

Лузгин был пьян, но пьян незадиристо, мягко, и Коленька-младшой, огромный зеленый сопляк, ни черта еще не понимавший ни в жизни, ни в людях, как-то уловил этот лузгинский сентиментальный настрой и сам расслабился, обмяк на соседней кровати и даже намекнул, что может сбегать, это близко, но Лузгин отказался с недоступной для зелени мудростью старого волка, хранящего себя и молодняк к завтрашней славной охоте. Уже потом, когда Воропаев ушел, Лузгин свалился на подушку и понял, что Акела промахнулся с дозой – голова плыла, сало норовило выбраться наружу… Он вновь подумал: куда же все-таки гонял на бортовом «Урале» Воропаев? За водкой, что ли? Так ее и в Ишиме должно быть навалом! Разные мысли и версии еще побродили в его нетрезвой голове, но побродили недолго.

Утром было холодно, промозгло, подъем сыграли еще затемно, Воропаев заглянул к нему и повел завтракать. Ели кашу, пили чай, и оба отводили взгляд, понимая, что ночью на винных парах нагородили лишнего. Лузгин от неловкости и досады на себя даже не стал отпрашиваться у Елагина в воропаевскую группу и вообще вел себя сдержанно, немногословно, как и должен вести себя облеченный полномочиями официальный наблюдатель, разве что блокнот не вытаскивал, чтобы брать на карандаш недостатки. Водители подтягивали «броники» к воротам, выстраивали их на влажном асфальте привычной колонной – нос в корму, нос в корму, – солдатики курили в отдалении у бетонного забора, пока не появился прапорщик Лапин и не зарычал построение.

К нему подошел Воропаев, стал прощаться. Лузгин не сразу понял почему, но вслед за Воропаевым явились старший лейтенант Елагин и с ним еще один старлей, такой же невысокий и худощавый, только с густыми черными усами под мальчишеским носом, и Елагин представил усатого: командир сменяемой роты, с ним вместе Лузгин и отправится обратной дорогой в Тюмень.

– Очень рад, – сказал Лузгин. – Ас вами, Алексей, я бы хотел поговорить отдельно.

– Поговорим, – сказал Елагин.

Уже почти совсем рассвело, когда они выехали из ворот на ишимскую улицу Ленина. На этот раз все экипажи были на броне, а Лузгин опять сидел в «уазике» на заднем сиденье, только рядом не было Коли-младшого. Это что же такое, возмущался Лузгин, так ни разу и не прокачусь в настоящей боевой машине? Мало в жизни он на «козлике» попрыгал? Да в тыщу раз больше, чем эти вояки. В те же Ишим и Казанку он каждую осень возил телегруппу снимать комсомольско-молодежные бригады на уборке урожая, по восемьсот километров за командировку наматывал, этот «уазик» трясучий ему все печенки отбил… Но нет, просить не буду, решил Лузгин, они ко мне так, ну и я к ним соответственно. Накатаюсь еще на броне, если вздумается; вернусь и попрошусь к соновцам – те прессу любят, обожают выставляться…

Он так и не заметил, когда колонна разделилась. На выезде из города, когда медленно проезжали блокпост с зарытыми по башню двумя танками справа и слева от шоссе, он оглянулся и насчитал только три «броника» и еще «козел» усатого старлея. Ну вот и прощай, Воропаев, может статься, никогда в жизни больше не увидимся, и водки не попьем, и по душам не поболтаем. Воропаев ему нравился куда больше зашнурованного Елагина, хотя и Коля скрытничал, недоговаривал чего-то, а сам пытался вынюхать про спецзадание Лузгина, банальным образом споив корреспондента. Но не вышло, Коленька, зелен ты еще тягаться, сам уполз, за стеночку держась, а я про тот «Урал» все равно узнаю или догадаюсь, я догадливый. Вначале догадливый, потом просто гадливый, а затем уж после-гадливый.

– Вы о чем поговорить хотели, Владимир Васильевич? – спросил его старлей, не оборачиваясь.

Лузгин помолчал для важности и произнес небрежным голосом:

– Вам Воропаев передал содержание нашего с ним вчерашнего разговора?

– В общих чертах, – ответил Елагин.

– Тогда расставим, так сказать, акценты. – Лузгин лаконично и внятно перечислил причины, не позволяющие ему покинуть роту в данный конкретный момент. Елагин слушал и качал своим круглым затылком; выслушав неотразимые лузгинские доводы, ответил с оскорбительной краткостью, что у него приказ и он этот приказ выполнит.

– Кто приказал? – резко бросил Лузгин. – Назовите должность и фамилию.

– Майор Петров, начштаба полка.

– Петров, Сидоров… Не знаю такого! У меня предписание от полковника Марченко. Свяжитесь с ним, свяжитесь с комендатурой.

– Не имею таких полномочий, – спокойно ответил старлей. – Вы не сердитесь, Владимир Васильевич. Здесь армия, у меня приказ начальства, и по-другому здесь не будет. Вернетесь в Тюмень – можете обжаловать мои действия.

– Да ладно, командир! – сказал водитель Саша. – Да пусть побудет, если хочется.

– Разговорчики в строю! – сказал Елагин и обернулся назад, положил локоть на спинку сиденья. – У нас еще целый день впереди. Все увидите, со всеми побеседуете, с местными жителями повстречаетесь… Будет у вас материал, будет, Владимир Васильевич, не беспокойтесь. И бумагу вам напишем благодарственную.

– За что? За что бумагу-то?

– Ну… за беседу… за проявленное внимание… Да и под обстрелом побывали, вели себя достойно…

– Может, еще и к медальке представите? – злорадно поинтересовался Лузгин.

– А что, медальку хочется? – с открытым вызовом спросил старлей Елагин, и Лузгин смешался, а потом послал старлея на три буквы и добавил, что щас как треснет юнца-наглеца по затылку, и Елагин сказал: «О-ей-ей» – и прикрыл голову ладонями, а водитель сказал: «Ну ты, батя, даешь, хуже «духов» напугал, чисто конкретно; может, оставим батю, а?»

– Простите, не могу, – сказал Елагин.

– Ну и черт с вами, – сказал Лузгин. – Обойдемся, не гордые.

– Во, батя, глянь, – сказал водитель Саша и показал подбородком налево.

Там, в стороне, на открывшемся за редким лесом просторном черном поле, торчали три бугра – два округлых и один плоский; Лузгин всмотрелся и увидел, что это танки, причем один без башни, и ужаснулся, осознав, как близко к городу они подобрались недавним летом. На поле щетинилась свежая стерня, и Лузгин представил себе, как петляли здесь, наверное, комбайны, обкашивая хлеб вокруг этих зловещих памятников.

– У нас в Чечне вот было, – сказал водитель Саша, глядя на дорогу, – молодой в танке подорвался. Полез за чем-то и гранату уронил. Нет бы выскочил, а он давай искать. Ну, и когда рвануло, он, видно, прямо на ней лежал. Боезапас не сдетонировал, но молодого, конечно, по стенкам размазало. Мыть же надо, ну, куски там доставать. Нас строят и говорят: кто вымоет – отпуск на родину. Хренушки! Комбат орет, а мы стоим. Потом один, значит, намылился. Ну, ему там тряпки, ведра принесли… Он на башню-то залез, фонариком вниз светит и заглядывает. И тут вдруг выпрямляется и как гребнется оттуда башкой об железо. Его в санчасть, комбат тут совсем озверел…

– Ну и что, вымыли? – перебил его Елагин.

– Да вымыли, конечно, куда деваться-то. Это ж поначалу было, до боев, потом привыкли.

– Так вы, Саша, в танковых служили? – спросил Лузгин, чтоб не молчать.

– Не, не совсем, – ответил Саша и дальше пояснять не стал.

Они опять втянулись в лес, и Лузгин стал смотреть сквозь деревья, и ему мерещилось, будто там, за стробоскопом проплывающих мимо серых и коричневых стволов – ближние быстро, а дальние медленно, – он угадывает, видит темные силуэты сгоревших грузовиков из разбитой партизанами «духовской» колонны, о которой ему рассказывал Воропаев.

Впереди показался райцентр – село Казанское, или Казанка по-местному, где Лузгин любил бывать в репортерской молодости. После съемок он ездил с парнями из райкома комсомола на охоту и рыбалку. Как-то в сентябре они развели ночной костер на большом лугу возле речки, и второй секретарь Славка Дякин ушел в темноту с двустволкой, а они, оставшиеся, чистили картошку и грели воду в ведре на костре. Невидимый Дякин стрелял оглушительно, а Лузгин считал уток по выстрелам, получалось много. Картошку чистить перестали, а то утки не влезут в ведро, и тут услышали, как Дякин шаркает ногами по траве. Они вскочили, стали вглядываться на звук. В свете костра нарисовался Дякин, бросил на землю большого чирка. Когда добычу ощипали, осталась цыпочка размером с лузгинский кулак. Половину воды из ведра они слили, бросили туда картошку и чирка, в итоге вышло по миске жиденького супчика, слегка подванивавшего дичиной, и Лузгин сказал Дякину: «Дай хоть пострелять по бутылкам», а Дякин сказал, что патроны кончились, самому лень было набивать, стащил немного у отца и все извел за час у речки, утки-то в воду попадали, ни хрена не достать без собаки, один чирок несчастный шлепнулся на берег. Тут все сразу загалдели: ну, конечно, двадцать уток, и все в речку, стрелять уметь надо, снайпер хренов, лучше бы ружье водителю отдал… Весело было. И вроде недавно совсем, а где теперь Дякин, где теперь все, самому Лузгину пять раз чихнуть до пенсии осталось. С ума сойти – жизнь кончилась.

Лузгин иногда принимался считать. Вот мне уже тридцать, и столько же, как минимум, еще впереди и даже чуть больше. В сорок лет так считать уже было неловко, и он придумал другую схему: отбросим детство, возьмем осознанную жизнь – впереди ее, осознанной, опять же получалось больше. В пятьдесят он принялся выдумывать новую систему отсчета, но обмануть себя уже никак не получалось, он сдался и перестал заглядывать вперед, решив, что надо научиться жить сегодня. И как только он это решил, убегание жизни замедлилось. Секрет оказался прост: когда от завтрашнего дня ничего не ждешь, то никуда и не торопишься. Это как на реке по течению: зачем подгонять себя, работать веслами, если там, за поворотом, впереди… В общем, пять чихов до пенсии.

Первый блокпост был у въезда в поселок. Брустверы из набитых мешков по бокам шоссе, бетонные блоки на дорожном полотне, расставленные в шахматном порядке, и башенка вкопанного «броника». Как по дурному сценарию, начал накрапывать дождь, выбивал тупую дробь по брезентовой крыше «уазика». Елагин и чужой старлей уже стояли на дороге и курили. Лузгин подумал было выйти поразмяться, но водитель Саша тормознул его: «Сиди, Василич, не хрен мокнуть, сейчас дальше поедем». И действительно, почти бегом вернулся в машину Елагин, сильно хлопнул дверцей – звук был сухой, железный, без объема, не как у легковых машин, военный был звук, отметил Лузгин, – и они газанули вперед, проскочили Казанское, никого не встретив на дороге. Лузгин увидел и вспомнил старую двухэтажную гостиницу, где славно куролесили когда-то с комсомолками, пели и гуляли до утра, но по-серьезному не обломилось никому, вот стервы деревенские… Блокпост на выезде они и вовсе прошли без остановки, Елагин только козырнул в окно, и Лузгин, оглянувшись, в стеклянную узкую прорезь увидел такие же мешки, бетонные глыбы и единственный «броник», качавшийся теперь в хвосте командирской машины. Поля за Казанкой сразу сделались шире, и Лузгин представил с высоты, как ползут по пустынной дороге две букашки, брезентовая и стальная, и подумал невесело: как же быстро растворила в себе эта безмерная земля их броневое моторное воинство, еще вчера, у моста через реку Пышму, казавшееся столь внушительным.

– Далеко еще? – спросил он Елагина.

– Не очень, – ответил старлей и достал из командирской сумки квадратом сложенную карту. – Вот шоссе на Петропавловск, по которому мы едем. Вот Ильинка, довольно большое село на шоссе, а за ним вот деревенька Казанлык. Здесь наш последний блокпост. Или первый, если смотреть оттуда.

«Оттуда» было заграницей, до которой от блокпоста по карте оставалось всего лишь полногтя. Название деревни «Казанлык» кто-то написал чернилами поверх типографского шрифта, вся нижняя часть карты синела такими исправлениями, и Лузгину не нужно было спрашивать – почему. Эпидемия переназваний прокатилась по югу буферной зоны еще год назад, в пресс-релизах ооновской службы этот процесс был наречен пробуждением национального самосознания коренных народностей Сибири. Доходило до нелепого: в совершенно русскую по жителям с незапамятных уже времен деревню приезжал наряд эсфоровцев с некими представителями и оглашал, что решением танзимата, заседавшего в бывшем здании областного Дома советов, населенному пункту такому-то возвращается его историческое название. Лузгин однажды сочинил юмореску по этому поводу, ее отказались печатать, сославшись на незыблемые правила политкорректности. Ну, Казанлык так Казанлык, решил Лузгин. Посмотрим, что это такое…

– Пограничники с вами стоят? – спросил он, демонстрируя знание дела.